Рогачи и сломанные ноги (Stag Beetles and Broken Legs)

Ууму шлёпнул Квиррела щупальцем. — Давай же, — уговаривал Квиррел, пытаясь скрыть за раздражением свой восторг. — Как будто ты раньше не занимался настройкой. Ууму не считался с даром убеждения Квиррела даже в лучшие времена, и в особенности сейчас, когда тот подключал сложные устройства к щупальцам Ууму, что доставляло существу дискомфорт. Но, увы, щупальца были лучшим, среди прочих доступных Квиррелу, способом подключиться к ядру Ууму, и всегда лучше перестраховаться, чем потом сожалеть. Даже если Ууму, по всем параметрам, был завершённым проектом. Квиррел просто… не хотел ничего упустить. Измерители зажглись, металлические стены и пол засияли кислотным свечением, а стеклянные трубки подсветили всё остальное. Квиррел не переставал удивляться той изобретательности, с которой был построен Архив, даже спустя годы работы здесь. Он надеялся, что никогда не забудет о том, как важен этот дом знаний. Когда Ууму погружался в свою среду обитания, чтобы провести диагностику, он старался держаться максимально неподвижно, дабы капли кислоты ненароком не попали на Квиррела. Квиррел потрепал рукой верхушку его купола, и Ууму недовольно забулькал от прикосновения, ответив лёгкими электрическими искрами. Квиррел не замечал их. Ууму был так же осторожен со своими искрами, как с кислотой, и не обидел бы и светомухи. (Практически до той степени, когда это становилось проблемой. Но Квиррел держал эти мысли при себе, потому что система защиты — не то, о чём должен переживать простой писака-архивариус). — Откройся, — произнёс команду Квиррел, которую, впрочем, Ууму всё равно бы не понял, так как Ууму не понимал языков. Ууму догадался, что от него требуется, когда Квиррел вооружился скальпелем и с сильным толчком перевернул его. Массивное ядро Ууму состояло из частей и светилось бледно-зелёным, прекрасно дополняя прозрачное тело существа, внутри которого ярко сиял свет накопленных знаний. Металлический зонд осторожно, чтобы не проткнуть, перемещался среди скоплений ядер, где-то внутри которых, как знал Квиррел, была собрана и надёжно сохранена, куда эффективнее, чем на бумаге или каменных скрижалях, вся библиотека Архива (которая, в свою очередь, хранила все знания, накопленные Мадам). Ууму же был живым воплощением Архива, самостоятельным, способным к самоисцелению и (если только он отрастит метафорический хребет) защите от тех, кто желает причинить вред ему или его дому. Возможно, требовать столь многого было перебором. Бывали дни, когда Квиррел жалел, что создал Ууму. Нечестно было создавать его только для того, чтобы тот служил бледной тенью работы всей жизни высшего существа. В другие дни Квиррел жалел, что не смог заставить Ууму выполнять свой долг так же хорошо, как он задумывал. Наконец, Квиррел подсоединился к нервной системе, и маленькие стеклянные колбочки засветились показаниями. Квиррел наблюдал, как проплывают строчки текста, повествующие об оптимальных значениях. Электрические органы в норме, щупальца в норме, оцеллии функционируют выше всех ожиданий. Ядро — сохранность Архива сто из ста. Диагностика завершена. Квиррел вздохнул и начал аккуратно вытягивать зонд из мозга Ууму. — Я слишком хорошо над тобой потрудился, — с укором сказал он. — Ты даже почти перестал отвлекать меня. Ууму, конечно, не осознавал слов Квиррела. Несмотря на то, что внутри себя он хранил все знания Архива, у него не было доступа к самой информации. (Просто потому, что ещё на стадии чертежей Квиррел не задумывался об этом). Конечно, Ууму был умнее других представителей своего вида, но благодаря размерам, а зачатки разума и личности проявились по чистой случайности. И потому как эти проявления были столь неожиданными, Квиррел любил проводить время с Ууму. Но сейчас, когда Квиррел нуждался в этом больше всего, он грубо напомнил себе, что не создавал Ууму в качестве компаньона. Ууму был создан, чтобы выполнять две функции: сохранять и охранять. — Ну, даже если я всё забуду, ты-то будешь помнить, — проговорил Квиррел, сглаживая края мембраны огромной медузы. Вспыхнул разряд электричества и Ууму погрузился в кислоту, увлажняя покровы, чтобы они лучше сошлись. Квиррел достал полоску запасной мембраны и приложил ко шву: полоска практически сразу впиталась в огромное желеобразное тело. Ууму выбрался из цистерны, разбрызгивая капли кислоты, но не смел отряхиваться, пока Квиррел стоял слишком близко. — Я более не позволю своим мыслям бесцельно блуждать, — сказал Квиррел Ууму, убирая диагностические инструменты. — Слишком опасно сейчас терять концентрацию внимания… Ууму начал парить в воздухе, буквально подлетая к потолку, словно огромный шар, с которого капает кислотный дождь. Квиррел рассмеялся. — Конечно, мой бледный блуждающий ум не идёт ни в какое сравнение с твоим, Ууму! — крикнул он вслед. Огромная величественная медуза не ответила, вглядываясь в самые дальние уголки своего жилища, подражая тому, как Квиррел и Мономона читали скрижали. Ууму осторожно курсировал по зданию, вспоминая планировку. Маршруты патрулирования — одна из первых вещей, что Квиррел заложил в ядро Ууму, чтобы эти знания наверняка сохранились, даже если некому будет ему напомнить. Улыбка сошла с лица Квиррела. Но он почти сразу же засуетился, поправляя платок на голове и собираясь отнести инструменты прочь. Конечно же, в самую дальнюю кладовую, ведь такое оборудование, вполне здравая мысль, нужно тщательно упаковать, Архивы должны выглядеть безупречно и организованно перед грядущими событиями. Вот и всё. Хорошо, он закончил ежемесячную проверку Ууму, и провёл её снова спустя две недели. Он отмыл первый этаж. Уф, он даже привёл в порядок свой стол. Мог бы он привести в порядок чей-то ещё стол? Можно снова взяться за карту Туманного каньона — нет, тогда ему понадобится сумка с инструментами из покоев Мономоны. Не то чтобы это было плохо, но он мог бы заняться чем-то, что не включало в себя поход туда. Например, измерением кислотности воды, опять? В третий раз? Если Квиррел снова попробует провести «проверку», Ууму ему этого не простит… Вдалеке прозвенел колокольчик. Квиррел слушал, пока тот не затих. В залах шумело эхо кислоты, струящейся по трубкам. Колокольчик вновь зазвенел. Никто не открыл дверь. Квиррел не знал, почему он ожидал, что кто-то откроет. Он слишком много работал, и в нём укоренилась ужасная привычка передавать такие обязанности ассистентам. Ну, Квиррел всё равно искал, чем заняться; он быстренько распихал диагностические приборы по коробкам и оставил их на верстаке, а сам направился в комнату приёмки почты. На полпути он испугался, что, если потеряет инструменты, то ни за что не сможет правильно свести бюджет, а ведь это ещё одна из его обязанностей, не так ли? Он срезал дорогу сквозь отделения факультетов. Свою мрачную вахту в безмолвных помещениях несли длинные металлические столы, пустые и пыльные. Дальше, за стеклом, шли классные комнаты. Пустые светомушиные лампы стояли на своих подставках, их жильцов перевезли или распродали из необходимости. В основном, распродали. (Квиррел и по ним сводил бюджет). — Простите? — позвал Квиррел, приближаясь к отделу корреспонденции. — Вы ещё здесь? Оомы не смогут расписаться за посылку, но я… Квиррел открыл дверь в идеальный момент для того, чтобы юма влетела прямо ему в лицо. Конечно, напуганная медуза отскочила и в ужасе чуть не ударилась о металлический фонарь. — Ай! — воскликнул Квиррел, пытаясь схватить существо. — Осторожнее! Что подумает Мадам, увидев, как ты тут скачешь? Юма сжалась, и Квиррел сразу же пожалел, что накричал. — Прости меня за мой тон, — начал он, — но что мы говорили о спешке в коридорах? Он поднял мизинец в знак примирения. Юма обхватила его усиками и счастливо засвистела. — Безопасность прежде всего, — согласился Квиррел. — Особенно сейчас, когда на нас навалился весь этот стресс. Оома, держа в щупальцах кипы плохо рассортированной почты, зажужжала, привлекая внимание Квиррела. Медуза махнула напряжённым отростком в сторону большой кучи писем у двери. Оомы и юмы плавали над ней, подбирая, что могли, и унося прочь, то и дело роняя письма своими скользкими неуклюжими щупальцами. Куда, Квиррел не знал, но ему казалось, что оомы и юмы и сами этого не знают. Шкафчики для сортировки писем были пусты, и, похоже, ни одна медуза даже не пыталась рассортировать почту, они просто разгребали завалы. Вообще, Квиррел бы уверен, что оомы даже не умеют читать. Оно и к лучшему. В любом случае, теперь каждый день письма были одинаковыми. Квиррел с тоской вспоминал времена, когда он мог надеяться на разнообразие: заявки на субсидии, тендеры, анкеты от ищущих работу; письма с благодарностями от бывших студентов, открытки, истории успеха, просьбы о помощи, больше брошюр с достопримечательностями Города Слёз, чем Квиррел мог себе представить. Ассистенты всегда выбирали самые снобские и высокомерные письма для его и Мономоны развлечения. Теперь они получали только письма одного толка, смердящие паникой и безысходностью. Даже юмы чувствовали это. Они никогда не трогали эти письма. Только оомы были достаточно храбрыми. Наблюдая за их работой, Квиррел, наконец, понял, почему его вызвали. На груде писем лежал свёрток, тонкий и в длину почти с Квиррела. Определённо, слишком тяжёлый для того, чтоб оома могла поднять его щупальцами. Для Мономоны Наставницы. Только для Её глаз. Отметки на посылке гласили о наивысшем приоритете доставки. То была не простая печать, и не печать Халлоунеста: на ней был изображён лик Бледного Короля — печати с такой искусной филигранью Квиррел прежде не встречал, даже в годы службы в страже. Квиррел некоторое время смотрел на печать. Затем перевёл взгляд на оому. Оома взмахнула двумя щупальцами, имитируя то, как Квиррел, порой, пожимал плечами. Квиррел вздохнул.

*

Большинство жуков разделяют работу и отдых, кабинет и дом, коллег и семью. Когда такие жуки приходят, приходили в Архив, им было тяжело перестроиться. У Мономоны не было понятий о подобных границах. Ей нравилось спать там же, где она работала — в глубоких, наполненных кислотой цистернах Архива. Она говорила, что это полезно для ума — отдыхать, окружённой своими творениями, видеть сны о собственных исследованиях, просыпаться рано и вновь начинать день с архивных пробирок, что были на расстоянии её вытянутого щупальца. Часто она плавала в бассейнах, наполненных числами и словами, знания, растворённые в воде и воздухе, проходили сквозь её мембраны, глубинные знания Халлоунеста, что она скопила, превращались в новое знание в ней самой и в её ложе. В глубинах этих бассейнов плавал фитопланктон, которым она питалась. Она росла сильнее и длиннее, день за днём поглощая знания и существ; когда же ей надоедала мульча фитопланктона, и тексты не переваривались мембранами, она подзывала юму, поднимала голову из своей кислотной цистерны, и Квиррел сидел рядом, на краю её ёмкости, и они обсуждали проблему вместе, пока она пережёвывала нежное ядро медузы, впитывая крохи знаний и разума, что сама же даровала ей, впитывая скромные академические познания Квиррела. И она, конечно, спала в этих цистернах, видя грёзы о том, как опять приступит к работе на следующий день. Иногда она засыпала, прислонившись головой к краю бассейна, и тогда Квиррел приходил и мягко отстранял её обратно в кислоту, чтобы она не высохла. Когда она заканчивала проект, она звала Квиррела, и вместе они запечатывали знания внутри кислотных колб, а затем она просила свежий раствор или, может быть, один из старых, оставленных на потом, и Квиррел вновь заливал кислоту в цистерну, добавлял фитопланктон, и она начинала всё заново. Возможно, проводить всю жизнь, погрузившись в работу, звучит кошмарно, но Мономона работала, как и жила: целенаправленно, решительно, созерцательно, терпеливо и с несгибаемой самоотверженностью, она своим взором охватывала весь мир, а остальным было даровано лишь иногда заглядывать в него через призму её учений. Покои Мономоны служили оазисом посреди суетливых шумных Архивов, где преподаватели (которые не знали, как организовывать свою работу), бегали от кабинета к кабинету, и студенты, вечно забывающие о сроках, в спешке дописывали эссе. В покоях Мономоны, в её кабинете, спальне и доме, высокие потолки мягко заглушали звуки, и лишь воздух звенел, но ненавязчиво, скорее, как приятное эхо. Здесь Наставница парила в окружении таблиц и текстов в глубоких раздумьях, практически неземная в свете кислотных цистерн; здесь она создавала свои лучшие творения, в сердце Архивов, в глазу бури, образованной потоками постоянно растущего научного азарта, со всеми его аспектами; бури, что она создавала вокруг себя. Когда Квиррел открыл её дверь, раздались крики циркулярной пилы, режущей металл. Крошечный подмастерье забивал молотком швы, широко замахиваясь для каждого удара. Удары создавали дисгармонию. Запах спаянных вместе кусков металла заполнял комнату, гарь проникала вглубь кислоты, где Мономона хранила свои лучшие мысли. Полдюжины маленьких мастеров из Города Слёз сновали туда-сюда по полу, спотыкаясь о разбросанные инструменты. Они с опаской поглядывали на кислотные цистерны, и в их взглядах сквозило непонимание. Мономона парила посреди всего происходящего. Давала указания, исправляла по мере необходимости, как если бы строительная бригада была ещё одним классом учеников в её расписании. Квиррел видел, как она, указывая на опорные конструкции, говорила архитектору о технических характеристиках, которые ей требовались, или (что более вероятно), объясняла, почему они ей требовались. — Мадам, — приветственно произнёс Квиррел. Он поклонился, конечно же, держа посылку за спиной. — Ученик, — ответила Мономона, — одну минуту, — она вновь обернулась к архитектору. — Эти стыки просто не выдержат. Прошу, проинформируйте металлурга, что мои запросы обязательны к исполнению. Архитектор склонился в поклоне (гораздо ниже, чем Квиррел до этого), но не сдвинулся с места. — Металлург настаивает, что чертежи неприменимы… — Мои чертежи? — Она придерживается мнения… Идеальная прямая осанка Мономоны, как знал Квиррел, выдавала её ужасную усталость. — Передайте ей, чтобы она изучила образцы ещё раз, — сказала Наставница, доставая из стола длинный свиток шелковой бумаги. — Ошибок быть не может. — Да, да. Хорошо, Мадам, — ответил архитектор, взяв свиток и передав его Квиррелу. — Эй, доставщик. Отнеси-ка это металлургу. Она та, на чьём синем панцире стоит наивысшая отметка. Квиррел опустил взгляд на свиток. — Ну? — нетерпеливо произнёс строитель, его тон можно было бы назвать грубым, если бы не тот факт, что его социальный класс, заклеймённый на панцире, был куда выше, чем у Квиррела. Тишина затягивалась, строитель начинал хмуриться. — Ох, прости, ты, наверное, уборщик? — Да, Квиррел, — проговорила Мономона. — Прошу, возьми это; я сама лишь недавно погрузилась в изучение геологии и металлообработки, я полагаю, что твои… Сколько лет ты уже служишь руководителем этих архивов? — В прошлом году было двадцать два года, Мадам, — ответил Квиррел. Архитектор побледнел. — А главой отдела до этого ещё десять лет, не так ли? — Точно так, Мадам. — Да, я верю, что твои познания в области металлургии гораздо обширнее моих, — проговорила Мономона. — Так или иначе, уверена, твой грандиозный ум найдёт занимательным это лёгкое чтиво. Квиррел раскрыл свиток, убористым почерком исписанный стенограммами, текст наполняли математические уравнения, что тянулись от края до края, и эзотерические жаргонизмы длиной с его пальцы. — Достойная работа, как и всегда, Мадам, — сказал Квиррел. — Я непременно взгляну на это в следующий раз, когда захочу отвлечься на что-то попроще. — Я… дико извиняюсь, — пробормотал архитектор, который почти не выглядел так, словно всё его мировоззрение перевернулось с ног на голову. Слова извинения были сказаны скорее ради приличия, а не из чувства сожаления. — Но тем не менее… — короткий взгляд на Квиррела, затем на Мономону, в новом свете — свете, который Квиррелу был хорошо знаком — Наставница падала в их глазах за то, что та смела держать при себе таких низкородных жуков. — Тем не менее, крышка не должна открываться. Металлург ясно дала понять. Нет смысла делать открывающуюся крышку для цистерны, которая не должна быть больше открыта никогда. Мономона опустила взгляд на Квиррела. Квиррел посмотрел вверх на Мономону. — Но, мой дорогой жук, — начала Мономона, своим обычным мягким вкрадчивым голосом, но который, тем не менее, очень ясно давал Квиррелу понять, что будет сказано дальше, — если люк не будет открываться, как же мне питаться? — Питаться, Мадам? Нет, нет, — проговорил архитектор, усмехнувшись, — кажется, Вы не до конца поняли смысл печатей… — Я прекрасно его понимаю, — отрезала Мономона. — Я помогала создавать их. Я понимаю, что моё тело под воздействием печати будет находиться в стазисе. Я спросила не о пище телесной. И она замолкла, как никогда кроткая и милая. — Что это, эм, — промямлил архитектор, который начал покрываться испариной, — что это должно значить? — Я рада, что Вы спросили, — ответила Мономона. — Я твёрдо верю, что демонстрация — лучший способ научить, и, похоже, сегодня Ваш счастливый шанс научиться чему-то новому. Квиррел, мой дорогой ученик. Боюсь, у нас нет выбора. Прошу, принеси мне ложку. Квиррел застыл. — Мадам, — мягко начал он. — Только не ложку. Строитель задрожал. — Какую ложку? Мономона кивнула. — Квиррел. Никому более я не доверяю в этом деле, как тебе. Демонстрация будет короткой. — Какую ложку? — нервно переспросил строитель. — Мадам, со всем уважением, не обязательно доводить до такого, — сказал Квиррел. — Разве? — спросила Мономона, обычно она презирала подобные нелепые вопросы, поскольку они позволяли слушателю или читателю вкладывать в них любой смысл. В глазах архитектора читался страх. Чопорно, Мономона сжала щупальца. — Оставлю это на твоё усмотрение, мой дорогой ученик, — сказала она торжественно и степенно выплыла из комнаты, чтобы изучить другие аспекты процесса застройки. — Что. Ещё. За ложка, — прошипел архитектор. Квиррел схватил архитектора за руку, утянул подальше от чуткого слуха Мономоны и быстро ввёл несчастного в курс дела. — Слушай внимательно, — сказал Квиррел, — я помогу тебе только по доброте душевной. Архитектор лихорадочно закивал. — Делай ровно так, как я скажу, если хочешь жить. Архитектор был готов вот-вот упасть в обморок. — Ты должен повернуться и медленно уйти. Найти металлурга. Сказать ей то же, что я говорю тебе: стыки на крышке цистерны должны оканчиваться люком. — Но… — Мой добрый жук! Не заставляй меня проходить через это, — умолял Квиррел. — Когда мы в прошлый раз принесли ложку… Квиррел оборвался на полуслове, полный скорби. У строителя начался приступ гипервентиляции. — Иди же. Быстро. И не оглядывайся. — Спасибо, — с жаром отозвался архитектор, — я никогда не забуду твоей доброты, покуда жив. Квиррел многозначительно кивнул. — Не беспокойся. Я исполняю волю Наставницы. Архитектор поспешил к остальным членам строительной бригады, предположительно, для того, чтобы отыскать металлурга и переделать стыки люка. Сейчас даже более крупные жуки смотрели на Мономону со страхом, когда она выпрямилась и жестом позвала Квиррела следовать за собой. Восхищённые взгляды устремились на Квиррела, который смел стоять в присутствии Мономоны и Её Ложки. В тишине они завернули за угол и оказались в коридоре. — Мой дорогой ученик, — произнесла Мономона. — Да, мадам? — послушно ответил Квиррел. — Мне только сейчас пришло в голову, — сказала она. — В этом здании у нас есть хотя бы одна ложка? Лицо Квиррела оставалось бесстрастным. — Нет, Мадам. — Нет? Даже на кухне? — Кухня пуста, Мадам. — Даже среди твоих личных столовых приборов? — Я владею вилкой и ножом, Мадам. — А ложка для готовки? — Теперь Мадам шутит за мой счёт. — Хмм, — задумалась Мономона. — Тогда, вероятно, нам нужно придумать новое кодовое слово для устрашения студентов и других бесцеремонных горожан, кто смеет судить жука по отметинам на его панцире. — Вероятно, Мадам.

*

Под этажом, где велось строительство, находился ещё один, более тихий зал. Внутри хранились пробирки знаний, наполненные кислотой, что медленно переливалась, оставляя отблески на полу. Мономона плыла ближе к полу, её щупальца сворачивались от прикосновения к металлу, следуя за ней словно лозы Зелёной тропы. Квиррел говорил ей, что это необязательно. Она отвечала, что иначе Квиррел сломает свою бедную шею, пытаясь сохранять вежливый зрительный контакт. Квиррел парировал, что его шея не причиняет ему никакого беспокойства, а вот пол был грязным. Мономона подняла щупальце к лицу в притворном шоке. — Квиррел! Ты же не хочешь назвать свою Наставницу грязной. — Мне придётся, если её щупальца продолжат подметать полы на строительной площадке. — Теперь мои покои — это строительная площадка. Ты стал больно уж остёр на язык, мой ученик. Квиррел почувствовал, как в груди разливается гордость, так было всегда, когда Мономона называла его своим. И всё же. — Мадам, прошу, я усердно трудился, чтобы заработать звание архивариуса. Она несогласно покачала щупальцем. — И все эти годы я считала, что это звание устарело. Создаёт совершенно неверное представление о твоей области. — Моей области в администрировании Архивов? — Твоей области исследований, — настаивала Мономона, — как историка. Только то, что ты работаешь в архиве, ещё не обязывает тебя называться архивистом. Архив сохраняет знания в одном месте, высекает их в камне, консервирует. Важная работа, жизненно необходимая, но в изоляции она ведёт в никуда, к стазису, без изменений нет и жизни. Важность истории состоит в том, что она… — Тесно связана с настоящим, — закончил мысль Квиррел. — Самодовольство тебе не к лицу, мой ученик. — Не знаю, о каком самодовольстве Вы говорите. Я лишь был под началом прекрасного наставника и научился тому, чтобы всегда иметь при себе несколько словарей, из которых можно почерпнуть аргументы по поводу определений слов… И, возможно, меня также учили, что суть жука нельзя передать одним словом, а его титул не есть сумма всех его деяний. — Здесь я скорее не согласна, — отвечала Мономона с теплотой. — Называй жука новым именем достаточно долго, и он начнёт на него откликаться. — Читай студенту лекции, и в конце концов он их запомнит. — И я перестану так говорить, когда мои ученики чему-то научатся. Я всё ещё твой учитель, и однажды я предприму соответствующие меры, чтобы сменить твоё звание. — Конечно, Мадам. — Попомни мои слова, ученик. Это будет исполнено. — Должен ли я добавить их к тем, что были сказаны во все в предыдущие разы, когда Вы велели мне попомнить Ваши слова? Мономона не удержалась и прыснула со смеху. — Ты окажешь мне неоценимую помощь. Мы же не хотим, чтобы они оставались в беспорядке. Квиррел любил, когда Мономона смеялась; но затем она обернулась, и позади неё, в центре зала, нависла одинокая цистерна, ещё наполовину разобранная и без крышки, она уже была угнетающе больше всех остальных. Квиррел считал, что эта цистерна украла у Архивов их мирную тихую жизнь: раньше сама Мономона была сердцем Архивов и привносила умиротворённость, теперь же, эта… металлическая цистерна, где она будет покоиться, сделала себя центром их жизней. Квиррел поднял голову, края цистерны обрамляли фигуру Мономоны. Идеально подогнанные размеры, лишь бы ей было комфортно. Идеальный размер, чтобы запечатать в нём Грезящую. — Ох уж эта почта в наши дни, — сказала Мономона, вытянув щупальце. — Я полагаю, была причина тому, почему зазвенел колокольчик, и почему ты вновь решил заговорить со мной. Что бы Вы под этим ни подразумевали, хотел бы ответить Квиррел, продолжая играть в фальшивую вежливость, но не мог. Она была права. Она всё ещё его учитель. Вместо этого, он произнёс: — Я крайне удивлён, что Вы смогли расслышать колокольчик во всём этом грохоте, — и показал ей длинный свёрток. Она наклонилась ближе, чтоб прочитать. Она не взяла его. Даже не притронулась. Всё движение в её теле полностью прекратилось. — Спасибо, архивариус, — неожиданно формально ответила Мономона. Квиррел почувствовал, как внутри него образуется дыра, и поверхность мнимой нормальности, по которой они катались, рушилась, как хрупкий лёд. Она посмотрела на него. — Ты знаком с планом. Квиррел кивнул. — Да, Мадам. — Когда Бледный Король явился ко мне, я знала, что защитить неисчерпаемые чудеса Халлоунеста — моя святая обязанность. Я с гордостью согласилась исполнить план. Я знаю, что жертва моя обеспечит сохранность Халлоунеста в истории. Квиррел ничего не сказал. Мономона тоже молчала. — Один изъян, — сказала она, понизив голос. Они обнаружили его глубоко в записях о забытом племени мотыльков. Единственная брешь, которая могла уничтожить Грезящих, независимо от того, какие печати сплетут Ткачи. — Ты всё ещё готов услужить мне в этом деле? — тихо спросила Мономона. В последний раз, когда Квиррел проверял, они лишь нашли брешь, но не способ устранить её. Наставница говорила что-то о том, чтобы её маску унесли из Халлоунеста, дабы удостовериться, что даже самые туманные познания мотыльков не смогут никому помочь проникнуть в её разум. Словно как закрыть дверцу и выбросить ключ. Квиррел понятия не имел, как он мог бы ей в этом посодействовать. — Всегда, Мадам. Чем угодно, — без колебаний ответил Квиррел, и он был серьёзен. Её щупальца болезненно свернулись в клубок на полу, и, отдалённо, Квиррел понял, что впервые видит нервный тик своего учителя, здесь, когда она находится на пороге смерти, перед цистерной, что станет её могилой. Её щупальца сжимались и разворачивались, и, наконец, она стала разворачивать ленты свёртка, что Квиррел держал в руках. — Это останется между нами, — начала она, ссылаясь на их договорённость держать всё в секрете от Бледного Короля. — Но слухи правдивы. Мертвецы восстают под влиянием инфекции. Если мы собираемся претворить наш план в жизнь, мой дорогой ученик, мы должны быть подготовлены. Её голос стал таким же тихим и невесомым, как ажурные ленты на посылке, и она сказала: — Я попросила Бледного Короля об одолжении. Квиррел едва не задохнулся. — Вы попросили о чём? — Я должна была. — Мадам, — прошипел Квиррел, оборачиваясь на пустой коридор. — Это разве разумно? Выкручивать руки Бледному Черву? — он с недоверием посмотрел на Наставницу. Неважно, было ли это мудро, но разве Мономона, которую он знал, могла хотя бы подумать о том, чтобы требовать чего-то у своего Короля? Боги упаси, это ли не признак заражения? — Он не столь непоколебим, — ответила Мономона всё тем же шёлковым, безмятежным голосом, который объявляет спор оконченным ещё до его начала. — Он видит хорошие аргументы, если Ему их предоставить. — Да что в целом мире может стоить… Мономона развернула посылку, без пышности, без церемоний, и вот, в руках Квиррела уже оказался гвоздь. Это был гвоздь. Это было гораздо больше, чем гвоздь. Это вообще не было гвоздём. Квиррел подумал, что так могла бы выглядеть любовь с первого взгляда. Гвоздь сиял ярче любого другого, что Квиррел встречал, даже у самых знатных особ при дворе. Квиррел не был ни Мастером душ, ни Шаманом, но даже он мог различить бледную руду лезвия, что гудела как мощнейшие чары Ткача. Квиррел не хотел знать его цену. Он даже не хотел знать, кто и как сотворил его, и не хотел знать, о чём таком попросила Мономона, что Черв даровал ей подобное благословение. Вообще-то, он даже держать в руках его не хотел, словно мог сломать или как-то испортить, просто дотронувшись. — Мадам, это… Мономона склонила голову. — Не спасёт Вас от Гвоздя Грёз, — сказал Квиррел. Он хмуро поглядел на гвоздь. — Если только на нём нет особого заклятия, о котором я ничего не знаю… Если Мадам желает взять с собой в вечный сон оружие, не мне Вас останавливать, но это тяжёлая ноша… Мономона прикрыла нижнюю часть своей маски щупальцем. Её это забавляло. — Квиррел… — И прошу простить меня за то, что я сейчас скажу, я не был уверен, что Вы владеете оружием. Более того, я не уверен, что Ваши щупальца способны удержать такой… — Квиррел, — произнесла Мономона, — это твой гвоздь. — Это определённо не так, — быстро откликнулся Квиррел и без пауз продолжил, — Мадам, едва ли это похоже на шутку, а если и так, я бы хотел знать, где смеяться. Мы оба понимаем, что подобный гвоздь создан не для таких, как я, простых жуков без высокого происхождения, без богатств и рыцарского титула. — Времена изменились. Квиррел махнул рукой, уложив посылку на стол неподалёку, словно расстояние между ним и оружием могло заставить последнее исчезнуть. — Но такой заказ никогда бы, Мадам; стоимость этого гвоздя не поддаётся описанию; даже эта упаковка стоит больше, чем всё моё существо. Одарить таким гвоздём кого-то, вроде меня, было бы неразумно для Короля. Нет, Мадам, независимо от того, что Вы сказали Его Величеству, я не могу представить, чтобы Он нарушил каждую традицию, каждую церемонию, каждый элемент этикета, который окружает тех, кто привилегирован носить подобный гвоздь, и вручить его простому жуку, оставившему королевскую службу десятки лет назад… — И поначалу Он не соглашался, нет, — перебила его Мономона. — Но Херра назвала свою цену. Это была моя. Квиррел затих. Мономона терпеливо ждала, словно на семинаре у первокурсников, когда Квиррел заговорит. Он продолжал молчать. — Нет иного выхода, кроме того, что мы обсуждали, — мягко произнесла Мономона. — Мою маску требуется унести далеко за пределы Халлоунеста, за пределы досягаемости Старого Света. Печатей Грезящих будет недостаточно. Моя маска, моё лицо, мой разум — в моём распоряжении всегда было только это, и сейчас я играю с огнём. Я должна перекроить собственный разум, чтобы стать последним и самым изощрённым замком в темнице, что будет сдерживать инфекцию во веки вечные. И ты — ты станешь самым главным тюремщиком Старого Света. — Я, — Квиррел сглотнул ком, подступивший к горлу, — Я не могу. Я не… — Никому в мире, более чем тебе, я не доверю нести моё драгоценное сознание. Я видела тебя с гвоздём. Хотя твои дни в гвардии позади, твои умения и рефлексы ещё при тебе. Те утренние часы, когда он практиковал базовые формы и выполнял упражнения во дворе, используя пузыри как простые мишени… он думал, что будет умнее, что будет практиковаться только ранним утром. Он даже не догадывался, что она всё знала. Квиррелу всегда казалось неподобающим, что он всё никак не может оставить тот отрезок своей жизни позади, как бы долго он ни жил в Архиве, как бы усердно он ни трудился на посту архивариуса, он всегда словно бы возвращался в тренировочный лагерь, впервые брал в руки гвоздь, в ужасе от того, как правильно оружие ощущается в руке, в ужасе от того, кем бы он стал, если бы остался. — С этим гвоздём и моей маской, — произнесла Мономона, — ты направишься далеко за пределы Пустошей. Туда, где инфекция не сможет достать тебя. Гвоздь пел для Квиррела, даже лёжа на столе в отдалении. Цистерна с пустой кислотой освещала Мономону бледным светом. Он вспомнил, что собирался спросить, каким текстом её наполнить, чтобы в своём последнем сне она могла почитать. Она жила так ярко, полна любви и слов. Мысль о том, что она отправится в последний путь одна, в холод пустых вод, даже без собственного сознания, которым она так дорожила… — Мой дорогой ученик, — произнесла Мономона, — скажи что-нибудь. — Ваш интеллектуальный труд вдохновляет, — вылетели слова изо рта Квиррела. — По истине, Вы провидица среди нас. — Мой дражайший, — тихонько сказала Наставница, — прошу. — Мадам, — ответил Квиррел, и больше ничего. Она ждала. Но больше ничего. — Знай, мой дорогой ученик, архивариус, учёный. Я прошу тебя очень серьёзно. — Я знаю. — Ты не меньше меня осведомлён о последствиях странствий. — Я знаю. — Инфекция распространяется, — прошептала она. — Мёртвым нельзя доверять. В Городе Слёз сжигают трупы. Если ты падёшь вместе с моей маской на руках, то весь план разрушен. Старый Свет воспользуется твоей рукой, чтобы уничтожить всю твою кропотливую работу. И так как Её влияние распространяется, мы не можем гарантировать, что Пустоши останутся свободны от Её взора. Даже за пределами этих земель, ты должен продолжать жить. Ты должен суметь защитить себя. Мономона подняла гвоздь двумя щупальцами, третьим она коснулась подбородка Квиррела. Он не осознавал, что всё это время смотрел в пол. — Твоя роль в этом плане — ключевая, ты стержень, маленькая деталь, на которой всё держится. Твоя цель благородна. Твоя жертва велика. Архивист Квиррел, Халлоунест воздаст тебе хвалу. Мне плевать, — думал Квиррел, словно капризный ребёнок, словно предатель, словно неблагодарная вошь, — Я не хочу участвовать в том, что заберёт тебя у меня. Мне плевать. Я лучше умру, чем стану твоим убийцей. Она продолжала держать его гвоздь. Квиррел, на крошечное мгновение, подумал отказаться. Как избалованный знатный сынок отказывается от подарка, что ему не по нраву. Как смеет он? Как смеет он даже помыслить о том, чтобы не исполнить последнего желания той, кто подарила ему всё? Возможно, она заметила, что в этот момент он впервые медлил с тех пор, как оказался под её крылом. Возможно, поэтому она произнесла своим чёртовым мягким голосом: — Цена, которую я запросила у Бледного Короля — гвоздь, но не для статуса, не для славы, не для гордости его создателя. Я попросила о гвозде, что никогда не подведёт тебя, не заржавеет, не затупится, не погнётся и не сломается. Я попросила о гвозде, что будет служить тебе так же безукоризненно, как ты служил мне, чтобы этот гвоздь защищал тебя. Я попросила о твоей жизни. Воющие ветры в его голове простирались сквозь разум, смывая все мысли и оставляя ничто. Бремя оружия навсегда на его поясе, груз, что, как он думал, он оставил позади. Потеря своего самого близкого друга, даже не умершего, но уснувшего вечным сном. Она потянулась к нему. Легонько коснулась щеки. — Ты должен жить, Квиррел. И, наконец, Квиррел принял гвоздь. Ради плана, Квиррел будет жить. Ради Мономоны, Квиррел будет жить. (Какое славное наказание Мадам выбрала для своего тюремщика). Он опустился на колено, так, как его учили годы назад. Остриё гвоздя смотрит вниз, в его руках, но во имя Неё. Так, как должен стоять рыцарь, принимающий поручение от своего лорда. Он глубоко поклонился. Перед тем, как опустить глаза, последней его мыслью было, какой невыразимо печальной выглядела Мономона для той, кто, как знал Квиррел, получила всё, чего она хотела. Капли кислоты на полу жгли ноги. Квиррел не замечал их.

*

— Соберись. Ты не можешь стоять так весь день. Квиррел моргнул и легонько помотал головой. — Сегодня твоя очередь готовить ужин. Я что, похож на хозяина гостиницы? Квиррел наклонил голову. Перед ним был Лемм, немного расплывчатый и хмурый. Позади старьёвщика — дверь в магазин, в его лавку, где-то в двадцати шагах от Квиррела. Вдали шумел дождь. Всё верно, — думал Квиррел, — Я в Городе Слёз, живу у старьёвщика Лемма. — Мои извинения, я вовсе не забыл, — начал Квиррел. — Я просто… потерялся в раздумьях. Лемм каким-то образом нахмурился сильнее, что было большим достижением. — Верно, очень сильно потерялся. Я звал тебя почти целую вечность. Преувеличение, подумал Квиррел. — Иду, иду, — сказал он, поднимая гвоздь, что остриём был воткнут в прогнивший ковёр. — У Вас есть что-то на примете? — Удиви меня, если сможешь, учитывая содержание моей кладовой. — Должен признаться, из меня так себе повар. Лемм вздыбил бровь. — Неужели? — А Вас это удивляет? Лемм почесал бороду, обдумывая вопрос. — Ты выглядишь, как хороший повар. — Выгляжу? — Да, очень… — Лемм неопределённо махнул рукой. — Домашний. Квиррела настолько застало это врасплох, что он рассмеялся. — Не думаю, что меня хоть раз в жизни называли домашним. — Ага, ещё скажи, что не говоришь сам с собой, даже когда я видел это своими глазами, — пробормотал Лемм и ушёл прочь. Странно, — подумал Квиррел, потому что он, вообще-то, не разговаривает сам с собой, и он не знает, с чего Лемм это взял; но всё это было неважно, потому что Квиррел собирался научиться готовить. Он пошёл в сторону лавки, но остановился, чтобы полюбоваться лампами со светомухами, что освещали коридоры праздничным светом, и с той же праздностью подумал: интересно, чем Лемм их кормит, что они столь оранжевые и яркие?