Рогачи и сломанные ноги (Stag Beetles and Broken Legs)

Ох? Зачем ты бродишь под этим кошмарным ливнем? Впечатляющий фонтан, правда? Уверен, мы бы насладились этим зрелищем ещё больше, если бы на нас с тобой не лилась вся эта вода. Тот рыцарь наверху — должно быть, был важной шишкой. Плашка на постаменте упоминает его „жертву“, и есть в этом что-то зловещее. Судя по всему, судьба его была ужасна — но, похоже, он добился того, ради чего пошёл на это. В моей коллекции столько древностей, но ни малейшего упоминания того, что это была за жертва.

***

Лемм не из болтливых. Его социальные навыки строго ограничиваются рассуждениями о старых, пыльных штуковинах, а исключение составляют только разговоры о ещё более старых и пыльных штуковинах. Старые пыльные вещи не жаждут от Лемма занимательного общения, или (что ещё хуже), не просят его рассказать о себе, или (ещё ужаснее), не ведут светские беседы. Он бы куда охотнее встретился лицом к лицу с толпой заражённых оболочек, чем болтал бы с кем-то о погоде. Учитывая, что в первом случае уносить ноги куда более социально-приемлемо. Во втором ещё нужно постараться. Чтобы избежать пустой болтовни, пришлось бы зарыться глубоко под землю и поселиться в заброшенном незыблемом королевстве, населённом только ходячими мертвецами, что является крайне специфическим примером, никоим образом не связанным с Леммом. Суть в том, что Лемм разрешил Квиррелу остаться в его благословенной, безлюдной, свободной от болтовни лавке без малейшего сомнения. Он согласился, Черв знает почему (в силу добросердечности, что ли), но он согласился, а теперь, упаси боги, готовился к тому, что ему придётся отбиваться от светских бесед на каждом шагу. Этого не случилось. Напротив, Квиррел проводил долгие часы, уставившись в окно, прислушиваясь к дождю или ожидая возвращения своего маленького странствующего друга. Он поддерживал в подсобке Лемма такую чистоту, до которой самому старьёвщику было далеко, без единого напоминания и лишнего шума, и с почти ужасающей чуткостью к тому, как Лемм организовывал своё пространство. На что, технически, Лемм не мог жаловаться, но он никак не находил объяснения всё возрастающему осознанию, что теперь в его жилище обитают двое, о чём сторонний посетитель никогда бы не догадался: личные вещи Лемма валялись в каждом углу, в то же время все пожитки Квиррела составляла одна лишь походная сумка, приставленная к двери, как бы намекая, что её владелец может встать и уйти в любую секунду. Иногда Квиррел выбирался в длинный вестибюль снаружи лавки, но никогда не уходил слишком далеко, и никогда не забывал прихватить с собой гвоздь. Он просто стоял посреди коридора, держа руку на эфесе гвоздя. — Люблю осматривать достопримечательности, — объяснил он как-то раз, но Лемм сомневался, что пялиться на один и тот же коридор по десять раз пять дней подряд может быть настолько интересным занятием. Технически, Лемм считал такое сожительство наименее болезненным из всех возможных вариантов. Практичным. Квиррел оказался очень хорош в том, чтобы не доставлять неудобств, его присутствие было едва заметным, настолько, что Лемм иногда задумывался, а не привиделся ли ему Квиррел, вертящий в руках идол Короля, с глазами, полными восторга. Однажды Лемм зашёл в подсобку, только чтоб обнаружить, что все древности на полках были переставлены. Квиррел застал его вот уже полчаса как глубоко погруженным в изучение новой системы хранения, и первое, что он сделал — это начал извиняться: — Я немного увлёкся, — виновато объяснил он. — Хотел убрать щит, принесённый вчера, но можно было просто… — Эти артефакты распределены по социальным классам, — перебил его Лемм, и добавил, прежде чем Квиррел успеет не так понять, — ты, безумец, это же гениально. Квиррел просиял. — Да, действительно. Должен отметить, я не сам до этого додумался, скорее, подхватил принятую ещё в далекие времена систему. Правда, мне и самому всегда казалось, что деление по классу в первую очередь, а по эпохе во вторую — это отличный способ отследить, как с годами менялась социальная иерархия. — Можно практически увидеть момент зарождения рыцарства! — восхищённо проговорил Лемм, осматривая ряды полок с рыцарскими гербами и частями сломанных гвоздей. — Посмотри на всё это оружие, выкованное из обычной стали, а затем — тот же дизайн повторён уже в бледной руде, когда дворянство переняло модель «личного рыцарства» — филигрань на вот этом гвозде не просто отметка сословия, а знак рождения. Пятьдесят лет спустя низшие существа были практически исключены из рыцарства. Квиррел закивал, показывая на следующую секцию артефактов на полке: — А сопоставив это с тем, как менялись атрибуты высшего сословия, можно проследить их эволюцию от практической ценности до возникновения целой отдельной касты, с её собственными уникальными церемониями и культурой. Если мне не изменяет память, этот переход был довольно драматичным. — Судя по записям, можно подумать, что он случился за одну ночь. Вероятно, загадочные аристократы так и не смогли примириться с тем, что их защищают какие-то старые жуки с оружием. — Или кто-то из наёмников невольно опозорил члена королевского двора. Всё возможно. — О, боги, не могу даже представить себе культурный барьер при Бледном дворе. По записям, правила хорошего тона, которым следовала знать Города Слёз, были невыносимо строгими. Какая потеря, — проговорил Лемм. — Взять идеальную систему преданности по контракту, просто гениально, какой уровень личной безопасности и душевного покоя мог бы обеспечить преданный рыцарь! Тот, кто по социально-одобренным причинам будет на твоей стороне, у кого нет смысла предавать тебя, всегда готовый обнажить гвоздь ради тебя — возмутительно-хорошего качества гвоздь, притом, — Лемм нахмурился. — А вместо этого они выбрали наряжать своих рыцарей как эскортниц. Не будь в рыцарстве меритократического аспекта, я бы провозгласил всё это знатной чушью. Квиррел прыснул со смеху: — Какого аспекта? — Рыцарство, предположительно, были единственным сословием в Халлоунесте, вступление в которое не зависело от происхождения, не так ли? В рыцари могли посвятить за одни только деяния. Квиррел тихонько посмеивался, но ничего не говорил. — Вся логика рыцарства строится на том, чтобы доказать, что ты достоин, — сказал Лемм, продолжая хмуриться, — тогда ты заслужишь место среди высшего эшелона Халлоунеста. — Однако, такого никогда не случалось, — заметил Квиррел. — На практике, рыцарство действительно зависело от происхождения, хотя бы потому, что в рыцари должен был кто-то посвящать, а никто с таким правом не окажет чести безымянному простолюдину из Грязьмута. — Уверен, исключения были. — Покажите мне хоть одного жука, посвящённого в рыцари чисто за заслуги, — сказал Квиррел. — Одного. Лемм недовольно всплеснул руками. — Как ты предлагаешь мне это сделать? Они все мертвы. Ты не сможешь убедить меня, что общественные устои никогда не нарушались: правила созданы для того, чтобы их нарушать. Посмотри на себя, в конце-концов, это ты тут шатаешься по округе с самым роскошным гвоздём из возможных, не имея ни малейшего понятия о том, что за оружие тебе принадлежит. Что-то в позе Квиррела изменилось. — Да? — произнёс он с интересом в голосе. — Правда? О боги и Червы. Нет, Лемм никогда за свою долгую жизнь не утверждал, что хорошо ладит с окружающими. Кто-то мог бы даже предположить, что именно поэтому он столько времени и внимания уделяет древностям и истории, потому что их-то он понимает. (Несказанно грубое и неприятное предположение). Так что Лемм заметил перемену в Квирреле, но он в жизни не разгадал бы её причину. Хорошо, ладно. Быть может, если Лемм проигнорирует проблему, она разрешится сама собой. Проблемы ведь так и работают. — Да, этот твой гвоздь — лучший образец из всех, что я видел в своей жизни. И ты наверняка заметил гравировку на лезвии. — Понятия не имею, что я мог и что не мог заметить, — ответил Квиррел. — В конце-концов, это я здесь тот, кто вообще не имеет ни малейшего понятия, что за гвоздь ему принадлежит. Лемм странно посмотрел на Квиррела, пытаясь осознать, что он только что сказал. Квиррел одарил Лемма мягкой заинтересованной улыбкой, обнажил гвоздь и заученным движением положил лезвие плашмя на ладони, словно предлагая его: — Ну? Вы собираетесь поведать мне что-нибудь о моём собственном гвозде? Игнорируй проблему и она исчезнет. Так проблемы и работают. Лемм взялся за эфес гвоздя, чувствуя вес и идеальную балансировку. — Так, похоже на чистейший рудный сплав, прямиком из эпохи романтизма кузнечного ремесла. — Ммм. — Получившей своё название из-за того, что в те времена каждый кузнец имел достаточно заказов на изготовление высококлассного оружия, что позволяло буквально писать любовную поэму о каждом гвозде. Все детали доведены до совершенства, филигрань и гравировка невероятной детализации, лезвия остры настолько, что способны разрезать воздух. — Ммм, — вновь промычал Квиррел с всё тем же изумлённым, выжидающим взглядом. — И потом, конечно же, после того, сколь вопиюще много сил было вложено в создание каждого такого гвоздя, снобы стали одаривать ими друг друга в знак особого расположения. По иронии, дошло до того, что подарить такой гвоздь рыцарю, который решит-таки воспользоваться им по назначению, могло вылиться во внутренний скандал. Если, конечно, верить легендам. — Как захватывающе, — проговорил Квиррел. — Расскажите ещё. — Ну, смотри, вот тут, края рукояти и гарды заостряются, как само лезвие, смотрится элегантно, создаёт необычный силуэт. Кроме того, у большинства гвоздей, что мне встречались, клинки были украшены полосами или абстрактным рисунком, но на твоём гравировка такая искусная и тонкая, что с расстояния совсем незаметна, такой техники мне прежде видеть не доводилось. Сам узор представляет собой бесконечное переплетение строк какой-то тарабарщины, шифра, некоего воздаяния самой идее языка, подобного которому я также не встречал. — Хмм, — вздохнул Квиррел. Восторг в глазах погас. — Осмелюсь предположить, что ты умыкнул столь ценный гвоздь с какого-то трупа, — проговорил Лемм. — Да, я получил этот гвоздь от того, кто давно почил, — ответил Квиррел. Лемм хмыкнул себе в бороду. — Какая потеря. Любой, кто в самом деле достоин владеть таким гвоздём, не будет столь глуп, чтобы погибнуть с ним. — Ммм, — пробормотал Квиррел, внезапно очарованный дождевыми каплями на оконном стекле лавки старьёвщика. — И, я полагаю, оставивший тебе этот гвоздь не был столь добр, чтобы оставить ещё и журнал с именем оружия внутри? Улыбка вернулась на лицо Квиррела. — Мертвецы разве столь проницательны? Уверен, будущие искатели артефактов проклянут наши имена за то, что мы не записывали всякие мелочи, что кажутся нам двоим сами-собой разумеющимися. Лемм не мог с этим спорить. (Глупо пытаться предугадать, что пригодится будущим старьёвщикам, и ещё глупее пытаться записывать вообще всё. Его собственные записи крайне содержательны, естественно, и любой достойный историк без проблем сумеет расшифровать его скоропись). — Ну, ты хотя бы назвал его? Квиррел помотал головой. — Не мне давать ему имя. Лемм знал, что некоторых старьёвщиков преследуют призраки собранных артефактов. Что другие коллекционеры проводят различные ритуалы, спрашивая у мёртвых разрешения забрать вещь или отвести от себя болезнь. Сам он никогда не был сторонником данных практик, но и вреда в них не видел. Лишь бы эти уловки помогали тем малодушным продолжать хранить реликвии. Что касается Квиррела, тот не выглядел суеверным или напуганным, скорее, в нём говорило чувство уважения. А возможно, пресловутый этикет. Лемм ещё внимательнее вперился в гвоздь Квиррела, обратив внимание на блеск острого лезвия, чистоту рукояти — признаки того, что за гвоздём хорошо ухаживали. Лемм встречал гвозди гораздо новее этого, но в куда худшем состоянии. — Суммируя то, как мало ты знаешь об этом гвозде с твоим образом жизни, заявляю, что он в крайне приличном состоянии. По правде, я должен похвалить тебя за это. — Оу? — Да, ты даже правильно чистишь его, что могло бы навредить гвоздю, не умей ты этого делать. Я бы сказал, что такие специфичные знания по уходу за оружием сложно получить, если только ты… не знал заранее… всех особенностей этого гвоздя… Лемм замолк на полуслове. Косо посмотрел на самодовольного жука, который, очевидно, утверждал, что ничего не знает о своём великолепном, бесценном, антикварном гвозде, и, тем не менее, совершенно случайно поддерживал его в надлежащем состоянии и даже правильно очищал — чистейшая удача. — Да, старьёвщик? — любезно проговорил Квиррел. — Тебе нравится держать меня за дурака, — сказал Лемм. — Уверяю Вас, я совершенно не понимаю, о чём Вы, — всё так же любезно ответил Квиррел. Лемм передал гвоздь обратно владельцу. Квиррел зашёлся смехом, подхватил гвоздь, заткнул его обратно за пояс и даже не потрудился извиниться, объяснить или хотя бы прокомментировать тот факт, что он владеет наиболее малоизвестными фактами из истории Халлоунеста. Лемм напомнил себе, что походная сумка Квиррела, со всеми его вещами, по-прежнему лежала у двери, случайный гость был готов сорваться с места в любую минуту, и никак эта беседа не поменяла его намерений. Лемм ощутил под панцирем неприятный зуд. Барабанная дробь дождя застучала в его голове. Когда Лемм жил один, было неважно, в какой момент его снова застанет этот зуд. Он мог заниматься чем угодно, пока тот не прекратится: вгрызаться в сложный перевод, проводить инвентаризацию коллекции, пересчитывать гео, варить чай, ходить рыбачить — целый перечень задач, начатых и брошенных посередине, и только Лемм сам себе судья. Мог разбросать с полдюжины скрижалей по всей комнате и часами изучать их. Мог запереть двери, слушать шум дождя, ни с кем не разговаривать днями, неделями, месяцами, погружаясь глубоко в себя, пока дождь в голове не прекратится и не утихнет зуд под панцирем. Изоляция и медленное остывание натянутых, как провода, нервов. А теперь Лемм не мог запереться. Или месяцами ни с кем не говорить. Или погрузиться в старую пыльную скрижаль. Потому что Квиррел. Здесь. В его доме. — Пойду подышу, — внезапно произнёс Лемм. — А? Вы уверены? Там… — Уверен, — отрезал Лемм. Квиррел промолчал. — Я иду на прогулку, — сказал Лемм. — И я вернусь. У двери стоял зонт, примостившись рядом с Квирреловой (чёртовой) собранной сумкой. Лемм даже не притронулся к нему, выходя наружу и ногой захлопывая дверь.

*

Лемм сделал три шага и тут же об этом пожалел. Ужасно сложно делать вид, что злишься, когда стоишь под дождём и чувствуешь себя как мокрый звонокрыл. Он не злился и он знал это. Лемм просто был раздражительным, и вредным, и стоял снаружи своего дома, промокнув до нитки, стыдясь вернуться обратно, и, к несчастью, у него были для этого веские причины, поэтому он просто потопал в самое сердце города, прокладывая путь к своему обычному прибежищу. Вот почему он переехал к чёрту на кулички. Лемм и другие жуки… не ладили. (Лемм не ладил с другими жуками). Оболочка неподалёку заревела, словно бы соглашаясь. Лемм подумывал спихнуть её в канал. Жук более повествовательного склада ума, бард или писарь, автор тех историй, на чтение коих Лемм тратит так много времени, назвал бы в некотором роде поэтичной жизнь Лемма в Городе Трупов. Он мог бы переложить на стихи вечно капающий потолок — слёзы, оплакивающие падших, мёртвых, но не нашедших покоя. Что за жук, гадал бы он, выбрал столько одинокое место для своей обители? — Но мне не одиноко, — возвестил Лемм, когда добрался до места, словно подхватывая нить пропущенного разговора. — Мне никогда не было одиноко. Одиночество — признак того, что ты жаждешь общения. Жажда общения означает, что ты хотя бы знаешь, что это такое. Из чего делаем вывод: мне не одиноко. Лемм оглядел место своего прибытия. Памятник Полому Рыцарю не ответил. Как всегда, статуя торжественно возвышалась над Фонтанной площадью. Фигура Рыцаря, выполненная очень детально, была окружена тремя метафорическими абстракциями. Расплывчатые маски почитателей смотрят с мрачным трепетом, подчеркивая центральную фигуру, но не отвлекая от неё. В этой работе просматривался особый творческий почерк, Лемм замечал его и в других статуях города, но этот мемориал, безусловно, был шедевром скульптора. На сей раз Лемм уделил время, чтобы отметить, как в складках плаща образовывались ручейки, направляющие воду и позволяющие камню дышать вместе с ней. Долговечность, изобретательность и таинственность: вот три вещи, которые Лемм ценил в древностях. Как всегда, плашка на постаменте ничего не объясняла.

ПАМЯТНИК ПОЛОМУ РЫЦАРЮ В Чёрном Хранилище, что высоко над нами. Благодаря сей жертве Халлоунест будет стоять вечно.

Лемм уже давно заучил этот текст. Если понадобится, он смог бы написать его с завязанными глазами. Сейчас он перечитывал его только за тем, чтобы покрутить слова в голове, словно головоломку, которую он уже давно отчаялся решить. Означала ли жертва просто смерть? Особо страшную судьбу, слишком ужасную, чтобы зафиксировать её официально? Лемм так не считал. Какими бы снобами ни были жуки королевства, при Бледном дворе не чурались жестокости. Факт насильственной смерти не попытались бы скрыть и, тем более, не прославляли бы за просто так. Возможно, жертва была связана с обрядами мистицизма, проводимыми в Святилище душ, как часть тайного эксперимента. Это было вероятно, но Лемм так и не сумел добраться ни до единого артефакта этих загадочных трудов. Репутация у Святилища душ была, в конце-концов, не самой хорошей. Многие дневники вскользь упоминали о слышимых оттуда криках. Но, опять же, Лемм не настолько хорош в поиске информации, когда дело касается текстов. Ему больше по душе древности и артефакты. Возможно, Квиррел мог бы посодействовать в… Лемм остановился. Придержал эту мысль на расстоянии вытянутой руки, словно она могла наброситься на него и схватить за лицо. Что это был сейчас за вздор? Квиррел просто дожидался момента, когда его загадочный друг вернётся и даст разрешение покинуть его, Лемма, дом. — Неудивительно, а? — произнёс Лемм с жестокой весёлостью в голосе. — Проводишь слишком много времени в компании статуй, и вот, ты уже хочешь, чтобы кто-то был рядом. Статуя не ответила. Лемм этого и не ожидал. Может, однажды, он будет ждать ответа от монумента и страшно разочаруется, когда не получит его. Может, однажды, он получит ответ и будет несказанно этому рад. (Лемм в этом сомневался. Он был уверен, что если бы у него и была предрасположенность к какой-нибудь интересной форме безумия, он бы уже давно ею страдал). — Ну, — проговорил Лемм, недовольно хмыкнув, — по крайней мере, ты никуда не уйдёшь. Неважно, что за жестокая таинственная участь тебя постигла, ты останешься стоять здесь, нетронутый. Шум падающей воды заглушил нависшую тишину, заменяя отсутствие собеседника. — Это было Святилище душ, да? — мрачно спросил Лемм. — Какие-то их жуткие эксперименты наконец сработали, но имена творцов были уже слишком запятнаны, чтобы воздать им хвалу. Бьюсь об заклад, твоё тело даже сейчас лежит где-то в этой башне. — Не думаю, что обитатели Святилища были достаточно умны, чтобы хоть чего-то достичь. Над головой Лемма возник зонтик. Не просто какой-то там зонт, а его собственный. Он узнал его, потому что лично вырвал его из мёртвой хватки оболочки, погнув ручку. Никто бы не удивился тому, что, когда Лемм обернулся, он увидел Квиррела, держащего зонт над головой Лемма. — Едва ли возможно проводить эксперименты такого уровня без должного обучения, и едва ли можно получить знания без хорошего учителя, — сказал Квиррел. — А Мастера душ едва ли можно было назвать хорошим учителем. — А ты что здесь делаешь? — спросил Лемм, который в жизни не умел держать язык за зубами. Квиррел посмотрел на него в замешательстве. — Думаю, это очевидно, — ответил он. — Оболочки сейчас слишком активны. Небезопасно выходить наружу без охраны. К тому же, стоя под дождём так долго, можно и свою смерть застать. Лемм взглянул на гвоздь на поясе Квиррела. Вооружён зонтиком и гвоздём; ну что за бравый защитник от стихии и смертности. Зонт был недостаточно велик для двоих, поэтому Квиррел весь вымок. — Какая тебе-то разница? Квиррел пожал плечами. — Разве не Вы наняли меня для защиты? Ох, Лемм ненавидел, когда другие оказывались правы. — Не стоило беспокоиться. Мой защитник стоит прямо здесь, — горько ответил Лемм. Замешательство Квиррела вернулось с той же силой, пока Лемм не указал на мемориал; затем он усмехнулся, подумав, что Лемм шутит. — Статуя? — Куда более устрашающая фигура, чем ты, уж точно. Присядь, ты меня нервируешь, — ответил Лемм; Квиррел так и сделал, зонт всё ещё укрывал от дождя голову Лемма, но не Квиррела, и тот никак не мог понять, почему это так его беспокоит. Так они и сидели под дождём, вернее, Квиррел мок под дождём, пока Лемм слушал, как капли барабанили по куполу зонта. — Да убери его, — не выдержал Лемм. — Выглядишь нелепо. — Не Вы ли давеча сами жаловались на дождь? — Говори конкретнее. Я всегда жалуюсь на дождь. Убери ты зонт, я и так уже промокший. Квиррел так и поступил, и вот они уже оба сидели у основания статуи, и невидящий каменный взор Полого Рыцаря служил им укрытием. С тех пор, как Лемм перебрался в Халлоунест, он впервые оказался окружён компанией других жуков. Лемм поворчал над своей собственной нелепостью и ткнул мыском табличку на постаменте. — Оболочки никогда сюда не приходят. Ни разу за всё моё время в Городе Слёз я не видел, чтобы хоть одна приблизилась к этому месту на пару сотен шагов. Вот почему я прихожу сюда — может быть, я не могу защитить сам себя, но с этим отлично справляется огромный каменный рыцарь. — Хороший рыцарь, — согласился Квиррел. — Защищает нас даже после своего ухода. Лемм бросил на него косой взгляд. — Он определённо хороший сосед. Проблемка в том, что, судя по этой табличке, с ним случилось что-то чудовищное. — Жертва не включает в себя счастливый финал, нет, — кивнул Квиррел. — Именно. Я бы спросил, что с ним приключилось, но он не слишком разговорчивый, как ты понимаешь. — И никаких записей? — спросил Квиррел. — Никаких слухов? — Ни единого. Ни одной малейшей сноски. — А Вы знаете, когда примерно был построен мемориал? — продолжал Квиррел. — Только то, что случилось это ближе к концу. Тексты, в которых упоминается статуя — из дневников после падения Королевства. Мне не за что зацепиться. Я смотрю в лицо этому таинственному рыцарю, я знаю его имя, его титул, но я не знаю ничего о том, кем он был. Стаккато дождя по камням и панцирям заполняло собой тишину. Это была хорошая тишина. Квиррел думал не слишком громко, но его мысли звучали приятно. Спустя какое-то время Лемм вздохнул. — Вероятно, это не моё дело, но я не вижу смысла устанавливать мемориал в память о рыцаре, о котором никто ничего не помнит. Ни записей, ни текстов, ни одной истории не сохранилось. — А должны были? — спросил Квиррел. Лемм поглядел на Квиррела, но и сам не смог бы объяснить, что означал его взгляд. — Хотелось бы. Как я могу быть благодарным за то, что он сделал, если ничего об этом не слышал? Рыцарь выглядит важной шишкой, иначе за что бы ему установили памятник прямо в центре города? — Многих важных вещей никто не помнит. — Хмм, — ответил Лемм, он же не дурак, и знает такие вещи. — Но всё не обязательно должно быть так. Если бы я только нашёл хоть один текст, какой-нибудь архив, где есть упоминания… Разве что, всё было подстроено, была веская причина стереть его?.. Зачем устанавливать памятник этому рыцарю на городской площади, а затем уничтожать все упоминания о нём?.. Похоже, это сделали умышленно. — У Вас что-то разыгралось воображение, — сказал Квиррел слегка раздражённо. — Это всё, что у меня есть. Эта плашка ничего не даёт. — На ней сказано всё, что необходимо знать, — произнёс Квиррел всё тем же тоном. — Каждому рыцарю очевиден ответ. Он выполнил свой долг. Рыцарь не посмеет просить о большем. — Даже хотя бы о некрологе? — Служба сама по себе некролог, — отрезал Квиррел. — Нет, старьёвщик, боюсь, ответ всегда был перед Вами… То, что произошло дальше, перед несчастным взором Лемма, было сродни стеклу, падающему в замедленной съёмке: он видел момент падения, точно знал, что случится, когда стекло ударится о землю, он чувствовал, будто должен протянуть руку и схватить чёртову штуковину, прежде чем она разлетится на тысячи беспорядочных осколков. Позади Квиррелла из-под пелены дождя возникла фигурка маленького странника, он приближался к ним, пустой взгляд сосредоточен на постаменте Полого Рыцаря с такой яростью, что могла бы стать источником ночных кошмаров; именно в этот момент Квиррел произнёс, чётко и громко: — …Полый Рыцарь был забыт, потому что он выполнил своё предназначение, а у любого хорошего рыцаря без достойной цели нет смысла жить. Странник остановился. В тишине, нарушаемой только шумом дождя, Квиррел проследил за взглядом Лемма и обернулся. Странник не двигался. — Ох, — выдохнул Квиррел. Капли дождя стекали по бледной маске, затекая в пустые глазницы. Фигура Полого Рыцаря возвышалась, недвижимая, навеки прославленная в своей неизвестной жертве, пустой взгляд направлен на троих жуков в тени его безмолвного патруля. (Только сейчас Лемм заметил, как похожи были странник и статуя). Странник не двигался. Квиррел не двигался. Полый Рыцарь между ними, определённо, не двигался. Итак, Лемм не мог объяснить, что за чёрт тут происходит, и, откровенно говоря, он не особо хотел знать. Видите, вот такие вещи — это идеальный пример того, почему вам стоило бы переехать в центр города, наводнённого полумёртвыми жителями, и подружиться с давно забытой статуей. Пока тишина из мёртвой переходила в ужасающую, а затем в просто жалкую, Лемм раздумывал: может, ещё не поздно собрать вещички и поискать другое мёртвое королевство, переживающее дружелюбный апокалипсис? Он может просто сбежать в дикую глушь и не иметь никаких дел с Квиррелом, который всё никак не распакует свою сумку, ни с Квиррелом, который не принёс два зонтика, ни с Квиррелом, с которым на самом деле весело и интересно разговаривать, ни с Квиррелом, который выглядит так, словно готов вырыть яму у подножия статуи Полого Рыцаря и похоронить себя в ней заживо. Потому что, как выяснилось, чтобы убить жука, не обязательно использовать гвоздь, не обязательно варить его в Заразе и оставлять гнить в запертом городе, достаточно просто дать ему ляпнуть глупость перед единственным другом и оставить на произвол судьбы. Лемм поглядел на Квиррела. За это время тот прошёл весь путь от боли до ужаса. Странник всё ещё не сдвинулся с места. — Ладно, здесь определённо что-то происходит, — не выдержал Лемм, — и я не хочу знать, но если ты собираешься потерять самообладание, маленький странник, то лучше давай сейчас, потому что я не позволю этому случиться в моей лавке и у меня нет на это времени. — Лемм! Странник склонил голову набок. Он подошёл ближе, тихо шагая по мокрому тротуару, и остановился сбоку от Квиррела. Квиррел смотрел на него так, словно увидел перед собой змею, но странник глядел только вверх, на Полого Рыцаря: вот они, трое, маленькие и живые, а над ними угрожающе возвышается наследие, что больше самих их жизней. Странник похлопал рукой по мокрой табличке. — Что? — спросил Лемм, потому что Квиррел всё ещё был не способен говорить. Странник показал на себя, а затем на слова на плашке. — О, так теперь мы играем в шарады? Прерываешь нашу беседу, словно так и надо, а теперь мы должны играть в твои игры? Странник посмотрел на Лемма своими большими, пустыми глазами. Положил ладонь на табличку, поверх слова «Полому». — Что ты пытаешься сказать? — ворчливо проговорил Лемм. — Что ты полый? Странник замер. Медленно покачал головой. Он попробовал снова: показал на себя, затем полностью прикрыл руками центральное слово на табличке, чтобы читалось:

ПАМЯТНИК________РЫЦАРЮ

— Ты… Рыцарь? — спросил Квиррел. Странник кивнул. — Тебя так зовут? Странник вновь кивнул. — О боги и Червы, мы даже звали его неправильно всё это время, — проворчал Лемм. Он вновь изучил табличку: Рыцарь. Как если бы Рыцаря назвали в честь промежутка между именами на чьём-то могильном камне. Лемм нахмурился. — Не хочешь какое-нибудь прилагательное к этому имени? Рыцарь замотал головой. — Ты точно уверен? Так, как есть, оно звучит, будто бы ты единственный рыцарь во всём мире. Хвастовство то ещё, скажу я тебе. У большинства рыцарей имелось какое-то звание в дополнение к титулу. Рыцарь вновь помотал головой. — Так ты настаиваешь на том, чтоб усложнить нам всем жизнь, — бесцветно проговорил Лемм. — Ты будешь тем, кто обязан отслеживать разницу между, как минимум, семерыми рыцарями из разных исторических периодов? Нет? А я да. И единственная причина, по которой я могу это делать, состоит в том, что всех их зовут Рыцарь-Того-И-Сего, или Рыцарь-Такой-То-И-Сякой-То, с определёнными прилагательными. И вот он ты, называешь себя просто Рыцарем и всё усложняешь. Рыцарь Обуза, вот ты кто. — Пожалуйста, не зовите его так, — попросил Квиррел. — Ладно, Грубый Рыцарь. — Он даже не разговаривает! Он едва ли груб настолько, чтобы носить подобное имя. — Раздражающий Рыцарь, — сказал Лемм. — Нет! — Хорошо, что ты предлагаешь? — У него есть право назвать себя самостоятельно, — настаивал Квиррел. Помолчал. — Кроме того, лучшим титулом для него, однозначно, будет Странствующий Рыцарь. Рыцарь уставился на него. — Если вообще нужен какой-то титул! Что совсем необязательно! — поспешно ответил Квиррел. Рыцарь вновь посмотрел на статую Полого. Постепенно, тишина вернулась. — Так ты собираешься рассердиться или как, Проблемный Рыцарь? — спросил Лемм. — Лемм! — Потому что звуки того, как Квиррел хоронит сам себя… — Старьёвщик… — …слышны даже в деревне Богомолов. Рыцарь помотал головой. — Прекрасно, — сказал Лемм. — Рад, что мы это выяснили. Ты слышал, Квиррел? — Мне кажется, это не так работает, — подал голос Квиррел. — Раз он говорит, что так, значит так, — произнёс Лемм. — Здесь только ты никак не перестанешь заниматься самоедством. — Но… — Нет. Стоп. Прекрати думать о своих проблемах хотя бы на пару секунд. Квиррел одарил Лемма взглядом. — Я не велел прекратить навсегда! Две секунды. Квиррел, наконец, ответил: — Я не… это имел в виду, — сказал он Рыцарю, который смотрел на него абсолютно безучастно. — Про Полого Рыцаря. Это… не то, что ты подумал. Осторожно, Квиррел положил руку на эфес гвоздя. Не в качестве угрозы, скорее, бессознательно. Рыцарь изучил его взглядом. После, коротко кивнул. Тишина воцарилась вновь. — Замечательно. Теперь у нас один зонтик на троих, — прервал тишину Лемм. — И мы промокли до нитки, сидя под дождём. Три идиота. Не могли, что ли, выбрать для беседы место посуше? Нет, надо было провести этот замечательный дружеский вечер под проливным ледяным дождём. — Две секунды уже прошли? — спросил Квиррел. — Нет. Рыцарь тихонько чихнул. Почти моментально Квиррел рассмеялся, хохот посмел вырваться из него быстрее, чем тот успел подумать. — Ох, ладненько, — проворчал Лемм. — На сегодня достаточно. Мы возвращаемся. Надеюсь, у тебя есть с собой что-нибудь на продажу, потому что мой магазин — не гостиница. Рыцарь пошарил в накидке и выудил оттуда кусок кованного железа: не тот же самый, что в прошлый раз, но определённо аналогичный предыдущему. — О, боги милостивые, — выдохнул Лемм, — ты и правда нашёл ещё один. Ты не мог иначе. Рыцарь помотал головой. — Ты сущее наказание. Ладно! Поднимайся, я куплю твоё странное железное барахло. Идёмте. Рыцарь спрыгнул с каменного уступа и подождал, пока Квиррел последует за ним. Лемм подобрал оставленный зонтик. Жуткий ливень поливал три фигурки, но, даже уходя, Лемм обернулся и последний раз взглянул на скульптуру Полого Рыцаря, словно прощаясь. Краем глаза он заметил, что Рыцарь сделал то же самое.