По грибы

- Ну и кто мне весь воротник слюной обкидал? Как бешеная псина, фу! - Да сам ты такой! Иван Иваныч и Фёдор Родионыч проснулись на рассвете в самом что ни на есть непотребном виде и позах. Они изо всех сил старались справиться со смущением привычным способом – перебранкой. Хотя в силу тяжкой утренней медлительности чисто по интонациям она казалась почти задушевной. Короче, утро начиналось идиллически. Иваныч и Родионыч с трудом отлипли друг от друга. Во-первых, из-за экстремальных условий спанья оба соображали и двигались с трудом. Во-вторых... приходилось признать, что каждый из них был слишком уж мягонький, тёпленький и уютный, так что расцеплять хватку попросту не хотелось. Но пора было и честь знать. Они кое-как встали, отряхнулись, ещё долгое время потягивались и разминались – одним словом, старость не радость. Однако надо было приходить в себя и соображать, что делать дальше. Сперва они наведались на соседнюю поляну и там подкрепились всё той же черникой. Роса на траве, казалось, колола пальцы холодом. Горе-грибники старались не обращать внимание, как явственно сосёт под ложечкой. Они зябко ёжились, то и дело потирали плечи и даже первое время не разговаривали, издавая только смутные «ох», «ух» и «ых». Утренний свет заливал всё кругом акварельной голубизной. И, хотя деревья обступали густо, но Крозенко и Францев сумели-таки различить, где небосвод начинает светлеть - и несказанно обрадовались: что может быть более явным ориентиром, чем красно солнышко? По крайней мере, теперь они соображали, где восток! А дальше всё было просто – знай себе шагай в противоположном направлении, а там дело в шляпе. Конечно, не всё было так уж безоблачно. Ведь где было взять энергию? Оба они отвыкли от таких подвигов, что и говорить. Но знание наполняло силой. Закинув рюкзаки на плечи и помахивая почти пустыми корзинами, Иван Иваныч и Фёдор Родионыч, пусть даже порой чуть не шатаясь от сонной мути, чувствуя, как все суставы ноют, а всё-таки развили приличную крейсерскую скорость. Они рвались домой. Для мрачных мыслей попросту не оставалось места. Оба думали вовсе не про выяснения, допытывания и возмущение своих благоверных – им представлялись радостные возгласы, объятия, а потом и тёплый душ, и горячий ароматный чай, и чистые простыни. Ради такого стоило поднажать. И теперь они были уверены в своём курсе – с каждой минутой всё больше и больше, по мере того, как светлело кругом, а небо кусочками выглядывало в разрывах густых древесных крон и сначала зеленело, потом желтело, потом розовело. Угрюмых чёрных елей, словно из сказок братьев Гримм, становилось всё меньше. - Наверное, уже роща скоро, - с облегчением выдохнул Иваныч. - Ага. - А там и полюшко, и лесок наш знакомый, - мечтательно улыбнулся он. - Ага, - только и нашёл сил отозваться Родионыч. А что было говорить? Он как будто предоставлял слово птицам: они так и надрывались на все лады в гуще деревьев, щёлкали, звенели, выводили трели, словно на разных языках подбадривали: «Давайте, ребята, живее, вы почти на месте!». «Почти» не «почти», а местность и правда вселяла надежду. Показались первые нарядные берёзки. И вскоре они уже шагали в окружении светлых колонн их стволов, а ветерок шевелил монисты мелких листочков на тонких гибких ветвях. И тут Иван Иваныч замедлил шаг и взял Фёдора Родионыча под локоть – с выражением смущения и одновременно некой торжественности. Тот хмыкнул в замешательстве: - Чё такое, Вань? - Федя, - произнёс тот размеренно, - ты меня сейчас убьёшь. Тот решительно ничего не понимал и буркнул: - Это как «Галочка, ты щас умрёшь», но «Федя, ты меня щас убьёшь»? А с какой такой радости? Францев изобразил на своём лице непередаваемую гамму эмоций, как это умел только он, покачал головой, пожал плечами, развёл руками и покаянно вздохнул. Яснее не стало. Но потом он выразительно кивнул на парочку подберёзовиков в траве. И произнёс, тихо и умоляюще: - Федечка, я тебя Христом-богом прошу. Знаю, был неправ. Знаю, «сразу б так». Знаю, врать нехорошо, но куда деваться? Скажем, что в том лесу поживились. Но давай хоть что-то да наберём. Крозенко застыл, склонив голову по-сычиному, и прищурился с выражением, которое примерно можно было передать так: «Ты, блять, серьёзно?!». Но только и сказал: - Кхе-м, Ваня, я понимаю, второе дыхание и всё такое. Но ты уверен? Я лично нет. Пожалуйста, можем изобразить успех. Но я так думаю, не только тебе спина, ноги, голова, шея, да и весь остальной организм потом скажет: «отстань, противный человек, теперь без меня»? - Обещаю не ныть, - мужественно произнёс Иван Иваныч. - Да что там «ныть», Вань, ты этого никогда не делаешь, вот за что респект, конечно, - вздохнул Фёдор Родионыч. – Я за тебя просто переживаю. Мне ж потом перед Женей твоей Ивановной отчитываться: брал тебя с собой в одном состоянии, вернул в другом? Вот где засада! - Разберёмся, - почти воинственно заявил Иваныч. - Тогда дипломатическая миссия с тебя, - фыркнул Родионыч. Но сам он был не в состоянии устоять перед провокацией. В конце концов, он начинал понимать приятеля: Францев уходил в лес с настроением «не поминайте меня лохом» - и что, всё было зря? Да ни за что не стоило такого допускать! Их продвижение к дому значительно замедлилось, потому что оба впали в азарт, и Родионыч даже не припоминал, что лучше б они сразу собирали грибы в, так сказать, специально отведённых для этого местах, а не у чёрта на куличках. Солнышко всё ярче просвечивало рощицу. Проникшись соображениями конспирации, Фёдор Родионыч заговорщицки шепнул Ивану Иванычу: - Давай ещё по нашему леску пройдёмся, там белые и лисички есть, а то как посмотрят, что одни подберёзовики, так могут нас и уличить! - Точно, - с воодушевлением точно так же вполголоса отозвался Иваныч. – Светлая ты голова! Крозенко усмехнулся, взъерошив рыжевато-русые волосы. Он настолько взбодрился, что был способен даже оценить ненарочную игру слов. В ближнем лесу их, как оказалось, поджидали сокровища. Вчера они промчались мимо них, как дурные, хотя Родионыч тому и противился, а теперь глядели под каждый ствол, под каждый кустик и пенёк. Утомление благотворно сказалось на характере и манерах товарища Крозенко, и он воздерживался от язвительных комментариев. Только философски заметил: - Есть у нас такой поэт-классик, Янка Купала, так у него хорошие строчки: «Не шукай ты шчасця-долi На чужым далёкiм полi» - и у нас примерно так же. Ай, да что сейчас говорить. Как есть, так и есть. Францев был благодарен ему за такой спокойный настрой. Они ещё и спорили, какой гриб презентабельнее – как справедливо заметил Иваныч, врать нехорошо, но чего не сделаешь ради репутации? - Мы сейчас тут всё оприходуем и никому не оставим, - довольно крякнул Фёдор Родионыч. - Вот пусть потом завидуют! – подхватил Иван Иваныч. Наполнились не только оба лукошка, в ход пошёл и объёмистый пакет, припасённый в рюкзаке Родионыча. А солнце поднималось всё выше, тревога в посёлке, очевидно, нарастала всё больше, но оба отчаянно храбрились. И даже голод теперь воспринимался как что-то сродни приятному пришпориванию: они оба так и видели, как грибы шкворчат на чугунной сковороде, плавая в масле да сметане, перемешанные с лучком, посыпанные перчиком, почти ощущали, как подымается духовитый пар, а за спиной у каждого стоит любимая особа и восхищается подвигами. - Знаешь, Федя, мне такой странный сон приснился, - вдруг задумчиво проговорил Иван Иваныч, кладя очередной срезанный гриб в пакет. Крозенко только хмыкнул – опять сны да приметы?.. - И чего там было? Францев напрягся, наморщил лоб, но был вынужден воскликнуть: - Балда я, Федя! Всё утро впечатлялся, а тут выясняется, что забыл. - Ага, взял только интриги нагнал!.. - Но я точно помню, что там был голос с небес. Фёдор Родионыч усмехнулся: плавали, знаем! Иван Иваныч был человеком верующим, и неудивительно, что даже посреди лесной чащи ему мог привидеться настолько, казалось, неуместный по своей возвышенности сон. Ему-то самому сегодня снилось, что он рысь и спит на дереве, а кто-то пытается спихнуть его с лежбища. - Так что там за голос хоть? - Сейчас... Короче, реплика была всего одна и очень загадочная... - Да не томи! - «Надо было сразу Панамский канал ковырять», - с комической торжественностью процитировал Иваныч. - Ахаха, бред какой-то! – от души расхохотался Родионыч. - С первого взгляда да, а меня не оставляет ощущение, что сон как будто вещий,- покачал головой Францев. - Я уже не первый час размышляю, что бы это могло значить... - Ой, да нашёл, над чем размышлять! Давай-ка лучше подумаем, как домой дойти и что при встрече говорить. Евгения Ивановна обладала редким сочетанием доброй души и командирского нрава, Софья Андреевна также была человеком её школы – товарищи грибники предвидели, что их тут же примут с распростёртыми объятиями и окружат заботой, но при этом предстоит выслушать немало «приятностей» в свой адрес. Иван Иваныч благородно заявил: - С Женей буду сам разговаривать. Всю вину беру на себя. Скажу, что ты меня не раз предупреждал и критиковал, а я проявил преступную настойчивость. - Пф! Тогда получается, что ты баран и чепушила, а я – нытик и тряпка? - Да ладно тебе, «тряпка». Давай придумаем чего-то, на аномалии сошлёмся... - Магнитные, что ли? Мы ж не под Курском! - Ну, надо ещё подумать. Ладно, в первую очередь надо попробовать сеть поймать и позвонить, - мудро заметил Иваныч. Но, к огромному сожалению, телефон у него окончательно сел – и ни на какие уловки не желал поддаваться, ни за какие коврижки даже на полминутки включаться. Тогда Родионыч без особой надежды попробовал реанимировать свой разнесчастный аппарат – но он был подмочен столь же сильно, как его репутация. Утешало одно: хоть и без связи, они с каждой минутой приближались к посёлку – увы, медленно, но, к счастью, верно. И всё-таки сказывались и лесные злоключения, и последнее титаническое усилие по сбору грибов, и голод, и холод, и – в конце-то концов, возраст. Иван Иваныч и Фёдор Родионыч брели, как бурлаки на Волге – каждый шаг давался с трудом. - Идёт Иван, качается, вздыхает на ходу: ох, силушки кончаются, сейчас я упаду! – продекламировал Родионыч. - Ага, смешно ему, - со вздохом проворчал Иваныч. - Да не особо, - признался тот, - у меня состояние такое же. Просто моё имя не рифмуется никак. Они даже начали намечать себе мелкие промежуточные пункты: дойти вон до того пня... вон до того малинника... вон до той сосёнки... Туман почти рассеялся, когда они вышли на опушку, хотя трава ещё не обсохла. Оставалась финишная прямая – дорога через поле. Однако Францев не выдержал и измученно произнёс: - Федь, как хочешь, но больше не могу. Если я срочно не передохну, то... возможно, подохну. «Отставить подыхание!» - привычно скомандовал Крозенко, но именно его-то Иваныч и изобразил: кое-как брякнув на землю тяжёлую корзину и рюкзак, он так и повалился в траву навзничь и издал протяжный вздох величайшего облегчения. Фёдору Родионычу не оставалось ничего иного, как последовать его примеру. Шумела под утренним ветерком трава и листва, прямо над головами в гуще крон щебетала какая-то. Они пролежали добрую четверть часа прежде, чем снова обрели способность говорить. Фёдор Родионыч устало потянулся и, нашарив в траве руку Ивана Иваныча, пробормотал: - Вань, тебе нормально? - Норма-ально... – полуживым голосом протянул тот. - Хе, ты прям как тот мужик на льду. - Так я и есть по жизни мужик на льду... - Тоже верно... Оба мы такие. Глубокая философская беседа ещё на пару минут прервалась. - Слышь, Вань? - Мм? - То ли у меня от усталости крыша едет, то ли я, наоборот, в познании преисполнился... но я, кажется, понял смысл фразы из твоего сна. Ну, той, что про Панамский канал. - О, а это интересно. - Ну так вот, - вздохнул Фёдор Родионыч, - это тебе подсознание символически выдало осознание, прости уж за тавтологию: что надо было не дурить никому голову и сразу же за грибами в ближний лес идти, а не через три звизды непонятно куда. Это ж сколько времени и сил можно было сэкономить... А теперь только и остаётся лежать, язык набок, и пялиться в небо Аустерлица... Они одновременно вздохнули. - Нет, Федь, - тихо возразил Иван Иваныч, - ты неправ... - Да в смысле?! - Насчёт Аустерлица. Мы ж с тобой не пехотинцы и не кавалерия, какой нам Аустерлиц... У нас с тобой небо Трафальгара... Родионыч даже захихикал от его мечтательной интонации и крепче сжал его руку, с неожиданной даже для себя теплотой проворчав: - Эх, Ваня!.. Но ему никак не удалось конкретизировать свою реплику, потому что в лесной тишине нежного утра внезапно прогремел отдалённый, но всё равно зычный и очень узнаваемый голос: - Ах вот вы где, негодники!