Рогачи и сломанные ноги (Stag Beetles and Broken Legs)

Небо над его головой простиралось бесконечно далёкое, кристально-ясное, голубое. Квиррел всматривался в синеву, высоко подняв голову. Так редко можно было увидеть столь чистый небосвод! Позволь ему обстоятельства, он бы часами стоял и смотрел. Увы, пронизывающий холод не позволял остановиться ни на минуту, кровь в его жилах была готова вот-вот заледенеть. Пока кровь течёт по венам, тебе тепло — это первый урок, что странники тундры объясняли новичкам. Но даже быстрый взгляд в сторону горизонта дарил Квиррелу невероятной красоты вид. Лазурное поле прерывается белой равниной, все углы и неровности сглажены под сугробами. Квиррел шёл осторожно, ноги тонули в мокром снеге, искрящийся ярче алмазов лёд ослеплял. Глазам было больно от света. Пейзаж был прекрасен, хоть и не отличался разнообразием. Квиррел шёл уже несколько часов, и едва его окружение хоть сколько-то изменилось. Но Квиррела это не смущало. Вид открывался слишком красивый, чтобы так скоро от него устать. Он почуял раньше, чем увидел. Резкий запах привлёк его блуждающее внимание, поймал, словно рыбу на крючок. Соль! Ни с чем не сравнимый солёный бриз. Квиррел, незаметно для самого себя, ускорил шаг, воодушевлённый до предела, когда до цели оставались считанные шаги. Он слышал, что, как только почуешь море… Да! Вон там! На горизонте Квиррел заметил полукруглые постройки. Во всём своём великолепии они стояли посреди снегов. Снежный Брег — гордый, сияющий как драгоценность, озарённый светом самого огромного, самого величественного оранжевого солнца, какое Квиррел только видел в своей жизни. Он не смог сдержать радостной улыбки. — Чего ты такой весёлый? Квиррел моргнул. Перевёл взгляд с яркой светомушиной лампы в руках Лемма на самого старьёвщика. Он, наконец-то, отвлёкся от своих переводов, спустя кто его знает, сколько времени. Действительно, кто знает? Точно не Квиррел. — Да ничего особенного, — просто ответил Квиррел. Он даже не замечал, что улыбается. — Не может у жука быть хорошего настроения? — У жука — возможно. У тебя? Вряд ли. По какой-то причине Квиррелу показалось странным это замечание. Он всегда считал себя оптимистом, да и другие не единожды отзывались о его «невыносимой весёлости». Лемм принял молчание за разрешение продолжать: — Если ты так улыбаешься, этому должна быть причина. Квиррел помотал головой. — Мне нечего Вам сказать, друг мой. Я нахожу забавной работу собственного воображения. Простой жук с простыми радостями. Лемм нахмурился. Не как обычно, то был совершенно новый хмурый взгляд. — Ты не из тех, кому подавай простых радостей. — Вы так уверенно говорите за меня. Лемм продолжал хмурить брови, сильнее, чем прежде. Это выражение уже было знакомо Квиррелу — так он смотрел, когда понимал, что допустил ошибку, но ещё не разобрался, какую конкретно. Лемм что-то говорил. Дождь стучал по стеклу, а Квиррел не отвечал минуту, две, ещё дольше, пока диалог не задохнулся, словно рыба, выброшенная на сухой… берег, тихий и потонувший в тяжёлой прелой траве. Холодный ветер, приветственный и одновременно незнакомый. Земля полнится старой жизнью, юными телами, тысячей хрупких раковин, спрессованных в единую окаменелость. Тысячи жизней, создающие одну скорлупку мира, готовую вот-вот расколоться. Ракушки рассыпались под его ногами, превращаясь в мягкий компост. Под собственным весом он погружался в песок, стекло и остатки панцирей. Шаги становились тяжелее и давались с трудом. Он продолжал идти только потому, что уже видел, чем всё закончится, и мало что волновало его сильнее. Вода — синяя, как безоблачные небеса, что он видел лишь пару раз в жизни — просачивалась сквозь песок. Солнечные лучи играли на волнах. Он поднял голову — здесь не было солнца, только стены пещер, затерянных глубоко в Халлоунесте. Голубое озеро дружелюбно поблёскивало. Он опустил ноги в горячий песок (горячий? Разве песок не был холодным, когда он в последний раз…), и тот обступил его, готовясь стать для него могилой. Он погрузил гвоздь в землю. Он не хотел его. Никогда не желал обладать этой проклятой штуковиной. Особенно в те моменты, когда желал. Он был рад избавиться от столь смертоносного оружия, даже зная, что оно станет его надгробием. Он знал, что отмечен этим гвоздём, ещё с того момента, как Мономона преподнесла его, и Квиррел впервые взял гвоздь в руки. Он знал, что так будет правильно — теперь этот гвоздь будет отмечать, что он… — …снова снаружи, — проговорил Лемм. Коридор у лавки старьёвщика заливало оранжевое сияние, и оно же мягко отражалось в глазах Квиррела. — Теперь ты ещё и лунатишь? — спросил Лемм. Голос был уставший. Слишком уставший даже для того, чтобы ворчать. — Нельзя в беспамятстве бродить здесь посреди ночи. — Едва ли тут, внизу, есть ночь или день, — весело парировал Квиррел. — Зато есть оболочки, и они, поверь, не отнесутся с пониманием к твоим похождениям во сне. Хотя бы держи при себе гвоздь, чтобы отбиваться. Заходи уже внутрь. Квиррел бросил взгляд в тёмный коридор. Или было светло? Разве секунду назад всё не заливал свет? — Квиррел, я клянусь всеми мёртвыми богами. Я устал. Пошевеливайся. Пошёл… — …прочь отсюда, — взорвался стражник. Квиррел даже бровью не повёл. Миролюбиво поднял руки. Ох, было бы куда проще выглядеть безобидно, не будь при нём гвоздя, но ведь должен он как-то защищаться? Было бы легче выглядеть безобидно, не пытайся он проникнуть на запрещённую территорию. — О, приветствую! Я Вас не заметил. Как идут дела? — Шли бы куда лучше, если бы ты не ошивался у прохода к мшистым фермам, — ответил стражник. Не так просто его отвлечь, значит. — А, так вот куда ведёт этот туннель? — беспечно спросил Квиррел, вглядываясь в коридор, от которого его отделяла пара шагов, в полнейшем удивлении. — О, боги. Это ведь запретное для чужаков место, да? Я понятия не имел, сэр. Прошу прощения, моя ошибка. Повисла пауза. Стражник косо смотрел на Квиррела в тусклом свете Лесного Гнездовья. Пульсирующий свет, тяжёлый, вязкий, словно золотистый мёд. Сияние лишайников, таких красивых, готовых поглотить всё вокруг. Квиррелу они нравились. (Если бы ему только дали увидеть фермы…) — Так ты собираешься спускаться? — нетерпеливо спросил стражник. — Ох, вот как мне следует поступить? — дружелюбно отозвался Квиррел, сантиметр за сантиметром приближаясь к заветной двери. — Сэр, последнее предупреждение… Лишь бы попасть внутрь, пройти сквозь этот длинный тоннель, и Квиррел сможет увидеть их — фермы, где растёт и сияет мох. Вниз по коридору, если бы он только мог попасть туда, если бы он только мог протянуть руку и взять пробирку, что передал ему секретарь. — Если ты собираешься работать под началом Наставницы, — проговорил ассистент с оттенком высокомерия в голосе, — то тебе сначала придётся научиться читать Её стенографию. Квиррел смиренно кивнул. Он понятия не имел, что такое стенография, но видел, что ассистент и не ожидает от Квиррела долгих лет службы. Тем хуже для него. Квиррел уже продал почти всё своё имущество и передал в другие руки свою комнатку в Городе Слёз, а оставшиеся пожитки умещались в сумке за его спиной. Он бездомный. Либо Квиррел будет жить в вечных скитаниях, как последователи Унн, и домом ему станет дорога, либо он найдёт способ остаться в Архивах. Такую мотивацию ничем не остановишь. Квиррел знал. Он лично в этом убедился. Секретарь вложил пробирку в его ладонь, она слегка светилась, холодя панцирь. КОРОЛЬ-ДА-БОГОМОЛЕЦ-ИХ-ПОРЯДОК-РАСПРЯ-СУТЬ-ВТОРОЕ-БИТВ-СУДОМ, — было в ней написано. — СУТЬ-ЧЕСТЬ-ПУТЬ-ЖИЗНЬ-УЕДИНЁН-ДАЛЁК-СЕ-БАСТИОН-ГЛУБГНЁЗД. Квиррел беспомощно посмотрел на ассистента, готовый попросить словарь или какой-нибудь синтаксический дешифровщик, когда заметил его самодовольную ухмылку. — Чудесно, — вместо этого сказал Квиррел. — Какая прекрасное задача. Жду не дождусь, чтобы начать расшифровывать… — …это чёртово яйцо, — в раздражении воскликнул Лемм, Квиррел моргнул. Перед ним лежала деревянная доска. На столешнице — наполовину нарезанные овощи. Квиррел находился на кухне в лавке старьёвщика. — Ты там уже убился, пока готовил завтрак?! — выкрикнул Лемм из дверного проёма. Медленно, Квиррел начал резать овощи. — Почти готово! — крикнул он в ответ, мысленно вопрошая, как долго ему ещё придётся играть в это домоводство, когда он может в любой момент сорваться в дорогу и питаться лишь тем, что даёт ему земля, как он и привык, когда жил настоящей жизнью, а не этой её притворной бледной тенью, в этом магазинчике, где старьёвщик живьём хранит древнюю, полусгнившую историю, что должна была оставаться в земле. Только вот, больше не было странствий, все чудеса мира слились для него в зов Мономоны; больше никогда он не отыщет ничего волнующего, и он уже повидал всё, что мог. Квиррел наблюдал, как кухонный нож вгрызается в плоть корней, разрывает волокна, отделяет мягкую кожуру холодными, металлическими — …полосами или абстрактным рисунком, но на твоём гравировка такая искусная и тонкая, что с расстояния совсем незаметна, такой техники мне прежде видеть не доводилось. Лемм поднял гвоздь Квиррела поближе к ужасному свету. Сам Квиррел бесстрастно наблюдал за старьёвщиком. Если он будет любезен, Лемм прекратит говорить о гвозде, и Квиррел сможет сделать вид, что этого никогда не было. — Сам узор представляет собой бесконечное переплетение строк какого-то шифра, некое воздаяние самой идее языка, подобного которому я также не встречал. У маленького странствующего друга Квиррела был старый, погнутый, почти сломанный гвоздь, когда они впервые встретились. Сам по себе реликвия, одноручный, с коротким лезвием, воспоминание об эпохе рыцарства, когда даже таким маленьким жукам было позволено владеть гвоздём. Лезвие ещё не изъела ржавчина. Как и любой стальной гвоздь, он скорее гнулся, чем ломался. Но линии посередине говорили, что он вот-вот расколется напополам. Никаких слов, никаких пиктограмм, ни текстов, ни картинок. Гвоздь умалчивал обо всём, кроме долгой, тяжёлой истории применения силы и жестокости. Очаровательная откровенность. Квиррел не знал, откуда у Рыцаря гвоздь, но казалось, гвоздь этот принадлежит только ему и никому больше. Он гадал, есть ли у гвоздя имя. И осталось ли оно прежним, после того, как его перековали. Если гвоздь перековать, потом ещё раз, ещё и ещё, останется ли он по-прежнему — … на своём месте? Квиррел не ответил. — Квиррел, — проговорил Лемм (ОПАСНОСТЬ). — Заходи внутрь. — Здесь, снаружи, совсем не плохо, — отвечал Квиррел. Коридор заливало золотистым сиянием (СОЛНЦЕ ВЗОЙДЁТ ВНОВЬ). Чудесное зрелище. Теперь всё, что он видел, казалось Квиррелу чудесным. На плечо Квиррела опустилась рука и потянула его обратно в лавочку (ОПАСНОСТЬ), потянула его за собой (УБЕЙ), и Квиррел, хмурясь, посмотрел на не менее хмурого Лемма. — Всё в порядке? — уточнил Квиррел, — Выглядите до смерти обеспокоенным. Лемм неодобрительно (УБЕЙ ЕГО) покачал головой. — Да неужели, — он хмыкнул и кивком указал в коридор. — Что ты такого интересного нашёл… — …здесь, — жучиха закашлялась, зажимая рукой кровоточащую рану в панцире. — Всё… в порядке. Оставь меня. — Мне жаль, — сказал Квиррел. Он не извинялся. Смерть — неотъемлемый спутник путешественника. Но ему было горестно видеть, как умирает молодая жучиха. Поэтому, он предложил искренне: — Могу я что-то для тебя сделать? Она помотала головой. В типичной для умирающих в пути странников, что ему встречались, манере. Он видел подобное уже множество раз. Но попробовал снова. — Для смерти найдутся места и похуже. Ты выбрала хорошее. Она захрипела. Скорее всего, то был смех. Её покрытые плёнкой глаза обвели взглядом маленький лагерь, что она устроила в безопасных сводах пещеры. Содержимое её походных сумок разбросано вокруг тела её убийцы. Гвоздь Квиррела всё ещё пронзал панцирь трупа. — Свободной дороги… чистого неба… — пробормотала она. — И долгого странствия, — тихо продолжил Квиррел. Её глаза расфокусировались. Квиррел понизил голос, ему казалось правильным говорить тише, хотя он и не знал, почему; если бы он умирал, он бы не хотел ни особого отношения, ни жалости, даже когда от него бы остался один хладный панцирь в земле. Стойкость до самой последней секунды. — Что завело тебя так далеко? — Я хотела… — она еле могла продолжать. Её глаза смотрели на вход в пещеру, за которым виднелись на тёмном небосводе яркие звёзды. — Думаю, это не важно… Я просто хотела узнать, как далеко смогу зайти. Квиррел склонил голову. Рывками, она подтянулась на локтях и стала ползти к краю. Открытая рана в её панцире изливалась кровью, и Квиррел поднялся, чтобы помочь. — Нет, — выдохнула она. — Я должна… Не надо. Это не будет иметь значения, если я не… на своих двоих… Квиррел внезапно осознал, что едва ли она сделает больше пары шагов за пределы пещеры, прежде чем силы оставят её, и Квиррелу придётся выбирать: тащить её на себе, чтобы она смогла сделать свой последний вздох под чистым ночным небом, и оставить её без последнего шанса доказать свою победу, или смотреть, как она уходит из жизни в сантиметрах от желаемой цели, но с незапятнанной гордостью. Квиррел подошёл к ней и снова протянул руку. — Нет! — воскликнула она. — Я должна добраться… сама! Мои странствования… принадлежат мне. Все места, что я… видела, где побывала… они мои. Эти дороги принадлежат мне… Я принадлежу… — Вам, Мадам, — произнёс Квиррел, сильнее сжимая рукоять своего гвоздя. Он держал его плашмя перед Мономоной, и лезвие сияло. Наставница подняла голову, словно собираясь ответить, но оба они замерли в молчании, заслышав прибытие королевских вассалов. Слуги Бледного Короля вошли в Архив. Квиррел надеялся, что у них будет больше времени. — Мы обсудим это позже, — спешно прошептала Мономона; должно быть, эти слова вырвались у неё в панике, потому что никакого позже уже не будет, только не теперь, когда слуги уже на месте. — Какой прок мне от гвоздя? — промолвила она, голос звучал отрешённо, Мономона выпрямилась, готовясь встретить своих палачей с присущим ей изяществом. — К чему мне заказывать у Кузнеца такую работу для себя? Мертвеца не должно обременять оружие; сражения, страдания — удел и подарок ещё живущим. Квиррел, не забывай: этот гвоздь несёт слова из твоего сердца, этот гвоздь принадлежит… —… мне, — устало проговорил Лемм. — Нелепость! — ответил Квиррел, — Не стоит беспокоиться. Чего бояться в этом… — ... старом магазинчике, — сказала торговка. Под её довольно внушительной бородой пряталась мрачная улыбка. — Он неплохо справляется со своей задачей. У меня тут есть всё, что может потребоваться путнику. — Достойно восхищения. — Он меня кормит, — ответила торговка. — И это достаточно простая работа. Квиррел взял с полки шёлковый мешочек с ягодами. Рядом положил ржавый крюк, изогнутый, чтобы удобно протыкать камень и жучиные панцири. На кассе он оставил местный аналог гео, надеясь, что не перепутал монеты достоинством в пять сотен и пятьдесят. — Нелегко понять, что нужно страннику, — сказал он торговке. — Вода и еда, и верное оружие, — коротко ответила она. Квиррел рассмеялся. — Едва ли мы столь неприхотливы! Вы делаете прекрасную работу, я бы никогда так не смог. Я бы лучше… — … слушал меня, — говорил Лемм, — Я с тобой разговариваю. — … никто другой, — диктовала Мономона, и Квиррел старательно записывал каждое её слово на бумаге. — Это будет честью, мой Король. Подпись… — Мне нравится, — бормотал Квиррел. — Очень даже нравится. Он больше не был обязан продолжать. Нет иного места, где Квиррел предпочёл бы находиться. Квиррел никогда не говорил Мономоне, почему он решил перебраться в Архивы, но когда он проектировал Ууму, деталь за деталью, ядро за ядром, с воспоминаниями и надеждой, иногда Квиррел рассказывал Ууму сказки на ночь о его появлении. «Вы могли бы прочитать мне это?» — попросило дитя, и Квиррел огляделся вокруг в поисках его родителей, но рядом никого не оказалось. На краю дороги стоял маленький ребёнок и беспомощно осматривал указатель. Квиррел гадал, кто более опасен: путник с гвоздём и в уродливой шляпе или одиноко стоящее на дороге таинственное дитя. Разве не так начинаются все истории о привидениях? В любую секунду этот ребёнок обернётся, и Квиррел не увидит ни лица, ни души — лишь две пустые чёрные глазницы. «Это не призраки», — едко отвечала Исповедница, когда Квиррел показывал ей зарисовки в своём блокноте. «Это сожаления. Пятна горечи. Давление прошлого над настоящим». Квиррел добавил запись в блокнот, не забывая о заметках на полях: почему одни сожаления тяжелее других? Почему одна горечь проходит, а другая остаётся? Что их отличает? Если сожаление не оставляет пятна, то куда оно уходит? «Дружок, я совсем не понимаю, что здесь написано, — извиняющимся тоном ответил Квиррел. — Мне совсем не знаком этот диалект». Дитя скорчило гримасу. «Не глупи, Квиррел, — сказала Мономона. — Заливать в цистерну кислоту с нашими исследованиями — такая пустая растрата хорошего текста. В конце-концов, пока ты грезишь, невозможно читать». Ууму извивался, как мог. Где-то в глубинах его ядер были сокрыты все знания Наставницы — обнаруженные, собранные, записанные, прочитанные ею. «Ты куда лучший ученик, чем я, — сказал ему Квиррел, проводя рукой по прозрачным мембранам, — тебе не надо читать и запоминать. Ты просто знаешь». Рыцарь вскинул гвоздь, в Ууму жужжало электричество. Глаза Рыцаря — две чёрные пустые глазницы, ни следа страха, ни угрозы, ни малодушия, ни принятия поражения, будто Рыцарь предвидел смерть Ууму ещё до начала битвы. «Сиди спокойно, а то я не буду рассказывать», — говорил Квиррел Ууму, как будто бы последний мог понимать сложную речь. Ууму понимал не слова, но тон голоса. История звучала так: Квиррел бодрствовал за час до подъёма. Казармы полнились храпом жуков — других городских стражей на обучении, как он сам, и Квиррел уже готов был из кожи вон лезть. Квиррел положил ладонь на стекло: под ним во всём своём великолепии простирался Город Слёз, ожидающий его прибытия, одно из тех мест, что он так давно мечтал посетить, но теперь не мог заставить себя сделать и шага. Если он сделает хоть шажок, повторится ли этот момент? Разве может хождение по улочкам сравниться с тем, какое чувство он испытывает сейчас, видя Город как на ладони? Возможно, ему нравится, когда вещи остаются вне пределов его досягаемости. Возможно, он любит, когда желаемое хранится за стеклом. Возможно, он любит желать больше, чем он когда-либо мог полюбить бесконечный перестук дождя по крышам казармы, что он больше не слышит, о боги, он больше его даже не слышит. Резные узоры внутри казарм — сами по себе произведение искусства, и это всего лишь пол! Странные, невежественные лица других стражников, разных форм и размеров, большинство нависают над ним, лишь немногие не достают ему до пояса, и он совсем забыл, как видеть, забыл, как изумляться! Все эти годы Квиррел жаждал жить в Городе Слёз, и теперь, когда он, наконец, здесь, и вступил в городскую стражу, он, каким-то образом, перестал видеть сам Город, а в чём смысл оставаться, если он забыл, зачем изначально прибыл? Если вы спросите Квиррела, то нет ничего хуже, чем воспринимать жизнь как должное. Квиррел перелистывал дневник странника; страница за страницей путник описывал собственную добродетель, клялся, что никогда не будет застигнут врасплох, что никогда не падёт жертвой уловок Халлоунеста. Текста было много. Квиррел сидел, закинув ноги на окаменелый старый панцирь бывшего странника, и время от времени поглядывал на вход в пещеру. Смерть и гибель — в Халлоунесте такое встречалось сплошь и рядом. Он был готов умереть в любой момент. (Хотя он и надеялся, что умрёт не сегодня, ему бы не хотелось, чтобы слова из этого кошмарного дневника стали последним, что он прочтёт). «Это наиболее быстрый способ делать заметки, — проговорила Мономона. — А время не ждёт». Квиррел скрестил руки на груди. «Первокурсникам сложно это понять. Вам совсем не к лицу использовать столь замысловатые формулировки в качестве аргументации». Ужасное обвинение. Мономона недовольно склонила голову. «Я так не делала. Время — это сущность. И даже «замысловатые формулировки» имеют смысл, если ты вложишь его в них, а я настаиваю, что смысл заложен во всём», — сказала Мономона. «А когда ты обнаружишь лучший способ жить в бессмысленном мире, я с радостью послушаю о том, как модно нынче стало вести дневник во время своих странствий», — произнёс один из стражников над головой Квиррела, другой хмыкнул в ответ. «В чём смысл? Это штучки для последователей Унн. Мы-то никуда не собираемся». Квиррел опустил голову и перевернул страницу дневника, стараясь не вымочить его. Не работало, но он должен был попытаться. «Запирать тексты — это преступление, мой ученик. Нельзя держать слова там, где никто не сможет прочесть их». «Так поставь что-нибудь другое», — настаивала крупье, словно всем присутствующим в казино и так не было понятно, что у Квиррела нет ничего, кроме гвоздя на поясе, походной сумки за плечами и собственной жизни. Если она не хочет принимать дневник странника, что Квиррел подобрал на пыльной обочине, то Квиррелу, увы, больше нечего предложить. Жаль, ведь казино было красивым — оно состояло из красных, золотых и пурпурных гобеленов, вертикальный город с пришитыми к нему кармашками комнат, и дорогами, длинными, как в золотые годы путешествий Квиррела, что он мог так ясно видеть. «Как странник, я уже ставлю на кон свою жизнь каждый день», — ответил он крупье, и та выдавила улыбку под маской. «Потому что в мире нет места, похожего на Халлоунест», — мягко проговорила Мономона. Нет, конечно же, нигде не найти аналогов этому чудесному полусгнившему трупу его родного дома, наконец-то, он дома. Может ли хоть что-то сравниться с этими бесконечными пещерами, полными нераскрытых тайн, что ждут исследователей, и загадок, ради ответов на которые стоит жить? Меч Рыцаря убран в ножны, его маска почти разбита надвое. Тело мстекрыла задрожало в судорогах и, наконец, обмякло. Очаровательно, подумал Квиррел; как прекрасно; в глазах Рыцаря ни жалости, ни праведности, ни доброты, если бы только бедный странник знал, рассуждал Квиррел, переворачивая страницу, как быстро Халлоунест может умертвить тебя, стоит на секунду замешкаться, если бы только этот несчастный знал, каким живым чувствуешь себя, находясь на волосок от смерти; что настоящей жизни не найти в жилых комнатах, на кухне, среди столовых приборов, у стойки с кассой, полной гео, в окружении полок, забитых любимыми древностями. Жизнь должна быть натянутой струной — в этом и есть смысл странствий, а как ещё узнать, кем ты на самом деле являешься, если не искать постоянно пределы своих возможностей? Остриё гвоздя смерти крюком вонзается в душу, быстро идёт ко дну, в воде без единого текста, чтобы составить ей компанию, Квиррел Учёный — личный помощник Грезящей Мономоны, закрывает и запечатывает её цистерну под неусыпным взором вассалов Короля. Квиррелу нечего сказать, ничто из его слов всё равно не будет записано. Он кладёт ладони на холодный металл и старается не думать об этом, не думать вообще ни о чём, молясь, чтобы ветра и пески изгнали мысли из его головы и оставили пустую кислоту вокруг неё, когда Квиррел снимал печати, и голова Мономоны возникла из-под толщи воды. В Архивах было темно. Никого нет дома. Преподаватели, студенты и сотрудники — заражены или пропали. Вассалы изгнаны. Бледный Король не должен узнать. Квиррел задержал дыхание, окутанный тяжёлыми, плотными кислотными парами, и потянул на себя маску Мономоны. Её лицо над поверхностью воды напоминало лист кувшинки. Пальцы вцепились в края маски. Кислота въедалась в них, оставляя ожоги. Кончики его пальцев вгрызались в деревянную столешницу Лемма и даже не оставили ни единого изъяна на идеальном лице Мономоны. Он вцепился крепче, потянул сильнее. Тело Наставницы было тяжёлое, несопротивляющееся, обмякшее и застывшее в состоянии, похожем на смерть, оно безжизненно дрейфовало в цистерне, когда пальцы Квиррела обвили её шею и маска начала, цепляясь и разрывая мембрану на её голове, медленно, очень медленно отходить от лица Мономоны, которая растворилась, а Рыцарь, стоящий перед Квиррелом, даже не шевельнулся. Гвоздь спрятан в ножны, как бы говоря — я не имею к этому никакого отношения, не я убил Мономону, даже когда Мономона распалась на сотню сущностей, как книга, что Квиррел уронил в кислоту. Он лишь смотрел, вздыхая, как его ошибка уничтожает, растворяет страницы, высвобождая чернила в свободное плавание внутри кислотных вод. Теперь уже слишком поздно. Он совершил ошибку. Ему и правда стоило чаще пользоваться пробирками, чтобы делать личные заметки, но привычку писать на шёлковой бумаге трудно пересилить. Будь у него память получше, он бы вовсе отказался от записей, но он забывает всё больше и больше, теперь он даже не знает, в какой стороне север. «Звёзды изменили положение?» — спросил Квиррел у местной торговки, и та ткнула пальцем на пришпиленную к столу таблицу со схемами, подробно описывающими положение звёзд в разных полушариях. Карта Рыцаря вся была в оранжевых пятнах и источала сладковатый, влажный запах, но не смрад пустых оболочек — они пахли мульчей и разложением. Капли гнили остались на накидке Рыцаря после встречи с Ууму. Если Квиррел отнесёт клочок к Исповеднице, сможет ли она распознать в этих пятнах то, что осталось от Ууму, который был всем, что осталось от Мономоны? Квиррел не понимал. Он пытался не занудствовать, прося торговку ещё раз показать ему, медленно, понятие за понятием, с иллюстрациями на меловой доске, чтобы Мономона не запамятовала объяснить ему нечто жизненно важное, как она поступила однажды, но с тех пор Квиррел не давал ей забыть об этом. «Потому что мне это нравится», — просто ответил Квиррел, и дитя вновь хмуро посмотрело на дорожный указатель, словно вина за непонимание лежала именно на нём, словно смысл можно было облечь в слова, как знания, что заложены в плоть Ууму, как если бы всё, что касалось Мономоны, могло быть разорвано гвоздём Рыцаря, что погружался глубже в раскрытое ядро Ууму, разрезая мембраны, сквозь которые сыпался солнечный свет Снежного Брега, где лодки качались на волнах, в мягкой и безмолвной темноте, тысячи дорог, одинаково безымянных. Квиррел знал, что имена запрещены в этом Половинчатом Королевстве, давным-давно сама концепция своего «я» была объявлена несуществующей малыми богами этих земель в форме единой веры тысяч последователей. Этим богам всё равно: просто закрой глаза и верь, что они имеют власть над тобой, и они будут. И Мономона молвила: отныне ты хранитель мой. И Мономона молвила: странствия твои будут далёкими и одинокими. И Мономона молвила: поступай по своей воле, но неси волю мою. И Мономона молвила: сей гвоздь сохранит тебе жизнь. И Мономона молвила: покуда ты жив, я буду мертва. И Мономона молвила: и хотя ты можешь забыть, любовь не нуждается в памяти. И Мономона молвила: когда ты забудешь, я всё ещё буду любить. И Мономона молвила: каждый твой шаг, каждые земли, которые ты увидишь, каждая дорога, которую ты пройдёшь и полюбишь — это я. И Мономона молвила: если мгновение, в котором он, полный любви, глядит сквозь стекло на Город Слёз, что простирается под ногами, и чьи огни, кажется, можно схватить кончиками пальцев, будет длиться вечно, то Квиррел может умереть счастливым прямо здесь, в… — Архивах Наставницы? Квиррел открыл глаза.

*

Тишина рабочего кабинета Лемма висела над ними. Перестук дождя по стёклам скорее подчёркивал отсутствие звуков, далёкий отблеск светомушиных уличных фонарей пробивался сквозь мглистый воздух снаружи. Внутри же, Квиррел сидел на тахте, руки расслаблены. Он отнял взгляд от пола и посмотрел на старьёвщика, сидящего за столом. Лемм упорно не смотрел на него в ответ. Лемм ногтями цеплялся за подобие своего обычного поведения, ссутулившись, будто над чем-то усердно работает. В действительности же, перед ним лежал только потрёпанный дневник странника, страницы изъедены пятнами кислоты, едва ли тут была работа для такого профессионала, как Лемм. И тем не менее, он так склонился над дневником, словно тот содержал пошаговое руководство по переводу содержимого загадочных яиц. Он не смотрел на Квиррела, но в той манере, как хищник не смотрит на свою добычу, дабы не спугнуть. — В этом дневнике есть упоминания Архивов, — начал Лемм. Говорил он жёстко и медленно, как актёр, играющий свою роль. — Погляди, вот это пятно. От едкого пузыря из Туманного каньона, — Лемм постучал пальцем по круглому выжженному пятну на краешке журнала. — Что означает… это, скорее всего, правда. Квиррел с минуту пытался проследить логическую цепочку старьёвщика. — Так, другие дневники лгали? Об Архивах? — Дневники лгут обо всём, — ответил Лемм, повторяя раз за разом заученную фразу. — Особенно, когда речь идёт об известных местах. У меня тут не меньше пяти дневников, чьи владельцы утверждали, что обнаружили Белый Дворец. Во всех пяти описания различаются и никак не соотносятся с другими источниками того же времени. Речь Лемма почти вернулась к его обычной, знакомой манере, но тут он бросил взгляд в сторону Квиррела, и голос снова напрягся. — Особенно жуткую репутацию имеют кислотные озёра Туманного каньона. Даже в сравнении с озёрами Грибных пустошей и тех, что на Краю Королевства. Возможно, это из-за пузырей, они делают кислоту непредсказуемой. — Я… — заговорил Квиррел, прежде, чем нашёлся, что вообще сказать. Но мысль росла, хотя он её старательно игнорировал. — Я бывал там. В Туманном каньоне. Пузыри не так уж страшны. Обычно Квиррел ожидал, что Лемм отмахнётся от его слов, в буквальном и переносном смысле. Вместо этого Лемм сидел, оставаясь недвижимым, и продолжал буравить взглядом всё тот же дневник. — Может, для страха и нет причин. Дурная слава каньона могла пойти от самих Архивов. Многие места остаются запятнанными стараниями жуков. Квиррел чувствовал, что Лемм прав, как никогда. Столько мест, что он посетил, столько воспоминаний, что даже сейчас бурлили в его разуме, готовые вот-вот накинуться на него огромной волной и утащить далеко вниз, вниз, вниз, в бесконечные глубины… В этих воспоминаниях многие места были воссозданы руками жуков и менялись под воздействием жизни и смерти. Какие изменения, думал Квиррел, я привнёс в этот мир? Какой след останется после моей смерти? — … недавно? Взгляд Квиррела расфокусировался. Ему пришлось поморгать, потому что сухие глаза чесались. — Прошу прощения? Лемм наконец-то посмотрел на Квиррела, в его глазах блеснул странный огонёк. — Ты сказал, что был в Туманном каньоне недавно? Светомухи, ярко-оранжевые, бились о стёкла своих ламп. — Да. Лемм подался ближе, уставившись на Квиррела, руки сцеплены в замок. — Ты видел Архивы? На самом краю сознания Квиррел расслышал почти полностью перекрытый шумом дождя и дыханием звук, который издавали крошечные крылышки, бьющиеся о стекло. — Да. Лемм ничего не говорил и не двигался. Целую минуту звучала одна лишь тишина. Затем, он подобрался и выпрямился на стуле. — Архивы… — проговорил он, словно подбирая название из списка. — Или Архивы Наставницы, как их ещё называли. Стул под Леммом заскрипел. Дождь забарабанил по стеклам сильнее. Светомухи трепыхались в лампах. — По легенде, Архивы содержат в себе все знания Халлоунеста. Всё, когда-либо написанное, было скопировано и сохранено внутри его залов, начиная с изящной поэзии и скрупулёзных исследований, до перечисления самых несущественных событий из жизни Грязьмута. Знания, теории, легенды, артефакты… В Архивах есть всё это и по несколько диссертаций на каждую запись, для отчётности. В этом журнале, — проговорил Лемм, — сказано, что посреди каньона стоит здание — в самом центре кислотного озера, и никаких оом и юм вокруг. Описывается, что это и есть Архив, а ещё тут целый список вопросов, на которые наш странник надеялся найти ответы. Конечно, все последующие записи крайне неразборчивы. Какие-то каракули, не могу даже отделить скопированный текст от попыток перевода, и, естественно, эти кислотные пятна. Лемм отодвинул дневник на край стола. Страницы, забрызганные кислотой, старьёвщик аккуратно обрезал и склеивал, чтобы дневник не разваливался. Текст на них выглядел именно так, как описывал Лемм, даже ещё более запутанно. Единственный разборчивый кусочек остался в верхней части листа, и даже эту фразу прерывала чернильная клякса: ВЗГЛЯД-СЕ-ПУСТОТЫ-СО… — Что бы я ни отдал, лишь бы вывести все кислотные пятна в мире… Это дорогого стоит, скажу я тебе, — Лемм пододвинул книжку обратно к себе. — После этого записи обрываются. Не могу сказать, что удивлён. Дневники, что притаскивает твой низкорослый товарищ, обычно заканчиваются одинаково внезапно. Лемм покачался на стуле, слегка, только чтобы услышать скрип дерева. Звук был знакомым, он отлично вписывался в атмосферу рабочего кабинета старьёвщика, такой же изношенный, как сама древесина. — Знаешь, мне ещё показалось, что я узнал этот текст. Точнее, его стиль. Не полная белиберда, но и не какой-то знакомый мне шифр. Нет, такого я не встречал, кроме как однажды, — Лемм перевёл взгляд на гвоздь в ножнах, что всё ещё висел на стене кабинета. — Нечто похожее выгравировано на твоём оружии. Что-то беспокоило светомух. Они карабкались друг на друга, отбрасывая тонкие, изломанные тени в своём танце. Лемм не обращал на это внимания, всё ещё глядя на гвоздь. — Архив стал бы неоценимым источником информации. Даже если он разрушен, многое всё ещё можно узнать по его руинам. Не важно даже, сохранились ли хоть какие-то архивные записи. Кислотные тексты, говорят, более надёжны, чем шёлковая бумага и каменные скрижали, но нельзя сказать наверняка, не увидев своими глазами. Вода била о стекло. Скрипело дерево. Хлопали крошечные крылышки. Двигались тени. — Если ты побывал там недавно… и не то чтобы я ставил под сомнения твои рассказы о путешествиях, нет, ты отлично подмечаешь детали. Но, если ты действительно был там, если там ты нашёл свой гвоздь… Думаю, я бы хотел посмотреть на Архивы своими глазами. Тишина. Она длилась так долго, что Лемм начал беспокойно ёрзать на стуле. — И не делай вид, что ты сам не хочешь пойти! — воскликнул Лемм, в его голосе было больше живости, чем последние минут десять. — Я видел, как ты пялился в конец коридора! Практически царапался в дверь. Может, если ты сходишь разомнёшься, подышишь свежим воздухом, что вы, бродяжки, так обожаете, то ты оставишь свою привычку будить меня по ночам своим бормотанием! Тишина. Лемм вздохнул. — Это же путешествие, так? Выход из дома? Тишина. — Разве ты не этого хотел? — настаивал Лемм, с ноткой отчаяния в голосе. Медленно, на лице Квиррела расцветала улыбка. — Да, — ответил он. Квиррел произносил слова уверенно и с большим удовольствием. — Это будет то ещё путешествие, но я провожу Вас.

*

Вся мудрость Мономоны, все труды Квиррела, вся история Халлоунеста всё ещё там, в Архивах. Квиррел не знал никого другого, кто лучше Лемма подошёл бы на роль нового хранителя этих знаний. Квиррел, наконец, сможет уйти на покой. Всё будет так, как и должно. Квиррел, во всех смыслах, и так уже мёртв. Он отправится в Архивы, чтобы поправить маленькое недоразумение. Это отступление в его личной истории. Жалкий эпилог, который никогда не должен был быть написан. Почему Квиррел вообще покинул Архив? Ходил к Голубому озеру, смотрел на тихие воды вместе с Рыцарем? В этом не было нужды. Он словно стал призраком, что поселился в доме Лемма, один из сотни беспокойных духов, пронизывающих густой, безмолвный воздух Халлоунеста. Призраки — это пятна на лице мира, сожаления, забывшие о собственной кончине. Ему было жаль, что он омрачал жизнь старьёвщика своей горечью так долго. Он был плохим гостем. Быть может, шанс передать реликвии из жизни Мономоны кому-то ещё — стоил всего этого. Лемм достал пыльный и ужасно поношенный рюкзак из глубин шкафа, почти всё содержимое которого было немилосердно сброшено с полок, и теперь валялось кучей на полу. Рюкзак выглядел потерянно на этом фоне. Когда-то, вероятно, он был простого коричневого цвета, но теперь покрылся слоем пыли и старости. Лемм поворчал на рюкзак, будто тот сам виноват, что находится в столь плачевном состоянии. — Тогда он казался побольше, — бормотал Лемм себе под нос, толкнув рюкзак мыском. Тот не шелохнулся, и Лемм уверенно заглянул внутрь. Не обнаружив никаких жильцов в карманах, Лемм стал нагружать рюкзак всевозможным содержимым: всем, что, как он считал, могло пригодиться в походе к Туманному каньону. Квиррел просто наблюдал. Его собственная походная сумка была собрана с самого начала. Гвоздь покоился на поясе. Пока он наблюдал, как Лемм пакует вещи (даже не проверив все карманы?), Квиррел размышлял. Точнее, на сей раз, он целенаправленно обдумывал. Он даже уже знал, как сделает это. Квиррел исчезнет, как всегда и должен был. Уйдёт, чтобы присоединиться к своей леди, как и положено её служителю, инструменту без цели не следует существовать. Лемм будет изучать работы Мадам, принесёт их в свой магазинчик. Квиррел же вернётся в Архивы, из которых и вышел. Подвох состоял в том, чтобы заставить Лемма понять. Но он никогда не поймёт, что для Квиррела это не трагедия, а милосердие — наконец-то позволить себе уснуть вечным сном. (Лемм сдался, скручивая спальник, и отвлёкся на сбор тетрадей, которых он взял куда больше, чем мог бы нести в течение одного часа, не говоря уже о днях долгого пути. О, боги). Стоял вопрос, как проститься со старьёвщиком, что пустил его в свой дом. До этого, Квиррел оставил знак на берегу Голубого озера, прежде, чем погрузиться в его прозрачные воды. Он твёрдо верил, что мертвецам не дóлжно нести бремя оружия, а ещё он хотел попрощаться с Рыцарем. Гвоздь говорил бы, что Квиррел не испарился, а ушёл добровольно. Что, где бы Квиррел ни оказался, он сам решил туда отправиться. Больше, чем чего-либо ещё, Квиррел хотел — и хочет до сих пор — чтобы Рыцарю легче спалось по ночам, с осознанием, что Квиррел ушёл по своей воле. Но Лемму подобный жест покажется загадкой, требующей решения, а все подсказки укажут на то, что он, Лемм, не справился с ситуацией, которой пытался не допустить. Квиррелу не хотелось заставлять Лемма чувствовать, будто он потерпел провал. Более того, Квиррел не хотел, чтобы Лемм жалел его, так как это полностью был, и остаётся, его собственный выбор. Поэтому ему придётся постараться, чтобы обставить всё как несчастный случай. Возможно, разбитая плитка. Царапины в местах, где Квиррел из последних сил мужественно цеплялся за края цистерны. Гвоздь на дне, утянувший его за собой. Признаки того, что кто-то поскользнулся и упал прямиком в кислоту, где тело тут же растворилось вместе со всеми уликами; даже опытному страннику хватит секундного проявления слабости, чтоб исчезнуть. Квиррел не настолько наивен, он понимал, что Лемм почувствует укол сожаления. Но это пройдёт. Со временем он поймёт, что так оно и к лучшему. В конце-концов, Квиррел был ещё одним обрывочным дневником странника среди прочих древностей лавки старьёвщика. Лучше уж покинуть это место, солгав, чем подарить робкую надежду или, ещё хуже, пустые страницы. Поистине, что может быть хуже, чем оставлять старьёвщика корпеть над загадкой не только без единой подсказки, но и без ответа? Квиррел мог думать только об одной вещи, что была хуже. Продолжать существовать в лавочке Лемма и не вносить никакого вклада, быть никем, загнивать от скуки и собственной бесполезности. Неважно, что говорил Лемм, сейчас Квиррел был только обузой, и, покуда он жив, он так и останется бременем, потому что ему нечего предложить взамен. Он уже исполнил своё предназначение. Он сполна отплатил долг перед Мономоной, и теперь она полностью стёрта из этого мира. Хуже, чем рогач со сломанной ногой, Квиррел был рогачом без туннелей, по которым мог бежать. По-настоящему, больше не осталось абсолютно ничего, что он мог бы сделать для других. Когда он покажет Архивы единственному живому жуку, который действительно способен оценить сокрытые в них знания, всё закончится. Больше ему нечего предложить. Квиррел практически ощущал вкус освобождения, скоро он его получит, наконец-то избавленный от тяжести за плечами, что носил с собой с тех пор, как густой воздух Халлоунеста коснулся панциря. Ничем не отягощённый. Каким, по праву, и должен быть мертвец. Лемм трясся над вещами, пытаясь понять, что ему понадобится, а что нет. Между избытком и недостатком поклажи он выбрал первое, и теперь его несчастный старый рюкзак распух до предела. Уже сейчас Квиррел мог видеть, что Лемм забыл самое необходимое. Даже если их путешествие продлится не больше пары дней, Квиррел с трудом верил, что Лемм готов выйти из дома, не захватив щётку. Утром он об этом пожалеет, особенно после ночи, проведённой на сырой земле. Грязь и песок постоянно просачиваются под чешуйки панциря, и, хотя поначалу это кажется лишь раздражающей мелочью, зуд становится невыносимым спустя пару часов. Квиррел почти что с нежностью вспоминал те дни странствий, когда у него с собой ещё не было щётки, и пыль пустошей забивалась буквально во все щели. Должно быть, то было самое начало его путешествия. Воющие утёсы за спиной, бесконечная равнина впереди. В то время Квиррел думал лишь о том, как шаг за шагом идти вперёд, пока ноги не откажутся нести его дальше. — А ты уверен, что сможешь ещё раз найти Архивы? — рассеянно спросил Лемм. Даже вслепую. Можно отправить меня странствовать, предварительно выколов глаза и лишив слуха, и Архив всё равно призовёт меня обратно в свои залы. Он вырезан на моём гвозде, равно как и во мне самом. Квиррел ответил, что он уверен. Лемм косо посмотрел на него. — И не собираешься опять витать в облаках? Нет, он не собирался. Взгляд Лемма ничуть не смягчился, но старьёвщик немного успокоился. — Свежий воздух хорошо проветрит наши головы, — произнёс Лемм, но Квиррел был уверен, что он имел ввиду следующее: свежий воздух хорошо проветрит твою голову, потому что Лемм слишком быстро добавил, — мне стоит взять два увеличительных стекла или четыре? Квиррел отчаянно пытался подавить смешок. Все странники когда-то были неопытны. Скоро Лемм будет чаще выбираться в такие походы. Опыт станет терпеливым учителем, каким однажды он был для Квиррела. Но сам он не останется, чтобы направлять Лемма. Никто не станет ему проводником, пока стоит Халлоунест. Лемм самостоятельно выучит Архивы и проложит дорогу к ним. Квиррел оставляет ему настоящий кладезь знаний, и никто другой не смог бы принять эту роль. — Возьму четыре. В полевых условиях важно внимание к деталям! Как я слышал. Квиррел мог бы поправить его. Не потому, что внимание к деталям не важно. Сие было правдой. Но их первая вылазка в Архивы должна была оставаться только первой вылазкой. Лемм совершал очень знакомую ошибку: пытался объять всё и сразу и унести с собой весь рабочий кабинет. Эту ошибку Квиррел обнаружил не во времена своих странствий. Скорее… — Мадам, прошу, это лишь однодневная поездка… — И всё это оборудование нам жизненно необходимо, мой дорогой ученик. — Простите мне мою дерзость, Наставница Мономона, но мы разве не можем просто набрать воды из Голубого озера в бутыль и вернуться с ней? Для чего нам тащить целый набор для химических анализов… … когда-то очень давно. Сложно было ухватиться за воспоминание. Лемм ещё научится. Самостоятельно, в окружении целого поля для исследований, что он так любит. Оставить Архивы на попечение Лемма было лучшей идеей, что могла прийти в голову этому призраку, который всё никак не упокоится. Ладонь Квиррела лежала на эфесе гвоздя, и он ощущал вес клинка на бедре, клинка, что хранил заветы Наставницы. Уже совсем скоро меня не будет обременять эта тяжесть, — думал Квиррел с облегчением, что на вкус было чистым и сладким, как воды Голубого озера. Тяжёлые камни в его панцире давили, склоняли к земле, он чувствовал их, раз за разом наклоняясь, чтобы собрать больше. Этого хватит. В конце концов, Квиррел так и не научился плавать. Ещё один кусочек мозаики идеально встал на место. Ещё одна загадка решена. Он должен был умереть здесь. Вдалеке на гальке послышались шаги. Квиррел застыл. Неужели какая-то заражённая оболочка пробралась на этот берег? Если так, то Квиррел не доставит ей удовольствия своим поражением. Умереть так, после всего, что случилось, было бы отвратительно. Но шаги затихли, и Квиррел поднял голову. Его взору предстала не пустая оболочка, а живой жук. С впечатляюще длинной бородой, удочкой за плечом и взглядом того, кто точно знает, что именно Квиррел собрался сделать. Лемм затянул рюкзак потуже. — Ну что, готов идти? — спросил он. — Ох, — выдохнул Квиррел, за неимением других слов. — Что ты делаешь? — спросил Лемм, сощуренно глядя на камешки в его руках. Квиррел кивнул. С чего Квиррелу вообще начать? Как доказать Лемму, что всё, что он видит — это правильно и закономерно? Как сказать незнакомцу, что нет, с ним всё в порядке, это именно то время и место, где он хочет спокойно умереть, пожалуйста, приходите позже? — Тогда пошли, — сказал Лемм нетерпеливо. Квиррел беззвучно поднял сумку с пола. Квиррел не смог бы объяснить ему ничего из этого, ни камни, ни своё присутствие на этом берегу. Голубое озеро — не место для объяснений. Он не стал ничего говорить. Не стал возражать. Без лишних слов, без оглядки, он закрыл за собой дверь лавки старьёвщика и уставился на самого старьёвщика, готовый последовать за Леммом в самый последний раз. Лицом к лицу столкнувшись со старьёвщиком, нагруженный камнями на краю Голубого озера, Квиррел почувствовал секундную слабость. И позволил Лемму отвлечь его от того, что он собирался сделать. Больше он не совершит этой ошибки.

*

Тишина. Звенит колокольчик над дверью. Тишина. Стук в дверь. Тишина. Дверь открывается. Светомушиный фонарь отбрасывает маленькую тень, почти чёрную на деревянном полу. Рыцарь стоит в дверном проёме. Лавка пуста так же, как и его взгляд. Привкус тряпки для пыли на столешнице и полках, пол гладкий от сотен шагов, крепко сложенные стулья поскрипывают, инструменты собраны в спешке заботливыми руками. Шаги Рыцаря легки, как городские тени. Накидка, шепча, струится, не касаясь пола. Он покружил по комнате. Снова. Заглянул в подсобку, выглянул в окно, посмотрел под столом. Никого не было. Только записки на шёлковой бумаге, исписанной почерком Лемма. Чернила и растворённые минералы впитались в трудоёмкую работу ткачей; не свежие; старые слова. Несколько разбитых жеод здесь и там (из раскрытых ран сочится душа), инструменты старьёвщика всё ещё вгрызаются в каменную плоть. Посуда старьёвщика, холодная, стоит на стеллаже, чистая и издающая звон ножей и вилок. В лавочке нет ничего, что принадлежало бы Квиррелу. Пятнышко, впитавшееся в дерево, недалеко от двери, пахнущее незнакомой землёй. (Засохшее. Недостаточно души). Воздух заполнял пространство, где некогда стоял Квиррел, петляя и извиваясь, не задерживаясь на месте; и Рыцарь проследовал за ним, обнаружив оконное стекло, затуманенное сотней взглядов, снаружи и изнутри, полных желания и смирения. На полу перед окном лежала тряпица, которой Квиррел чистил гвоздь. Вкус заброшенности. Оставлена в спешке. Пахнет, как металл. Следы жучиной крови, но в основном чистая сталь. Маслянистая. (Много души. Старой.) Кровь оставила отпечаток гравировки гвоздя, зеркальные буквы незнакомого языка. Рыцарь поднял её. В лавочке всё ещё было пусто. Он стоял так целую вечность, а затем ещё дольше, без устали, не дыша, не возражая против ожидания. Но затем он подумал, что Квиррелу не понравится, если он увидит его стоящим посреди магазина, или, что Квиррел, когда вернётся, захочет присесть и поговорить с Рыцарем, как они делали обычно. Так что он, медленно, продолжая сжимать тряпицу в руках, примостился на тахте в углу комнаты, где залегли плотные, тёплые тени, где он обнаружил Квиррела в тот день, когда терпеливо ждал, что тот очнётся от долгого-долгого сна. Здесь он и будет ждать, под шум дождя. Здесь он и будет ждать, когда Квиррел возвратится из своего долгого-долгого странствия. Он абсолютно уверен, что увидит Квиррела снова.