По грибы

Страшные мысли пронеслись в голове буквально за секунду, и общим знаменателем мелькнуло краткое и трагическое: «Не уберёг» Крозенко кинулся к несчастному Иванычу так, что, когда падал на колени, аж по траве проехал, и схватил его за плечо, и зачастил: - Что с тобой? Сердце? Ещё чего? Вань, не молчи, Бога ради! Ты меня слышишь? Ты не отключаешься? Что происходит? Тошнит? Голова болит? - Н-нет, - промычал тот, - просто кишки крутит ужасно... - И всё? - И всё... как будто этого мало, - жалобно огрызнулся Иваныч. Родионыч немножко расслабился и воскликнул: - Напробовался, значит! Дегустатор хренов! На грибы Крозенко всё-таки не грешил – он изучил тему от и до, имел огромный опыт, всегда был придирчив при сборе – потому и был абсолютно уверен, что поганок у него в корзине нет и быть не может. Даже сейчас, выбирая что запечь, он каждый гриб подносил к свету и повторно осматривал. Уже было хорошо, что поганки как причина отравления исключались. Оставались ягоды. - Быстро признавайся, что ты там без меня ел! Переводя дух, Иваныч перечислял: - Малины немножко... и ежевики... и черники пару штук... до ужина... Всё это звучало безопасно, не стало б от этих невинных ягод так корёжить. - ...и бузины, - присовокупил Иван Иваныч. А вот это уже наводило на мысли. - Какой такой бузины, ты что, она ж ядовитая! Обалдел вообще?! - Чёрной, - выдохнул Иваныч. – Ядовита ж красная... а из чёрной в Англии даже напиток традиционный делают... - Далась тебе и эта бузина, и эта Англия! – в сердцах воскликнул Родионыч. - Ну, я и её в детстве ел... - Ты б ещё царя Гороха вспомнил! «В детстве»! А потом-то за всю жизнь нет, небось? - Нет... - Ну ясно! Вспоминай, как ягоды и листья выглядели! Выслушав сбивчивое описание и опять успев передумать кучу всяких ужасов, Крозенко шумно выдохнул: - Ой, блять, Иванушка-дурачок... Это ж крушина была! Крушина! Он испытал грандиозное облегчение: угрожающая жизни интоксикация его приятелю не грозила, всего лишь несварение желудка. - Короче, я... - Жив будешь, не помрёшь! – объявил Родионыч. - Но по кустам побегаешь – или поползаешь, по самочувствию! А когда ты её ел-то, кстати? - Да давно уже, днём ещё... - Ну правильно, у неё отложенный эффект, часов так восемь-десять – аккурат к ночи и приключения подоспели. Вот умеешь ты дать просраться всем окружающим, - с досады плюнул Федя, - а в первую очередь себе. И салфетки все, как назло, спалили, а лопухи тут не растут... В ответ прозвучал покаянный не то вздох, не то стон. - А таблетки у тебя есть, горемыка? - Да какие таблетки... - Ой, дурак, ты вообще в адекват придёшь когда-нибудь? – закатил глаза Крозенко. - В твоём возрасте уже пора постоянно при себе аптечку иметь! - Вот не надо за возраст, - сварливо отозвался Францев. - Особенно за психологический, - буркнул Родионыч. – Ладно, погодь, у меня вроде газетка была припрятана. Он и в самом деле долго копался и выудил из рюкзака наполовину раздёрганную газету, о которой перед тем благополучно забыл, иначе именно её пустил бы в костёр. Это было университетское периодическое издание, на которое подписывались в добровольно-принудительном порядке. В основном там была всякая «вода» и бравурные новостишки из жизни вуза. Можно было возмутиться тем, что преподавательский состав заставляют подписываться на такую хрень, но хозяйственный Фёдор Родионыч отметил, что лишняя газета в доме – на самом деле вовсе не лишняя: ею можно растапливать котёл, или заворачивать картофельные очистки, или во время походов на природу использовать вместо скатерти – тут он действительно обладал вкусами и требованиями гораздо попроще, чем его товарищ, а тот пользовался случаем пошутить, что тот реально ведёт себя, как классический советский алкаш и вообще демонстрирует дурные манеры – зато сейчас настал момент истины, и Иваныч должен был быть благодарен, что в глуши у Родионыча нашёлся такой прекрасный предмет, напоминающий о цивилизации. И сколь низменному назначению ни послужила бы сейчас университетская периодика, но она должна была очень выручить. А пока что Фёдор Родионыч занялся тем, что начал постепенно разгибать Ивана Иваныча из позы буквы зю. Для этого пришлось потрудиться. Сначала он начал наглаживать Францева, как кота, по голове, спине и плечам. Когда тот немного обмяк и прекратил завязываться в морской узел, аккуратно перевернул его на спину, хоть и с новыми охами, подложил ему под голову рюкзак и принялся гладить ему живот мерными круговыми движениями. При этом Родионыч отметил, что, несмотря на нервы и всю тупость ситуации, занятие это не лишено некоторой приятности – Иваныч был мягонький и тёплый. А ещё с ним иногда было так приятно обниматься, например, на праздники во время сердечных поздравлений, когда ими обоими владели по-настоящему сердечные чувства, лишённые вечного настроя взаимных подколок и препирательств, хоть они и происходили практически понарошку... Но не суждено было Фёдору Родионычу отдаться во власть сомнительной сентиментальности. Иван Иваныч внезапно подхватился с дивной резвостью, будто не он тут недавно помирал и корчился в конвульсиях, и с треском ломанул в кусты. «Сработало», - сдержанно отметил Крозенко. Из зарослей какое-то время доносилось шебуршение и вздохи. Потом раздался слабый голос: - Федя... ну, где там твоя пресса... Родионыч подошёл и сунул тщательно и любовно размятый лист газеты сквозь ветки и листву. Когда Иваныч таки вышел из адских кущей, то перетащил рюкзак поближе к груде еловых ветвей и на них и рухнул. «Соображает, уже хорошо», - подумал Крозенко. Затем процедура терапевтической глажки повторилась. И ещё раз, и ещё. Как ни крути, требовалось немало циклов для того, чтобы Францев начал приходить в себя и избавился от последствий необдуманных пищевых экспериментов. Фёдор Родионыч озабоченно подумал, что этак у него и рука скоро устанет гладить, всё-таки при роскошной фигуре Ивана Иваныча площадь воздействия была очень уж велика, соответственно, и амплитуда движений. В очередной раз Иваныч уже не метнулся пулей, но нехотя поплёлся в чащу. Родионыч подкинул в костёр жидкую охапочку хвороста и, вороша его, думал: «Скорей бы уже ты там всё порешал...» Газета была благополучно отдана на растерзание, и потому, кроме других звуков, регулярно слышалось шуршание и рваньё бумаги. Всё шло по плану, насколько оно могло идти и насколько сейчас вообще было уместно слово «план». Вот только в один момент Иваныч уж слишком закопался. С одной стороны, он мог просто засомневаться в своём самочувствии и прислушиваться к себе: отпустило или нет? Но вслед за затишьем послышался шум, да притом уж слишком громкий. Фёдор Родионыч даже не выдержал и крикнул: - Ну что ты там? Или тебе дикие звери жопу откусили? Ой, лучше б он и голоса не подавал. Потому что возня в кустах усилилась, раздался нечеловеческий вопль, и вдруг мимо него пронёсся незарегистрированный ураган – в котором с трудом, но можно было опознать Иваныча. В то же время в кустах послышался треск, и Родионыч под властью рефлекторного порыва кинулся в темень, туда, куда нёсся его товарищ и подопечный. Костёр так и оставался затухать на поляне. Крозенко мчался, не разбирая дороги, даже не в силах крикнуть. Он только смутно уловил, что звуки переместились куда-то снизу вверх, но это могло и показаться. Он с трудом затормозил и с колотящимся сердцем стал тыкаться и мыкаться, пытаясь найти дорогу назад. Отдышавшись, наконец, прокричал: - Вань! Ты где? - Тут я! – послышалось в некотором отдалении и всё равно как будто из нездешних мест. - Где?! - Да тут! Не ори! Оно может вернуться! - Что «оно»? - Не ори, я сказал! Голос ниоткуда понизился почти до театрального шёпота. С горем пополам Фёдор Родионыч определил источник звука и потрясённо выдал: - Ты что, наверху?! - Ага... Родионычу очень не хотелось думать, что его товарищ отдал Богу душу и обращается к нему с небес. Впрочем, против этого говорил скрип ветвей кривой ветвистой сосёнки. - Как ты туда залез?! - Какая разница! Мне бы спуститься! А, нет, лучше лезь ко мне... Оно же там? Предложение было сомнительное, потому что до Фёдора Родионыча донёсся угрожающий треск ветки и сдержанное: «Господи...» - Откуда я знаю? – тоже яростно шепча, переспросил Крозенко. – Кто, что «оно»?! Да объясни ты! Вместо этого сначала послышался шум: Иваныч старался как можно более аккуратно слезть с дерева. Вот только это ему не удалось: с кратким «Ой!» снова затрещали ветки и послышался звук падения – как куль с мукой, Иван Иваныч приложился о землю. И снова Фёдор Родионыч кинулся к нему; он даже от страха вспомнил, что фонарик у него не только в телефоне, но – слабенький, хиленький – в навороченной зажигалке. Её-то он и выдрал из кармана. - Да не свети мне в рожу! – поморщился Иваныч, садясь на мху и отряхиваясь. – Я как будто на допросе! - Допрос тебе дома Женя устроит! – прорычал Родионыч, мысленно крестясь и до сих пор ничего не понимая. - Тебе тоже! Вместе с Соней! Какая разница! Меня тут только что чуть не съели! И, это... давай-ка мотать отсюда. - Да что случилось-то хоть?! Шустро пятясь всё дальше от поляны и утягивая за собой обалдевшего Фёдора Родионыча, Иван Иваныч вполголоса объяснял, что произошло. ...К тому времени ему уже ощутимо полегчало: несмотря на слабость, нутро уже не пронзало, как ножами. Иваныч очень надеялся, что это последний такой поход – ему уже изрядно надоело мотаться в кусты. Он решил, что лучше оттуда и не вылезать какое-то время на случай, если снова запоздало скрутит. Так он и сидел и прислушивался к ощущениям – но услышал совсем другое. Сначала подумал: показалось. Однако всё ближе раздавался шелест хвои и листвы, треск сучьев и тяжёлая поступь. А луна как раз зашла за облако, так что всё это в кромешной тьме. Сомнений быть не могло. Прямо к полянке пробирался кто-то большой и, очевидно, страшный. Иваныч как был, так и замер на корточках. Лишь через пару секунд до него дошло, что лучше бы плавненько, тихонечко встать и одеться, чтоб ретироваться. Но вместе с холодным потом накатила другая, гадкая, крамольная мысль: а что, если он впустую тут пытается подготовиться, а в нужный миг даже пикнуть не успеет?!.. Для мгновенных вычислений и прикидок мыслительная оперативка у Иваныча была слабовата – но сейчас мозг его молнией пронзили с десяток мыслей, образов и воспоминаний. Сегодня Ростов-старший словно нехотя, слегка помявшись, упоминал об аномальной зоне. Косвенно угадывалось: он списывает это всё на не до конца изученные, но в будущем объяснимые факты – дескать, станет ясно, почему человек в определённой географической точке непременно теряет ориентацию. Но за его словами крылись и другие байки, что ходили между дачниками «Фрегата». Фёдор Родионыч сегодня поминал лешего. Разумеется, фигурально, думалось в тот момент. Но некоторые записные поселковые мистики, обсуждая северо-западный лес, вроде бы и не всерьёз, играя, но с загадочным видом качали головой и приглушённым голосом говорили, что «что-то такое там есть». Какое «такое», никто не уточнял. Кто-то говорил, что «просто у места такая энергетика», она-то и сбивает с толку и, по итогу, с пути. Эта теория немного перекликалась с тем, что говорил Ростов-старший, всё из той же серии: энергетика, силовые поля, эманации... Но кто-то упоминал о «некой сущности» - невидимой, нематериальной, но явно могущей навредить. Наконец, припоминались и классические образы: достающий до вершин деревьев старик-великан со спутанной, полной лесного мусора длинной бородой, притом наделённый зеленовато-серой кожей и светящимися в ночи глазами. Иваныч уже почти готов был увидеть эти два страшных зелёных огня. Но память услужливо подкинула и вовсе, как выражался Крозенко, «всратую» местную страшилку в духе Рен-ТВ: что в самой глубине леса находится заброшенная военная лаборатория, где создавали новый вид биологического оружия. А именно – генетики вывели неведому зверушку, которая, по замыслу, должна была сеять ужас и панику в рядах противника. Коллективный разум почему-то решил, что это гигантский медведь – вероятно, из-за того, что это животное всегда у клятого Запада (ну, а кто ж ещё может быть ворогом?) плотно ассоциировалось с Россией и Советами. Самое интересное, что этот зверь должен был подавлять не только сугубо животной мощью и размерами: его не брали ни пули, ни гранаты, по слухам, он вообще был способен прогрызать танковую броню. Как такое было возможно? А кто его знает, «есть многое на свете, друг Горацио...». Ограничивались всё теми же многозначительными взглядами и перешёптываниями. Но главное, когда Советский Союз развалился, всё пришло в упадок, а тварь, как говорили, выбралась на свободу и теперь бродила по лесам. Недаром в лесном массиве находили уже несколько трупов – вопреки утверждениям Ростова – и все они были чудовищно обезображены и растерзаны. Фотографии и иные материалы вполне ожидаемо отсутствовали, потому что на проекте до сих пор лежал гриф секретности. И вообще, если посудить с точки зрения обывательского здравого смысла, зачем властям засвечивать подобные чрезвычайные происшествия? Ясно же, что есть дела поважнее: коррупционные схемы, геополитические игрища. А что в Ленобласти жрут людей, это же бросает тень на сильных мира сего. К тому же, ведь надо столько ресурсов потратить, чтобы в каких-то местных лесах найти то, не знаю, что – да ещё и с ним расправиться, особенно с учётом того, что это «нечто» практически неубиваемое. Особенно смелые предположения гласили, что жуткому мутанту свойствен психокинез и чуть ли нет телепатия, что он способен на расстоянии гипнотизировать заблудившихся путников, чтобы они шли прямо к ней в лапы – вот тебе и леший... Более – хотя и ненамного – скептично настроенные конспирологи полагали, что сам зверь паранормальными способностями не обладает. Зато вокруг лаборатории понаставлены особые, притом до сих пор функционирующие, вышки, испускающие особое психическое облучение – и вот оно-то и действует на тех, кто решит сунуться в заповедную, «режимную» чащу. Разумеется, при свете дня всё это казалось бредом: как говорится, что курили авторы теории? Но в жутком ночном лесу, полном шорохами, холодном, незнакомом, после стольких невзгод, все эти дикие слухи обретали совсем иную силу воздействия... Иван Иваныч замер, невольно думая, что это и его ослабляет и приковывает к месту неведомое излучение, откуда б оно ни исходило. И тут луна вышла из-за туч и своим ледяным, беспощадным белым сиянием высветила всё, как в операционной или как в морге. Меж кустов просунулась огромная медвежья морда, и фосфорически взблеснули глаза. Тут Иваныч заорал так, что не узнал собственного голоса, и кинулся наутёк. Никогда ещё он так быстро не бегал. Даже на заре туманной юности, когда нормативы в школе сдавал на троечку – зато теперь, казалось, мог бы поставить даже олимпийский рекорд – и куда там делись какие недомогания?! Как очутился на дереве, он не помнил от слова «совсем». И, разумеется, в состоянии шока не сознавал, что жуткий треск, сопровождающий звериный бег, не несётся за ним по пятам, а слышится уже в прямо противоположном направлении. ...Теперь Федя и сам осознавал, что ему не помешал бы пузырёк валерьянки или хотя бы сигаретка – так-то он, увлёкшись, о куреве весь день не вспоминал. А пока что, слегка спотыкаясь от нервяка, он терпеливо объяснял, что всё произошло весьма хорошо и удачно. Потому что медведи – а уже не было сомнений, что Иванычу встретилось всё-таки обычный, а не мифический лабораторный – животные хоть и грозные, но достаточно боязливые и осторожные, и не обязательно кидаются на человека, и можно их успешно отогнать. А именно, они ужасно не любят всё новое и непонятное и могут впасть в панику, а уж тогда их действия могут разниться. И, вообще-то, Иван Иваныч сделал всё для того, чтобы зверюга на него напала, потому что не стоит ни орать, ни убегать – но, видно, ему попался зверь исключительно трусливый, и потому они оба ломанулись в дебри, кто куда. Фёдор Родионыч уже не стал проводить постфактум инструктаж насчёт того, как себя стоило вести и что ему рассказывал Фома, который иногда следовал стопами отца и ходил на охоту. Ведь какая разница? Всё хорошо, что хорошо кончается. .