Рогачи и сломанные ноги (Stag Beetles and Broken Legs)

Длинной палочкой Лемм просунул свежий мох внутрь светомушиной лампы и закрыл клетку. Светомухи засияли счастливым бледно-белым светом, опускаясь на корм. Голодные маленькие создания, думал Лемм, и в то же время — невероятно выносливые. Если бы каждый фонарь, в котором он не подкармливал светомух, погас, то Город Слёз погрузился бы во тьму. Вот же упрямые мелкие твари. Только этим они, хоть иногда, уже заслуживали угощение. «Хоть иногда», конечно, было крайне оценочным понятием для Халлоунеста, где не существовало ни солнца, ни дня, ни ночи. Лемм старался не считать дней с того момента, как он в последний раз видел Рыцаря. Вместо этого, он измерял время по Квиррелу: сколько раз тот стоял у двери и грустно смотрел в коридор, сколько раз выглядывал в окно и сидел так целую вечность, сколько раз ходил туда-сюда по ковру, словно загнанный зверь. Каждый второй раз у двери он мог выглянуть в окно со взглядом влюблённого мальчишки. Каждый шестой раз, что он смотрел в окно, Лемм ожидал, что вскоре начнётся хождение. Каждый раз, когда Квиррел начинал ходить, Лемм понимал, что пора кормить светомух.  Коридор всегда становился ярче после кормёжки, так что, даже если светомухам не особо требовалась еда, они, определённо, были ей рады. Лемм улучил момент полюбоваться проделанной работой: унылый коридор снаружи его лавки стал выглядеть гораздо веселее под неровным светом. А затем, изнутри раздался глухой стук. Лемм сообразил, что стук не настолько страшен, как грохот или звон, и не должен автоматически вызывать панику. И потом, он же только на минутку вышел из лавки. Вероятность того, что случилось что-то ужасающее, когда он только ненадолго отлучился, была крошечной. Невозможной. Нелепой. Не было даже причины переживать, что за те две минуты, что его не было в магазине, где хранилась работа всей его жизни и его главная страсть, произошло что-то катастрофически непоправимое… Так вот, Лемм вломился в лавку, словно коридор позади него был охвачен пламенем. Он встретился взглядом с Квиррелом, совершенно растерянным, лежащим на полу в кухне, с вазой, которую он своим телом прикрыл от падения. По всей столешнице валялись куски овощей и вяленого мяса. На плите грелась сковорода, в которой совершенно не было никакой еды. И которая недовольно шипела. — Я полагаю, — начал Лемм, — есть определённая причина тому, что ты лежишь, придавленный вазой Оранского периода, вместо того, чтобы готовить съедобный обед?  Квиррел издал неприятный хриплый вздох, потому что ваза была практически размером с его туловище. Лемм сочувствующе посмотрел на жука и (аккуратно) скатил с него вазу.  — Приношу свои извинения, я… должно быть, я налетел на неё, когда проходил мимо.  Лемм, кряхтя, поставил вазу как положено.  — Извинения приняты, но только потому, что у тебя быстрые рефлексы.  Эта конкретная ваза была создана на заказ в память о почившем возлюбленном из его собственного панциря, поскольку в Халлоунесте не терпели полумер. Это была не только единственная в своём роде работа, но единственная, которую Лемм посчитал нужным сохранить.  — Выбирая между тобой и этой вазой, я бы предпочёл, чтоб разбился ты. Квиррел засмеялся и поднялся на ноги, но этот смех никак нельзя было связать с хорошим чувством юмора.  — Ну, то есть, это же простая арифметика, — пояснил Лемм, не дождавшись реакции от Квиррела. — Сколько гео может стоить твой панцирь, хм? — Боюсь даже загадывать. Оставлю это на откуп профессиональному коллекционеру, — Квиррел достал порядком запылившийся кухонный нож и вернулся за стойку. Учитывая, что нигде поблизости не было видно разделочной доски, Лемм понятия не имел, что Квиррел собирался делать с ножом. — Я, наконец-то, раскусил Ваш план? Вот почему Вы так долго держали меня рядом? Вы планируете расчленить меня ради моего тулова? — Ох, ты раскрыл меня, — прямо сказал Лемм. — Но не переживай. Твой панцирь продержится ещё долго. Дольше, если не забывать поливать тебя. Квиррел издал смешок, и на сей раз он прозвучал более искренним. Он вернулся к тому, что, как Лемм предполагал, Квиррел считал за нарезку овощей, но его действия лучше всяких слов говорили, что Квиррел понятия не имел, что он делал. — У Вас уже есть мастер на уме или мне выпадет честь оказаться работой Ваших собственных рук? — рассеянно спросил Квиррел.  Лемм отмахнулся от идеи, словно то была сбежавшая из лампы светомуха: — О, нет, ни одному жуку я не окажу такой чести. Никогда не умел создавать что-то своими руками. — Все с чего-то начинают. Возможно, я могу стать пожертвованием для Вашего нового начинания. Что-то в этих словах заставило Лемма вновь ощутить зуд в панцире. — Сколько бы ни стоило твоё тулово, оно определённо дороже этого.  Квиррел не ответил. Кухонный нож в его руке замедлился и остановился. Лемм узнал этот взгляд, хотя искренне желал не знать. Было бы проще, если б Квиррел огорчился, или оскорбился на слова Лемма, но нет, Квиррел снова пялился в окно, на капли дождя на стекле. Безучастно, отстранённо. Опять. Как разлаженный часовой механизм, шестерни не крутятся, стрелки не поворачиваются вовремя. К несчастью, Лемму был знаком этот потерянный взгляд, с Квиррелом такое часто случалось, но ещё никогда прямо посреди разговора.  Когда он стоял. И при этом делал что-то.  Лемм почувствовал, что знает, как Квиррел уронил вазу. Было что-то такое в осанке Квиррела, что оставалось даже в моменты его странных приступов, оно напоминало Лемму — Квиррел в одиночку продержался в глубинах Халлоунеста, имея при себе только гвоздь. Даже находясь мыслями где-то ещё, даже сейчас, Квиррел держал затупленный кухонный нож так, словно это было опаснейшее оружие. (Лемму казалось странным, если действительно задуматься об этом, что кто-то столь проворный мог врезаться в вазу, словно слепой звонокрыл). Сковорода продолжала шипеть на плите. Лемм выключил её и нахмурился. В его кухне царил полнейший бардак, Квиррел был вне зоны доступа, хотя стоял прямо тут, и никто всё ещё не приготовил обед. Лемм с мрачным видом потыкал в куски мяса, с удивлением обнаружив, что то были части панциря топтуна. — Где, черт возьми, ты достал топтуна в этой глуши? — пробормотал Лемм.  — Никогда не поздно учиться новому, — отозвался Квиррел.  Лемм опрокинул мёртвого топтуна со столешницы. Квиррел поймал его в момент падения с такой сноровкой, что Лемм едва успел шевельнуться, и вернул обратно на тарелку.  — Чего? — выдавил Лемм.  — Вы говорили о своём новом увлечении — о  бальзамировании ваз? — Квиррел нахмурился.  — Я-я не… Ты вообще слышал, что я сказал? Где ты откопал топтуна? — О, вот этого? Они забредают дальше, чем Вы могли подумать. Маленькие смельчаки. Мне повезло заметить одного такого в коридоре, — Квиррел отвернулся. Он выглядел уставшим. — Наверное, я Вас не услышал. Должно быть, возраст наконец даёт о себе знать.  Никто, способный поймать падающий предмет в полёте, не мог считаться стариком. — В этом безобразии на кухне ты тоже будешь обвинять свой возраст? — ворчливо проговорил Лемм.  — Ох, — Квиррел оценил масштабы катастрофы вокруг себя. — Нет, я просто плохой повар. Лемм всплеснул руками.  — Замечательно! Замечательно. И вот только я думал оставить тебя при себе, чтобы ты изредка готовил нормальную еду, но, похоже, ты для меня совершенно бесполезен. Подвинься. — Я не могу допустить, чтобы Вы взяли ответственность за весь этот беспорядок на себя… — О, я и не собираюсь,  — мрачно отозвался Лемм. — Если я могу научиться бальзамировать трупы, то ты можешь научиться готовить.  Во-первых, им действительно было нужно столько зелени на столе? Если уж Квиррел добыл им на ужин топтуна, то Лемм совсем не чурался мысли, что только жуки и были достойной пищей. Квиррел уже высушил его, что должно было притупить привкус заразы, а также посолил и поперчил, он просто понятия не имел, как его готовят. (Похоже, Квиррел годами питался сырым мясом. Что, впрочем, единственный верный способ поедания жуков, но готовка убивала вкус инфекции более тщательно, так что Лемм, к несчастью, выработал привычку готовить своих жуков). Пришлось потратить время, чтобы научить Квиррела правильно рубить овощи, что давалось ему особенно непросто. Начнём с того, что он всё время пытался держать кухонный нож как гвоздь.  — Так нарезай их гвоздём, чего уж, — взорвался Лемм.  Квиррел остановился, всерьёз обдумывая эту идею.  — Сразу нет, — отрезал Лемм.  — Я бы не стал, — торопливо ответил Квиррел, но Лемм точно знал, что стал бы.  Затем они долго спорили, жарить им или варить топтуна, потому что Квиррел, в принципе, предпочёл бы его сырым, а Лемм считал, что Квиррелу надо научиться готовить на сковороде. Но Квиррел утверждал, что весь смысл мяса топтуна в том, что его можно есть прямо из открытого панциря, и Лемм ещё двадцать минут продолжал спорить с ним только потому, что Квиррел был прав, и ему это не нравилось. Так что в какой-то момент Квиррел прекратил его слушать и небрежно закинул куски нарезанных корнеплодов на раскалённую сковороду, что привело к следующему: половина овощей начала поджариваться, а вторая загорелась в пламени плиты. Инцидент привёл к тому, что Квиррел, уже с куда меньшим раздражением, сидел и слушал подробные объяснения Лемма о том, как зажарить что-либо в духовке.  Лемм вытащил из шкафа тарелки, потому что не доверял Квиррелу, который мог в любой момент пропасть в своих мыслях. Суетливо, они достали также немного ягод и семян. Квиррел выставил старый шаткий столик, которым Лемм перестал пользоваться, предпочитая обедать на своём рабочем месте. Наконец, когда они накрыли на стол, оставалось только дождаться, когда поджарится мясо. Чтобы скоротать время, они решили заварить чайку. У Лемма имелось два заварочных чайника, один из которых был покладистым, когда разливал чай, а второй — ворчливым гадом, Лемм не избавлялся от которого только из вредности, чувства привязанности и духа товарищества. Из двух, Квиррел выбрал вредный чайник. Мясо топтуна показалось Лемму суховатым, когда он попробовал его, и немного пресным, так что Квиррел сделал абсолютно нормальную вещь — выудил из своей походной сумки целый перец и, разломив, щедро сдобрил мясо соком.  — Помогает сделать вкус более насыщенным, — пояснил Квиррел, когда Лемм уставился на него. — Я не повар, но это довольно просто, и даже мне известно, что насыщенный обед ведёт к более насыщенному путешествию, а это самое главное.  Лемм усмехнулся себе в бороду.  — Насыщенное путешествие, говоришь. Уверен, что бы там снаружи ни было, оно не настолько интересно, если этому требуется перчинка. О, это выражение на лице Квиррела. Лемм вновь почувствовал себя начинающим коллекционером редкостей, который обнаружил разбитое загадочное яйцо, нечто удивительное, но совершенно недоступное пониманию. Выражение на лице Квиррела было в крайней степени возмущённым, как если бы Лемм только сейчас признался, что он вегетарианец.  — Не настолько интересно! — не веря, повторил Квиррел. — И Вы, старьёвщик, лицо, интересующееся историей, да и всем миром в целом! — И я старьёвщик именно потому, что не вижу смысла в скучном хождении по миру в поисках интересных безделушек. Древности приносят ко мне. Выходить в мир — значит снизить свои шансы найти редкие артефакты, это как копаться в огромной пустыне вместо того, чтобы просеивать песок через сито. — Ох, нет, это совсем не одно и то же, — продолжал Квиррел, проверяя духовку и раскладывая по тарелкам сушёные ягоды. — Реликвии и история могут многое рассказать, но Вы должны отправиться туда, побывать там, прочувствовать место своим панцирем.  Лемм застонал, хорошее настроение испарилось.  — О, боги. Ты один из этих бродячих типов. По правде, это всё объясняло. Неудивительно, что Квиррел чувствовал себя в лавке как загнанный зверь. Настоящий странник, без сомнения, из тех, что обивали порог его магазина перед тем, как отправиться в глубины Халлоунеста. Эти бродяги ни минуты не могли посидеть спокойно, всегда мучимые жаждой новых открытый, они считали, что переживут ещё сотни приключений.  Естественно, их лица Лемм видел в первый и в последний раз. А в теперешние времена он вообще не встречал других жуков. (Помимо Рыцаря. И Квиррела, конечно же). Лемм в раздражении постучал пальцем по столешнице.  — Бродяги редко становятся хорошими исследователями. Не достаёт терпения.  — Вы, возможно, один из самых нетерпеливых жуков Халлоунеста, — пробормотал Квиррел, но прежде, чем Лемм успел ответить, продолжил: — Согласен, бродячие, как вы их назвали, типы, могут быть нетерпеливы. Особенно, если им редко приходится странствовать далеко, — Квиррел посмотрел на свою тарелку и потыкал семена вилкой. — Но путешествия на дальние расстояния требуют больше терпения, чем что-либо ещё. Пустоши вознаграждают не импульсивных жуков, а методичных. Особенно, когда дело касается навигации по звёздам. Первая вещь, которую изучает путешественник — это умение находить направление в ночном небе. Было практически сюрреалистично слышать о ночной навигации от живого жука, а не из окаменелого дневника странника. Дневники только пересказывали написанное как есть, и не отвечали на дополнительные вопросы; если текст был нечитаемым или повреждённым, Лемм никак не мог попросить уточнения. Ещё сюрреалистичнее Лемму казалось то, что Квиррел — один из тех самых странников, сейчас находится в его лавке, знаний в его голове хватило бы на несколько дневников.  — Они когда-нибудь приводили тебя куда-то конкретно? — спросил Лемм. Квиррел зажёгся, словно накормленная светомуха. — Места, куда звёзды приводили меня! О, старьёвщик, возможно, Вы когда-нибудь слышали о Лесном Гнездовье? Лемм нахмурился.  — Что-то припоминаю, но очень отдалённо.  — Это город, заключённый в огромном древе, что в два раза выше Кристального Пика и втрое шире. Оно не имеет сходства ни с одним другим деревом. — Конечно же, дерево напоминает само себя.  Квиррел просиял, словно Лемм попался в его хитрую ловушку. — Подумайте ещё разок! Само древо неживое! Благодаря каким-то природным процессам оно затвердело, став похожим на огромную окаменелость, высоченную каменную башню. Умные жуки-термиты, так они себя называют, проделали в дереве превосходную систему туннелей, — Квиррел, не переставая, восторженно жестикулировал. Он подался вперёд, его глаза сияли. — А вместо светомух они используют для освещения специально выведенный жёлтый мох. Семья, владеющая мшистыми фермами, заседает в местном Парламенте, ведь без света весь город погрузится в хаос. — Должны же быть другие способы осветить гигантское каменное дерево, — перебил Лемм, — даже без светомух. — Даже если и так, распространяться о них, определённо, табу. Я провёл в Лесном Гнездовье много времени, и видел только яркий жёлтый свет мха. Чего бы я ни отдал за возможность увидеть эти фермы, — Квиррел вздохнул, чайник на плите засвистел. — К сожалению, чужаков туда не пускали. — Разве не всегда так? — вежливо спросил Лемм, заливая кипяток в чайник и передавая Квиррелу чашку. — Не Вам судить! Вы не пускаете в подсобку своего лучшего и единственного клиента! Лемм уставился на Квиррела.  — От него воняло навозом. Клянусь, я видел, как за ним тянулось целое облако смердящей вони. В таком виде он и близко не подойдёт к моим артефактам.  Квиррел сочувствующе кивнул. — Он действительно пах… резко, да. — Вот тебе ещё один аргумент против всех этих путешествий. После них от тебя пасёт.  Квиррел усмехнулся.  — После Соляных Источников я с Вами не соглашусь. Глубокий колодец, образованный капающей сверху водой, стены и потолок из чистой соли. Конечно, в нём ничего не растёт, и помоги тебе боги, вздумай ты пить оттуда воду, но местная соль из самых глубин земли — той особой породы с чудесным розоватым оттенком. Я никогда не пах и не чувствовал себя лучше.  — Невероятно удачная находка для Пустошей, — сказал Лемм, не подумав. Квиррел мог любого заставить влюбиться в путешествия и странствования одними своими рассказами. Ох, да чтоб его, Лемму действительно стало любопытно, впервые за всю его жизнь, проведённую взаперти.  — У тебя был проводник? — Одни только небеса. Я был, по большей части, одиноким странником.  Два жука-одиночки стояли на кухне давно мёртвого горожанина и смотрели, как поджариваются бутоны цветов. Наконец, Лемм разлил чай по чашкам. Звук воды не нарушил тишину.  — Действительно, удачливый странник, — проговорил Лемм, — повидать столько мест. Квиррел обратил свой взгляд на кухонное окно. На секунду Лемм испугался, что он опять потерялся среди эхо своих мыслей, но тот сказал: — Действительно удачливый… Духовка звякнула, намекая, что еда готова. Лемм вытащил сковороду, чтобы дать бутонам остыть, но Квиррел не двигался, продолжая любоваться дождём.  — Я грезил о местах, в которых ещё не был, думал о них так много, — произнёс он без какой-либо неуверенности в голосе. Просто облекая опыт в слова, будто в нём не было ничего удивительного: — Мои сны были такими яркими, словно я уже бывал в этих местах, словно действительно находился там. Я видел такие сны о Халлоунесте, но ещё раньше и о других местах, о временах, которых никогда не проживал и о жуках, которых никогда не встречал. Я грезил о них так яро, что мог рассказывать истории об этих местах, собирая кусочки из того, что слышал в легендах и изучал в академии, оживляя их задолго до того, как в самом деле прибуду на место. Порой, по прибытии, всё выглядело совсем не так, как я себе представлял. И от этого мой опыт становился только богаче, потому что я имел радость посетить два прекрасных места по цене одного. Его ностальгическое выражение подёрнулось ноткой меланхолии. — Но, несмотря ни на что, я жаждал увидеть их. Я очень сильно этого хотел. Каждое утро просыпался с благодарностью за ещё один день, чтобы посетить новое место, испытывал восторг, собираясь в дорогу, и даже перед сном меня не оставляло радостное предвкушение, что наутро я вновь отправлюсь в путь. Я едва мог ждать. Желал пройти чуть дальше, увидеть чуть больше. И будущее выглядело чудесно, даже самое мрачное. — Почему ты прекратил? — спросил Лемм раньше, чем успел подумать.  Квиррел моргнул, словно он даже не задумывался о таком. Лемм тут же пожалел обо всём сказанном. Он отчётливо осознал, что даже не ожидал услышать всё то, что Квиррел сейчас на него выплеснул, но он уже не мог остановиться, Квиррел так смотрел на него, что оставалось только идти вперёд.  И, если уж на то пошло, Лемм не понимал тех жуков, которые нашли себе занятие, своё призвание, а затем взяли и отреклись от него. Лемм ответственно считал, что если жук нашёл любимое дело, то он должен вцепиться в него руками и ногами и ни за что не отпускать. Отказаться от страсти было всё равно что отказаться от собственной жизни или имени. Ужасная потеря. — Ну так? — произнёс он. — Если тебе так это нравилось, почему ты прекратил? Квиррел обернулся, но посмотрел не на Лемма, а на стол и тарелку перед ним. Лемм почти что видел, как вращаются шестерёнки в голове у жука, что силился подобрать хоть какой-нибудь ответ. Возможно, он просто пытался привести свои мысли в порядок или, возможно, продумывал новую ложь. А может и то, и другое сразу — любой пересказ событий, даже самый чёткий и достоверный, никогда не отличался правдивостью.  — Мои странствования… — начал было Квиррел, но осёкся. Он говорил сбивчиво, словно подбирая хрупкие кусочки мыслей. — Они не были по-настоящему моими. Я обнаружил, что всё моё путешествие было лишь частью большого плана. Великого замысла. Лемм нахмурился. Квиррел поднял взгляд на старьёвщика, он выглядел не запуганно, а скорее даже радостно. — В странствиях по Халлоунесту я выяснил, в чём состоял этот замысел, и свою роль в нём. Мои скитания, которые раньше я принимал за простые порывы к простому счастью, вместо этого оказались кусочками гораздо большей картины. Радость от путешествий была не такой уж и простой, не такой... прямолинейной. Может быть, любовь к странствиям даже не моя вовсе. Может, даже… Квиррел замолк, прикрывая лицо за чашкой чая, но глядя поверх неё на Лемма. Лемм только раздражённо хмурился всякий раз, что Квиррел смотрел на него, и всякий раз Квиррел, казалось, становился смелее, довольный полнейшим отсутствием участия со стороны Лемма. — Как бы то ни было, сейчас мой путь завершён. Окончен. Я обнаружил, что всё это время странствовал не из чистой любви к приключениям, а с особой целью, и этой цели я достиг. С этого момента у меня больше нет смысла путешествовать. Моя часть плана исполнена, предназначение выполнено. И всё же, я всё ещё здесь.  — Ну и? — в замешательстве спросил Лемм. — Оу? — не понял Квиррел.  — Ну и? — повторил Лемм. Квиррел уставился на старьёвщика, словно тот внезапно отрастил себе вторую голову. — Я имею в виду, ну и что теперь? Здорово же. Звучит, как весёлое времяпрепровождение. Или нет, без разницы. Всё закончилось, верно? Ну так теперь ты можешь пойти куда-то ещё и делать что-то ещё. Боги свидетели, когда я заканчиваю проект, даже тот, который я очень люблю, чувствую такое облегчение, что хоть ножом его режь. Гора с плеч, не правда ли? Вперёд. Найди себе новый проект. Если ищешь грязную работёнку, у меня в подсобке их штук пятнадцать, до которых руки всё никак не дойдут.  — Это не совсем то, — ответил Квиррел.  — Тогда объясни мне, — Лемм подвинулся ближе, локти упираются в стол, пальцы сцеплены в замок у лица. Он позволит Квиррелу отказаться от объяснений. Квиррел остался неподвижен, прямо как тогда, у мемориала Полому Рыцарю. Но он тяжело вздохнул.  — Я полагаю, для Вас это всё равно не будет иметь никакого смысла, — начал Квиррел, хотя утверждать подобное ещё до того, как что-то объяснил, было, как минимум, странно. Но прежде, чем Лемм успел возразить, Квиррел продолжил: — Некогда в Халлоунесте использовали транспортную систему… — Как это относится к тебе? — Слушайте, — сказал Квиррел. — Я рассказываю историю.  Лемм открыл было рот, чтобы ответить, что это ничего не объясняет, но Квиррел продолжал: — Мы использовали транспортную систему, основанную на туннелях, протянувшихся на тысячи шагов, туннели были пусты и ничто не преграждало пути. Единственными жуками, которые ходили по туннелям, был особенный вид, что назывался рогачами. Они перевозили пассажиров на своих спинах сквозь эти проходы… — О боги, если ты хотел сменить тему, так бы и сказал.  Квиррел одарил его многозначительным взглядом.  — Рогачи были известны своими размерами, скоростью и прирождённым талантом к бегу. Их спины — широкие, огромные, могли перевозить за один раз столько пассажиров. В забеге они могли одолеть любого жука, даже самого маленького и быстрого, не напрягаясь, и хорошо держали скорость. Будь им позволено, они бы бегали и за пределами Халлоунеста. Рассеянно, Квиррел потянулся за вяленым фруктом и начал выковыривать семечки, чтобы занять чем-то руки. — Они оббегали всё Королевство десятки раз на дню и совершенно не уставали; а даже если и уставали, то никогда не признались бы в этом, потому что они любили бегать и делали это добровольно. Рогачи были в этом хороши. Они были рождены, чтобы бежать. Это то, ради чего их вывели — они были слишком большими для того, чтобы помещаться в других проходах Халлоунеста, и у них не было рук, потому что годы селекции сделали ходьбу и бег их основным приоритетом. В них не было никакой гибкости, они могли спокойно бежать по прямой, но на поворотах им приходилось полностью останавливаться. Их слабые глаза, не привыкшие к свету, не позволяли им не только читать, но и различать лица, поскольку они почти всё время проводили в полутёмных туннелях Халлоунеста. Даже если бы рогач захотел заняться чем-то ещё, он не смог бы. Они просто не были созданы ни для чего, кроме бега. Лемм чувствовал, как его панцирь начинает зудеть.  — Любопытно, что при этом их веретенообразные ноги были ужасно тоненькими для таких массивных тел, с неподатливыми суставами, совсем не похожими на наши, — словно чтобы продемонстрировать, Квиррел зажал между пальцев ещё одно семечко.  — Они не могли ходить на двух ногах, как это делаем мы. Их суставы гнулись только в одну сторону, а сами суставы, нет, сами ноги рогачей были настолько печально хрупкими, что, сломавшись, конечность уже не восстанавливалась. Они так адаптировались к бегу, что, скорее, разбились бы в процессе. И когда рогачи ломали ноги, всему приходил конец. Они уже никогда не возвращались в норму. Не могли больше бегать, а, поскольку, они и не умели ничего другого, рогачи со сломанными ногами становились совершенно бесполезными, и единственное, что можно было сделать, это прикончить их. — И какое это отношение имеет к тебе? — без долгих раздумий спросил Лемм.  Квиррел, такой задумчивый, такой отстранённый на протяжении всего разговора, выглядел шокировано. Неожиданная реакция вернула его обратно в реальность. — Это метафора. Она означает… — Я знаю, что такое метафора, — едва ли ещё когда-то в своей жизни Лемм был настолько взбешён. — Ты, что ли, метафора? Аллегория? Иносказание? Ты — какая-нибудь учёная теория о природе рогачей? Квиррел находился в полнейшей растерянности.  — Понимаю, но… — Так ты метафора? — Нет, я не, — ответил Квиррел. Он снова посмотрел в окно. Выражение лица посуровело. Лемм, конечно, придерживался выбранного курса.  — Тогда, буквально, не-метафорически, скажи мне, ты жук-рогач? Взгляд Квиррела вновь устремился на Лемма.  — Не в этом суть… — Но всё же? Наступила долгая пауза.  — Нет, — наконец ответил Квиррел.  — Тогда я не вижу никаких причин, почему тебя так заботят рогачи или их ноги. Ещё одна пауза. Ноющая, неловкая, яростная тишина. Даже вечные звуки Города не проникали внутрь маленькой кухни, и не могли разрушить нависшую над столом и наполовину готовым обедом тяжёлую атмосферу.  — Сочувствие Вам не к лицу, старьёвщик.  — Я никогда и не утверждал, что полон сочувствия, — ответил Лемм.  На мгновение Лемм представил себе ясную картинку, как Квиррел встаёт и уходит из кухни, исчезая в ночи, только его и видели. Очередной путник, изучающий глубины Халлоунеста, просто проходящий мимо. Как и множество других, в поисках богатств нашедших только свою могилу. Лемм был готов к такому. Лицо Квиррела не выражало ни уступки, ни согласия. С тем же успехом Лемм мог бы вообще ничего не говорить в ответ на его замечание.  — Похоже, еда уже достаточно остыла, пора подавать на стол, — сказал Квиррел, поставив чашку и раскладывая зажаренные бутоны по тарелкам. Атмосфера стояла тяжёлая, как каменная глыба.  Наконец, у них был полностью накрытый стол с обедом на две персоны, и кухня, заполненная тишиной. Маленький шаткий столик Лемм сначала использовал для хранения инструментов, затем на нём покоились груды нерасшифрованных табличек, но, в итоге, Лемм и вовсе убрал его, решив, что и пол отлично справляется с этой задачей. Сейчас же на столике были тарелки и плошки размером с ладонь, в которых лежали маринованные листья, сушёные фрукты, половина топтуна, ягоды, орехи и семена, два жареных цветка. Кухня подразумевала наличие стола, так что, хотя Лемму было непривычно смотреть на всё это, нехватки пространства не ощущалось.  Стоя перед этими яствами, что они так долго готовили, Лемм осознал, что всё было ошибкой. Не сама еда. Всё это… Квирреловское…недоразумение.  Не спрашивайте, чем Лемм промышлял прежде, чем оказаться в Халлоунесте. Достаточно знать, что делал он это очень долго, и крайне ненавидел всех и вся, с кем ему приходилось работать, но не потому что они были плохи или потому что Лемму не нравилась работа, скорее, все остальные ненавидели Лемма. Лемм никогда не сходился с другими, он просто не умел и не умеет. Годами, десятилетиями покой в его разум приносили только безделушки и артефакты, которые он собирал у себя дома, маленький островок безопасности, что помогал Лемму оставаться на плаву в череде неприятных дней в окружении других жуков. Когда доходило до того, чтобы сосуществовать с кем-то рядом, Лемм был не лучшим вариантом, и он не мог этого исправить. (Он знает. Он пытался). Старьёвщик Лемм — насквозь старьёвщик: он всё собирает и хранит, как сорока, прославленный барахольщик. Других жуков нельзя собирать, как реликвии. Им требуется внимание, и полив, и масса других вещей, чтобы они не сошли с ума и не были несчастны. Лемм не из тех, кто способен выполнять эту работу.  Может, он и вытащил Квиррела из так называемой петли, но в остальном, что он вообще знал о Квирреле? Ничего. Ну, хорошо, он знал, что Квиррел отлично знаком с историей, и что он дружит с этим мелким рыцарем-вредителем, и ещё он знал, что у Квиррела имеется шикарный дорогой гвоздь, который тот умеет использовать, он знал, что Квиррел пытался умереть. Прекрасно! Замечательно. Это точно полный список того, что нужно знать о личности, и точно поможет Лемму - антисоциальному жуку - разобраться, что же ему делать, когда другие начинают молоть чушь про рогачей и их неспособность пользоваться тростью. Кстати говоря, где вообще этот клятый Рыцарь? Разве он не должен знать хоть что-то об идиоте, что обосновался дома у Лемма? Разве Рыцарь не должен знать, что делать? Разве не его Квиррел дожидается, разве не ради него Квиррел изначально остался в лавке? Так где же носит этого мелкого пакостника? Может, он в курсе, откуда всё это взялось? Как это связано с проблемами с памятью? Связано ли вообще? Если Квиррел уйдёт, то Лемму не нужно будет изо дня в день напоминать, что он ничего, кроме одиночества, не знает. Квиррел приступил к разделке мяса топтуна. Оно было мягким и легко делилось на кусочки, и Квиррел сначала подал порцию Лемму, а затем уже себе. В белом мясе едва сквозили следы инфекции, но Квиррел высушил его достаточно, чтобы от неё остался лишь лёгкий металлический привкус, и Лемм сделал вид, что это просто плохой гарнир. Глядя на маленький кухонный столик, Лемм никогда бы не подумал, что будет делить за ним с кем-то еду, как сейчас. Это было невероятно, но жизнь полна сюрпризов. Вместо того, чтобы смотреть на Квиррела, Лемм разглядывал дурацкую, отвратительную вазу, залитую смолой и (теперь, когда Лемм подумал об этом), чудовищно хрупкую, каким никогда не был бы живой жучиный панцирь. Сквозь дверной проём виднелось окно, за которым в никуда глядела статуя Полого Рыцаря. Между тобой и этой вазой, я бы предпочёл, чтоб разбился ты, — услышал Лемм в голове свой собственный голос, и нахмурился сильнее. — Не голодны? — спросил Квиррел, когда Лемм не стал садиться к столу. (О, боги, нет, Лемм не был голоден). — И после всего труда, что мы вложили в готовку... Лемм продолжал хмуриться. — Это всё ваза, не так ли? — спросил Квиррел мягко. — Вы не можете спокойно есть в присутствии такой вещицы. — Я тебе не метафора, — проворчал Лемм. — Оу, — вздохнул Квиррел. — Старьёвщик, нет ничего страшного в том, чтобы закрыть тему, Вы знаете. Лемм едва не зашипел: — Нет, ты послушай меня. Я не метафора, и у меня нет других слов, кроме тех, что я знаю, и нет другого опыта, кроме того, что я прожил, и это в лучшем случае была полу-жизнь. Я не жук-рогач. И я никогда не был ни для кого полезен. Квиррел поднял глаза от тарелки с топтуном. В его взгляде читалась осторожность, словно он ждал удара, но всё равно смотрел вверх. — Нет ничего плохого в том, чтобы быть бесполезным, — процедил Лемм. — Я был бесполезен с момента рождения. Весь этот город бесполезен со дня своего падения. И, слава богам, мы всё ещё здесь. Так что,  — Лемм ткнул пальцем в лицо Квиррела. — Ты можешь уже перестать на себя давить, спасибочки огромное! Квиррел моргнул. А затем расхохотался. — Заткнись! — воскликнул Лемм. — Я серьёзно! Я в гневе! Даже в ярости! Квиррел практически задыхался от смеха. — Я ухожу! Ешь наедине с собой, ты, неблагодарный нахлебник! — Вы пытаетесь уверить меня в том, что быть бесполезным не страшно, только для того, чтобы не платить мне, — хихикал Квиррел. — Ну, возможно! Это приятный бонус, правда! — Вы торгуетесь со мной даже после того, как я приготовил ужин! — Ты едва не спалил мою кухню! Это ты мой должник, а не наоборот. — Как насчёт следующего, — начал Квиррел, всё еще хохоча. — Важно, чтоб сделка была справедливой, верно? Вместо полезности мы можем согласиться составлять друг другу хорошую компанию. — Достаточно просто компании. Хорошая — это уже перебор, — неодобрительно ответил Лемм. — Даже на эту тему торгуетесь! — Я не принимаю критику на своей собственной кухне, — раздражённо ответил Лемм, усаживаясь за стол и начиная пережёвывать кусок топтуна прежде, чем Квиррел успел ему ответить. Он предостерегающе ткнул пальцем на свой набитый рот, чтобы Квиррел даже не подумал продолжать разговор. Квиррел принялся за собственную тарелку с лёгкой улыбкой на лице, наблюдая, как Лемм осознаёт — несмотря ни на что, блюдо действительно получилось очень вкусным.