Рогачи и сломанные ноги (Stag Beetles and Broken Legs)

— Приди же, Квиррел.

*

Бледный розоватый свет Туманного каньона просачивался в отдел корреспонденции через трещины в двери, причудливым образом отражаясь от бронзовых поверхностей Архива. Комната стерильна и пуста. Воздух особенно неподвижен. Внутри — ни пылинки, да и сам воздух не казался спёртым. Насколько видел Квиррел, помещение сохранилось в том же состоянии, в котором его оставил последний уходящий сотрудник. Дверь в комнату приёмки почты заскрипела и застопорилась на полпути. Квиррел надавил сильнее, только чтоб она вновь застряла. На сей раз Лемм подсобил ему, и вместе они сумели сдвинуть дверь достаточно, чтобы Лемм смог просунуть внутрь голову. Он хмыкнул. — Не могу сказать, что впечатлён. Квиррел злобно зыркнул на Лемма. — Что? Это пустая комната! Уж прости, что я не в восторге! Квиррел мог бы объяснить, что они зашли через боковой вход, который Квиррел выбрал вместо главного, чтобы избежать столкновения с заражёнными юмами и оомами. Он мог бы прокомментировать тот факт, что, из всех жуков, старьёвщик уж должен уметь смотреть вглубь вещей, чтобы обнаружить их подлинную ценность. — Это ты, Квиррел? Квиррел остановился. Короткая заминка, и вот он уже открывает дверь полностью, подхватывает сумку и заходит в отдел корреспонденции, неосознанно огибая центр зала, где некогда стоял сортировочный стол. Лемм пересекает комнату по прямой, проходя там, где стола уже не было. — Откуда ты знаешь про этот вход, если ты им не пользовался в прошлый раз? Квиррел пожал плечами. Без светомушиных ламп, единственным источником освещения в длинных коридорах, кабинетах и классных комнатах осталось только слабое, бледное сияние Туманного каньона. Свет розоватых кислотных пузырей проникал через окна и стеклянные потолки, создавая из сотен маленьких, едва светящихся точек самое яркое место во всём Халлоунесте. Но стены Архива поглощают свечение, его едва хватает, чтобы видеть, куда идти. Квиррел не единожды собирался зажечь факел, но в итоге решил, что и без него отлично помнит дорогу. Казалось неправильным привносить в эти пустые залы ещё больше света. Лемм шёл на полшага позади, пытаясь охватить залы Архива одним взглядом и не отставать от Квиррела, что двигался уверенно, не снижая скорости. — Тексты ничего не приукрашивали. Это, практически, университет. Замечание, которое Квиррел не смог проигнорировать. — Это был Архив Наставницы. — Ну, да. Но названия не всегда корректны. Нужно раз за разом проверять и убеждаться, что имя, данное какому-то артефакту, не оказывает влияния на твою точку зрения о нём. Напомни мне рассказать тебе как-нибудь о Чёрном Гвозде. Квиррел ничего не ответил. Лемм, наконец, сдался и закрыл рот. Тишина кабинетов давила. Здесь даже не было слышно юм и оом, что счастливо булькали снаружи. Единственными звуками были их собственные шаги и тихое бряцанье несбалансированного рюкзака за спиной Лемма. Рабочие столы и стулья убраны. Меловые доски отмыты и пусты, кислотные экраны тусклые, тёмные. Квиррел лишь мог догадываться, почему. Архив погрузился в сон… после. Когда он уже покинул это место. Квиррел сильнее ухватился за гвоздь. Обмотка рукояти заскрипела под его рукой. Лемм же продолжал то и дело отвлекаться, пытаясь уследить, куда идёт Квиррел, и попутно сканировать взглядом окружение. — Всё так хорошо сохранилось… Как Халлоунесту это удаётся? Ни тебе разрушительных последствий времени, ни пыли, что, по идее, должна быть повсюду. Да ещё здесь столько кислоты, оставленной без присмотра, что я удивлён, как она не разъела и не разрушила опорные конструкции. — Основные контейнеры с кислотой не здесь, они парой этажей ниже. Существенная часть Архива покоится под нашими ногами. И, к тому же, кислота безвредна для металлических стен. Пристальный взгляд Лемма впился в затылок Квиррела. Тот не обернулся. — Профессор! Квиррел вздохнул, глядя на ассистента, который выглядел крайне взволнованным. — Прошу, я не больше профессор, чем Вы. Но если есть что-то, с чем я могу помочь… Резкий рывок лифта сотряс содержимое рюкзака Лемма. Несколько юм с пульсирующими оранжевой заразой ядрами плавали под потолком, прозрачные мембраны искрились электричеством. Лемм смотрел на них так, будто одна из маленьких медуз лично плюнула ему в тарелку. — Сколько тут этих чёртовых штуковин? — Внутри самих Архивов их ещё больше. Они были жизненно необходимы для его работы. Если до этого взгляд Лемма впивался в затылок Квиррела, сейчас он надеялся прожечь в нём дыру. — Ты слишком много знаешь об этом месте, Квиррел. Исследовал Архивы в прошлый раз? Звучало не как вопрос. Квиррел назвал бы это обвинением. В чём именно, он не был уверен. Лемм тоже не то чтобы много делился с ним деталями своего прошлого. К тому же, скоро уже станет всё равно, что там Квиррел видел или не видел. — Ты пришёл? — спрашивал Квиррела мягкий женский голос. — Наконец-то? Квиррел осторожно оттолкнул юму, воспользовавшись коротким мгновением, когда медуза не источала разряды. Желеобразное существо без малейшей жалобы поплыло себе дальше. Квиррел ничего не ответил. — Наконец-то, — повторял голос. — Наконец-то.

*

Они спускались ниже, к знакомым кислотным хранилищам. Металлические колонны создавались по строгим стандартам: выдерживать напряжение в десятки раз превышающее обычную загруженность Архивов. Когда Квиррел шёл по залам, он мог лишь догадываться, сколько инженерной мысли вложено в строительство, какие колоссальные усилия приложены, чтобы Архив продолжал стоять спустя столько лет. Увы, этого он, скорее всего, никогда не поймёт и не узнает. Но он помнил, что Халлоунест не очень-то ценил своих инженеров, в отличие от, скажем, художников и архитекторов, с работами которых ничто не могло сравниться с точки зрения эстетики. Однако, похоже, в итоге труды инженеров пережили труды художников. Произведения искусства, абсолютно всё, что казалось более-менее ценным, было вывезено, спрятано или украдено. Куски мозаики, что символизировала стремление обитателей Халлоунеста к знаниям — выломаны. Гобелены сорваны. Филигрань уничтожена, разорвана, как легчайшее кружево. На столах даже не осталось пресс-папье, что обычно даже не использовались и покрывались пятнами от разрядов проплывавших мимо юм. От великих залов Архивов остались одни только помещения, да те знания, что залы должны были охранять. Квиррел хотел бы сказать, что место всё ещё напоминало университет, но, в действительности, оголённые кости Архивов напоминали ему только об убежище, в котором знания были погребены и спрятаны от воздействия дождя, града, пламени и самого времени. Место было ему знакомым. Но не таким, как прежде. Лемм продолжал всюду глазеть, хотя Квиррел подозревал, что у старьёвщика были на то свои причины, едва ли он видел то же самое, что и Квиррел. Каким бы Лемм ни был упрямцем, почти невозможно сдержать трепет перед лицом кислотных записей, когда видишь их впервые, а особенно, когда перед тобой простираются целые стеллажи заполненных трубок. Пробирки, одна над одной, демонстрировали монструозные тонны текста. Квиррел помнил, что их точный подсчёт был сродни игре среди сотрудников Архивов. Сколько книг в одной трубке? Сколько текста содержит одна цистерна? — Сколько слов помещается в книге? — спрашивал архивариус. Здесь была трибуна, но он игнорировал её. — Свиток из шёлка ткача может быть длинным, но недолговечным. Влага легко уничтожает чернила. Архивные кислотные записи тоже, конечно, имеют свои недостатки. Сам текст не портится со временем, но его сохранность зависит от толщины стекла, в котором он заключён. Квиррел взглянул на заметки, что архивариус передал ему чуть ранее. В защите своей диссертации тот шёл не по тексту, но Квиррела это не заботило. Он позже передаст всё педагогическому составу. — Тем не менее, за последнее столетие, в связи с улучшением технологии выдувания стекла, появилась также и обоснованная причина вывести, наконец, метод кислотного текста на передний план, и использовать его как элитарный способ хранения всех исторически-значимых текстов. Перед лицом того, как растёт состоятельность столичных нуворишей, новейший функционал кислотного текста прекрасно согласовывается с появлением новых экономических ресурсов и социально-политическим уклоном в сторону сохранения истории, показанным на рисунке Г. Конечно, на данном этапе, куда более прочным материалом будет считаться чистая руда, оружием, выплавленным из неё, теоретически, можно уничтожить цистерны. Руда, пожалуй, является одним из немногих материалов, что в принципе может превзойти кислотный текст по долговечности, но с экономической точки зрения использовать руду для сохранения текстов нецелесообразно, в теории, она подходит лишь для коротких записей, что мы встречали в эпоху романтизма кузнечного ремесла… — И как им удавалось разбираться во всём этом? — вопрошал Лемм. — Что не даёт словам… смешиваться? — Стекло, — просто ответил Квиррел. Лемм уставился на кислотные трубки с яростью, которой они не заслуживали. — Вы уверены, что это лучшая система? — спрашивал жук. Квиррел уже не помнил его имени, то был один из тысячи знатных жуков, которым импонировала мысль оставить свой след в истории, не прилагая особых усилий. Сколько таких снабжали Архивы огромными суммами гео, Квиррел уже перестал вести счёт. — Эти тексты переживут любого из нас. — Квиррел! — Не надо так кричать, — проговорил Квиррел. — Я здесь и я прекрасно Вас слышу. Лемм нахмурил брови. Поджал губы. Вместо ответа, он долго молча смотрел на Квиррела, и тот был совершенно уверен, что однажды он сам так глядел на Мономону, когда она приняла решение стать Грезящей, но ещё не перестала обсуждать с ним свои планы на будущее, которым никогда не суждено было сбыться. И Квиррел, даже понимая это, не мог заставить себя поправить её, не мог сказать, что все её заявления — ложь, потому что сам хотел верить в их правдивость. В конце-концов, Квиррел не выдержал давления этого взгляда и отвернулся. — Ладно, не важно. Как я и говорил, — продолжал Лемм, — мы должны держаться вместе. Я не ожидал, что это место настолько опасно. В любую секунду одна из этих гадких оом может взорваться и прихватить нас с собой. — Вот это был бы финал, — слабо отозвался Квиррел. (Вообще-то, так будет даже быстрее, чем раствориться в кислоте). Лемм недовольно рыкнул. — Я отказываюсь сыграть в ящик только потому, что мы разделились, и я споткнулся о медузу в твоё отсутствие. — Ох, так Вы о собственной судьбе переживаете. — Я не это… — Туманный каньон — самое безобидное место, какое только можно отыскать в Халлоунесте, — ответил Квиррел. — Требуется только немного терпения, внимательность и отсутствие спешки. Ничто здесь не собирается Вас выслеживать и убивать. Можно хоть в одиночку ходить. В Архивах даже не нужен при себе гвоздь. Старьёвщик, Вы живёте в городе куда более опасном, чем этот каньон. Здесь Вам услуги стражника без надобности. Когда Квиррел поднял взгляд, лицо Лемма не только не изменилось, но он выглядел так, будто очень сильно хотел что-то возразить, только не знал, как или что именно сказать. Какая жалость, ведь, о чём бы Лемм сейчас ни думал, это будет иметь значение, только если он действительно выскажется, и даже в этом случае — едва ли. — Сюда, — проговорил Квиррел. — Ты здесь? Они медленно шли вдоль коридоров, заставленных лесом высоких кислотных цистерн. Ни одна не издавала ни скрипа. Трубки были надёжно привинчены к полу. Многие цистерны были разбиты, и осколки стекла поблёскивали на тусклом свету; когда Лемм поднял светомушиный фонарь, острые края осколков кокетливо блеснули. Некоторые проходы были залиты старой кислотой, тексты в которой уже не поддавались восстановлению, их невозможно быть прочесть. Словно разлитое молоко, словно пролитая кровь. Кислота булькала, испорченные тексты стекались в желобки, уплывая прочь вместе с мусором, напрасно написанными словами, бесполезными книгами. — И всё это вот так простаивает здесь, — тихо проговорил Лемм. (Хороший знак. Старьёвщик был в раздумьях). — Все истории собраны в одном месте и никуда отсюда не деваются… — Это Архив, — согласно кивнул Квиррел. — Его задача была, ну, архивировать. Запереть все знания в одном месте, высечь в камне, законсервировать, — проходя мимо, Квиррел дотронулся до одной из цистерн; она тихонько звякнула в тон количеству оставшейся внутри кислоты. — Важная работа, — добавил он. — Жизненно необходимая. Но изоляция ведёт в никуда. Важность истории состоит в том, что она тесно связана с настоящим. — Архив — не больше, чем могила, если его текстов никто не читает, — ответил Лемм. Слова звучали, скорее, как продолжение мысли Квиррела, чем его собственное мнение, словно Лемм хотел изнутри проследить за чужой логикой. Квиррел не знал, соглашается ли с ним старьёвщик или нет. — Архив был построен с единственной целью; там, где есть цель, есть и польза; принося пользу, ты существуешь; чтобы быть полезными, надо найти себе применение. Архив — сам по себе вещь полезная, но приносит он пользу только если его используют. Ох, снова это знакомое выражение на лице Лемма. — Польза, — пробормотал старьёвщик. — Полезность. Использование. Бесполезность. Нет, Квиррел не собирался снова это обсуждать. — Посмотрите сами! — воскликнул он, указывая жестом на цистерны. — Все эти знания больше ничьи. Оставлены только старьёвщикам. Всё для Вас — если сможете прочитать. — Звучит как вызов. — Квиррел, — вновь позвал голос. — Так оно или нет, от этого зависит судьба Архива, — ответил Квиррел. Лемм сощурился, вглядываясь в призрачно-зелёный потолок. Квиррел никогда бы не подумал, что увидит старьёвщика в этом свете; словно Лемм навечно был заключён в глубокие синие оттенки Города Слёз и мягкое свечение светомушиного фонаря, и если вдруг на него упадёт зеленоватое, морское сияние Архивов, то он прекратит существовать. — Жаль будет, если Архив исчезнет, — медленно произнёс Лемм. — Но это точно не конец света, не думаю. Даже конец света не стал концом света. Возможно, я ещё смогу преобразить это место. — Откроете филиал лавки старьёвщика? — Возможно. Но, думаю, тут получится отличный аквапарк. Квиррел поперхнулся. Лемм же, впервые за долгие недели, смеялся себе в бороду. — Ну, как бы там ни было, стоит сначала дать шанс этой нелепой пародии на осмысленный текст, — проговорил он и, сощурившись, всмотрелся в ближайшую колбу. — Так, что тут у нас… Огрим… Рыцарь… Да-Стоп? Се? Суть? Мысли-Конец? Хмм! Посторожи дверь, ладно? — сказал Лемм Квиррелу, уже наполовину погрузившись в процесс чтения. — Признание? Церемония? А! Должно быть, это запись о церемонии посвящения в рыцари, когда самый юный из Пяти Великих Рыцарей проходил обряд… Да, у меня есть преимущество, я знаю, в каком порядке шли события, и слова с тех времён особо не изменились, только синтаксис остаётся под вопросом… Кислое выражение лица Лемма сменилось восхищением. Он читал записи на экранах сверху-вниз, Квиррел уже видел, что Лемм без особого труда разобрался в системе. Даже не пришлось ничего пояснять. — Я пойду осмотрюсь, — сказал Квиррел. Он положил ладонь на рукоять своего гвоздя. Лемм махнул рукой. — Да-да. Всегда на страже и всё такое. Будь осторожен. Не забудь вернуться обратно. Старьёвщик заслуживал лучшего прощания. Он ещё будет припоминать себе это, осознавая, что в свои последние моменты рядом с Квиррелом даже не обратил на того внимания. И потому Квиррелу думалось, что Лемм заслуживает услышать хорошую прощальную речь, ведь нельзя одновременно и оставить предсмертную записку, и инсценировать несчастный случай. Но, вместо этого, Квиррел размышлял о словах старьёвщика: мы должны держаться вместе, — в тот момент Квиррел сам не прислушивался к Лемму и витал где-то в облаках. Отплатил любезностью за любезность. Не приходилось говорить, что тот, кого Лемм знал, был только призраком, поселившимся в его лавочке, давно мёртвым и лишь ждущим момента, чтобы вернуться в Архивы, где он и умер. Ничто не было взращено во время пребывания Квиррела в доме Лемма. И ничто не будет утеряно. Но всё же. — Спасибо, — сказал Квиррел, действительно вкладывая смысл в это слово. Лемм вновь отвлечённо и с пренебрежением махнул рукой. Квиррел помахал рукой в ответ, на прощание, и направился к намеченной цели. Как однажды он странствовал сквозь пустоши, сейчас Квиррел в последний раз шёл, чтобы отыскать то, о чём тоскует его сердце.

*

— Это ты, Квиррел? — спросил голос, когда Квиррел только заприметил трупы. Оомы и юмы, их растерзанные куполы на холодном металлическом полу. На стенах выжженые пятна — следы последствий драматичной мести ядер оом, тяжёлый привкус инфекции стоял в воздухе. Его окружали кислотные трубки и экраны, что однажды использовала Мономона, записи, сделанные её собственным почерком. Несколько было разбито, и Квиррел осторожно обходил вокруг остатков стекла и текстов. Невольно, кончиками пальцев он дотрагивался до стеклянных экранов. Он скучал по этому чувству — кислота под пальцами гудела, наполненная текстом. Она издавала тихое жужжание, но Квиррел ощущал его так остро, как никогда. Собственное бледно-зелёное свечение кислоты здесь было ярче, чем розоватый свет Туманного каньона, и Квиррел, проходя мимо полусгнивших тел самых преданных защитников Архива, чувствовал с ними некое родство. Единственный путь к залу Мономоны вёл через Ууму. Это имело смысл; для чего нужен страж, если бы его можно было запросто обойти с чёрного хода? Войдя в помещение, где покоились останки гигантской медузы, Квиррел не мог отделаться от мыслей о том, как он своим же гвоздём прорезал оболочку Ууму, целясь в особое слабое место своего творения, которое он так и не смог устранить, позволяя Рыцарю ударить Ууму в самую сердцевину… Он сражался с холодной, рассчитанной жестокостью, ловко перепрыгивая с платформы на платформу, ожидая, пока Квиррел предоставит ему возможность нанести удар. Никакой паники, никакой спешки, никаких необдуманных движений в его танце. Он уклонялся от каждого электрического разряда, посылаемого медузой. Бросал выжидающие взгляды на Квиррела ещё до того, как тот сам почувствует возможность атаковать. Его маска, как всегда, ничего не выражала. Его глаза — две глубокие дыры. В один момент в разуме Квиррела промелькнула догадка, кому он помогает, что таится за этим ничего не выражающим лицом. Где-то там за маской скрывался подсчёт жертв, что Мономона возжелала уничтожить, но мёртвые каким-то образом ещё жили; забывшие, кем они были, но так и не простившие… тело Ууму, растерзанное, в кислоте, плавает на поверхности, остатки ядра внутри пустой, изорванной на кусочки мембраны. Смрад смерти, куда более сильный, чем вонь инфекции и паров кислоты. Все знания Наставницы, сохранённые в этом ядре, навсегда утрачены. Их невозможно восстановить. Даже при лучшем раскладе, Квиррелу удастся вернуть лишь разрозненные фрагменты среди тонны информации, что хранилась внутри Ууму. Стены Архива ещё стоят, но для исполнения плана Мономоны Квиррел был вынужден собственноручно уничтожить плоды своих трудов. — Скорее, — позвал голос, и Квиррел последовал за ним. Сердце Архива выглядело так же, каким он оставил его пару месяцев и целую жизнь назад. Всё та же цистерна в центре зала, ухмыляющаяся, занявшая место Мономоны Наставницы, по-прежнему возвышалась надо всем. Укравшая больше, чем просто место; палаты Мономоны превратились в мёртвый панцирь, внутри которого хранились её вещи, её труды. Теперь здесь не велось строительных работ. В воздухе не ревели пилы, не стучали молотки, не раздавались голоса рабочих. Зал Наставницы хранил молчание, единственным звуком в пустоте было едва различимое шипение кислоты. Плавные движения Мономоны не тревожили застоялый воздух, никто не шептал с благоговением ученика перед великим наставником, стеклянные ампулы не звенели одна о другую, перо не скрипело, делая заметки на шёлковой бумаге. Лишь короткие шаги Квиррела отдавались эхом в пустующих залах. Уродливые, наскоро сваренные металлические опоры торчали из стен, будто захватчики, что следили за военными трофеями, не давая недостойным украсть их. В тусклом свете был различим полёт пылинок в воздухе. Полки и столы пустовали. Выпотрошены. Он вспоминал обрывки долгих часов, проведённых в этом зале, когда они с Мономоной разговаривали обо всём на свете; вели оживлённые беззаботные беседы, дискутировали об архивной логистике, с жаром спорили на тему того или иного проекта. Но только обрывки. Размытые впечатления. Детали ускользали от него словно пески на ветру немилосердных пустошей. Призрак архивиста, населяющего эти брошенные комнаты, ставшего с течением времени незнакомцем; он шёл рядом со своей бледной тенью, пока, наконец, не достиг двери в сокровенные личные покои Мономоны. — Прошло так много времени… Квиррел остановился у сломанной двери, на пороге того места, где много лет назад была создана эта проклятая цистерна. Она до сих пор стояла там в окружении множества строительных платформ. Студенты и сотрудники обязаны были стучаться, прежде, чем войти, но теперь внутри никого не было. Теперь в этом не было никакого смысла. И всё же, как во сне, он мягко постучал в дверь костяшками пальцев. — Войди, — прошелестел голос. Он толкнул дверь, и та открылась. Его шаги эхом раздались по коридору, звук вибрировал и отражался от металлических опор. Квиррел поднял голову, как делал много раз до этого, и там, где обычно можно было найти саму Мономону, задумчивую и потерянную в собственных мыслях, в окружении её текстов и трубок, до потолка возвышалась колба, переливающаяся зеленоватым сиянием, что должна была хранить Наставницу в себе. Здесь она и была. Добрые оранжевые глаза под маской Наставницы сияли с нежностью и теплотой. — С возвращением, — промолвила Мономона.

*

— И вот здесь-то они и запрятали все записи об артефактах! Ловкие черти, но недостаточно ловкие, чтобы провести меня! Тот факт, что я давненько не выбирался в поле, не значит, что старина Лемм всё позабыл! Голос Лемма эхом отражался от одной кислотной колбы к другой. В его магазинчике для эха не хватало места, а Город Слёз заглушал все прочие звуки шумом дождя. Впервые за всё время неистового чтения кислотных текстов, Лемм остановился. Разве Квиррел не должен был уже вернуться? Его окружали тени кислотных труб, нависших над головой. Коридоры тянулись далеко вперёд, дальше, чем Лемм мог видеть. — Квиррел? — позвал он. Ответа не было. Лемм снова взглянул на колбу в руке. Поставил её обратно на полку. — Квиррел! — позвал он снова и вновь не получил ответа. И хотя, мысля логически, Лемм понимал, что Квиррел всё ещё находится где-то в этом здании вместе с ним, Лемм внезапно ощутил укол одиночества. И впервые с тех пор, как он оказался в Халлоунесте, ему это не нравилось.

*

— Мой драгоценный ученик, — произнесла Мономона. Длинные щупальца упирались в стенки стеклянной колбы. Подойдя ближе, Квиррел краем сознания отметил, что она выглядела гораздо больше, чем он помнил. Её мембраны светились изнутри каким-то особым сиянием; куда ярче, чем в воспоминаниях. Она возвышалась над его крохотной фигуркой. Маска, идеально гладкая, достигала размеров луны. Её лицо, необъятное, склонилось к нему. — Мадам, — поприветствовал её Квиррел. — Наконец-то, ты со мной, — проговорила она. Голос светился радостью. Квиррел мог слышать, как она улыбается. — Как же я скучала. Долго же ты собирался ко мне. — Меня немного задержали. — «Немного», — повторила она с удивлением. — Никогда бы не назвала тебя копушей. — Старьёвщик придерживается своего собственного расписания, — ответил Квиррел, словно полный провал всех попыток покинуть лавочку Лемма и вернуться к Голубому озеру был не его виной. — Но теперь я здесь. — И правда. Слава богам. Что ж, подойди ближе. В этот раз Квиррел не оставит гвоздь позади. Ему придётся взять оружие с собой, если он собирается инсценировать несчастный случай. Он в несколько прыжков взобрался на уровень крышки. Но вместо того, чтобы тут же открыть люк, Квиррел засмотрелся в потолок, словно бы сидел вместе с другом и просто наслаждался видом. Под ним в колбе нетерпеливо ждала Мономона, её бледная маска впивалась в него взглядом. Ей было любопытно, щупальца давили на стекло, словно она осматривала образцы, принесённые Квиррелом из его странствий, только теперь, когда она была столь огромной, щупальца покрывали почти всю колбу. Цистерна едва вмещала её. Она словно раздувалась от окружающей её кислоты, щупальца, в три раза шире самого Квиррела, были готовы раздавить его. Как десятки лет назад, Квиррел склонился над петлями люка на крышке цистерны. — Разве не замечательно, что я настояла на их установке? — проворковала Мономона. — А я думал, это было сделано для того, чтобы я снял Вашу маску, — возразил Квиррел. Квиррел закончил разбираться с люком, который им обоим удалось отвоевать у строителей. С жалобным скрипом крышка отворилась во второй раз за кто знает, сколько лет. Опустив взгляд, Квиррел встретился с обеспокоенной маской Наставницы. — Что-то не так, мой дорогой ученик? — спросила Мономона. — Не похоже, что ты счастлив меня видеть. Квиррел оценивающе оглядел её издалека. Кислота внутри цистерны не двигалась; огромное лицо Мономоны, сияющее, как белоснежная монета в колодце, ничуть не было затронуто рябью. Он никогда ещё так ясно не ощущал своего веса на твёрдой земле. Край цистерны находился в паре сантиметров от его ног. — Я очень устал, — признался он. — Нет лучшего места и времени для усталости, — ответила Мономона голосом безмятежным, как окружающая её кислота. — Здесь ты сможешь, наконец, отдохнуть. Здесь, где ты всегда и должен был быть. — В этом населённом призраками здании, — бесцветно проговорил Квиррел. — В этой могиле великих достижений Халлоунеста. — Со мной, — ответила Мономона. Квиррел уже не единожды говорил с Мономоной, чтобы знать, к чему всё идёт. Он почти слышал эти долгие беседы, что они вели столетия назад, как спорили на тему чего-то давно всеми позабытого, мельчайшей научной детали, что была совсем неважной, и они могли болтать так ночи напролёт. Он вспомнил, как по утрам зачитывал Мономоне свои полевые заметки, и как внимательно она слушала его рассказы о чудесах, повстречавшихся ему на Зелёной тропе. Это будет не один из таких разговоров. Напротив, Квиррел слышал отдалённое эхо своего собственного молчания, когда Мономона преподнесла ему гвоздь и говорила о славе и высшем благе, а Квиррел смотрел на неё, немой, не в силах перечить, не в силах солгать, не имея силы воли, чтобы с честью принять оружие. Он помнил, как она просила его высказаться, словно это было так уж легко. — Мы слишком долго были разделены, — произнесла Мономона. — Ты хорошо потрудился, выполнил всё, о чём я просила, и даже больше. Более я ничего с тебя не прошу. Моя миссия, что требовала нашего разъединения, наконец, окончена. Архивариус Квиррел, ты заслужил отдых. Твоё место рядом со мной. — Даже несмотря на то, что Вы давно покинули этот мир, — сказал Квиррел. — Именно поэтому. Твоё служение мне окончено. Идём же, Архивист. Но Квиррел не шелохнулся. Он просто сидел на краю цистерны скрестив ноги, всматриваясь в кислоту, словно он опять вернулся на побережье Голубого озера. Кислота шипела и бурлила. Лицо Мономоны, огромное, молчаливое, поднялось к самой кромке воды. Вот и всё. — Была ли моя жизнь Вам полезна, Мадам? — спросил он. — Очень даже была. Квиррел уставился на гвоздь, словно тот был чужд ему. Он никак не мог разобрать начертанные на нём слова, никак не мог добраться до кусочка себя прошлого, что помнил, как читать скоропись Наставницы, что посвятил свою жизнь служению ей и её Архиву. — Мне жаль, что Халлоунест пал, — проговорил Квиррел. Кислота забурлила, когда Мономона прильнула ближе. — У тебя доброе сердце, раз ты оплакиваешь давно хладный труп. — Едва ли, — Квиррел осторожно провёл пальцами по лезвию гвоздя, проверяя его остроту. — Жертвы, что понёс Халлоунест, до сих пор оказывают влияние, нет, жертвы до сих пор продолжаются. Несмотря на Ваш план, несмотря на замыслы Бледного Короля, несмотря на всю боль и мучения, несмотря на количество детей, столь страшное, что Вы лично уничтожили эти записи… — Квиррел отшатнулся и вновь поднял взгляд к потолку. — Ничто из этого не имело значения? — Я должна была попытаться. (Она должна была попытаться? Разве они не сделали это вместе?) — Тогда мне было велено попытаться по Вашему поручению. — И лишь тебе я могла доверить эту роль, — ответила Мономона. — Ты служил мне от начала и до самого конца, не правда ли? — Всегда и во всём, Мадам, — услышал Квиррел собственный голос. — Разве это не то, о чём я просила? Чтобы ты жил по моей воле? — Да, Мадам. — И разве ты не согласился? Квиррел вновь опустил взгляд на Мономону. Склонился над краем цистерны, чтобы встретиться с её сияющим сквозь слой кислоты взглядом. — В мои последние мгновения, Мадам, — начал он, — окажите мне любезность и не делайте вид, что Вы меня спрашивали. Глаза Мономоны горели оранжевым, пульсирующим светом. Неподвижность кислоты лишь подчёркивала их движение под маской. — Я мог отвергнуть Вас не больше, чем жук может отвергнуть своё заражённое безумие, не больше, чем дождь в Городе Слёз может прекратить идти, — проговорил Квиррел. В его груди что-то болезненно горело; слова на вкус напоминали желчь. — Я мог отказаться не больше, чем я мог прекратить любить Вас. И Вы знали об этом. Ты знала об этом. Мономона глубже погрузилась в цистерну, достаточно для того, чтоб свет её глаз немного померк. — И Вы всё равно попросили меня. Ни за что. Ради пустого панциря места, которое всё равно сгнило, ради безумных амбиций тирана, грезящего о бессмертии, ради глупой идеи, что целое Королевство можно поместить в архив. Вы отправили меня в пустоши, стёрли половину моей жизни, а остатки присвоили себе. Вы наградили меня гвоздём и своей маской, и я носил их с честью. Носил их, как заражённый несёт в себе сияющий гной и оранжевые глаза. Ваши личные знаки отличия для бездушного инструмента. Ваша собственная пустая оболочка. Мономона всё ещё плавала в цистерне, но её голос раздавался кристально-ясно: — Это было так уж невыносимо? Так ужасно? — Квиррел слышал вопросы, но разумом понимал, что это обвинения. — Нет, Мадам, — проговорил Квиррел, его взгляд вновь затерялся в темноте потолков. — Это было чудесно. Мои путешествия — яркие и удивительные, и это всё, чего я когда-либо желал, оказавшись под Вашим крылом. Вот только Вам это показалось недостаточным. Вам было недостаточно забрать часть моей личности и перекроить меня по своему вкусу. Наставница, вы спросили со своего ученика куда больше. Квиррел поднялся на ноги, слишком взбешённый, чтобы продолжать сидеть. — Вы вернули меня обратно. Притянули, как пойманную на крючок рыбу, как зверька на поводке. Вы сослали меня в Пустоши, и когда я полюбил их, то услышал Ваш зов и вернулся. То, что я считал своим, оказалось Вашим. Квиррел зло усмехнулся. — Я мог бы вечно оставаться простым инструментом, обречённым на блаженное неведение. Никогда так и не узнать, что скрывали пробелы в моём прошлом. Исход гораздо более приятный, чем то, что Вы сотворили со мной сейчас. — Что, мой дорогой ученик? Квиррел прожигал Мономону взглядом. Между ней и Квиррелом пролегала лишь кромка кислоты у самой поверхности колбы. Её маска казалась всеобъемлющей. — Что я сотворила с тобой? В груди Квиррела жгло сильнее прежнего. Казалось, огонь поглощал его разум, его сердце, но это не пугало его. Он не потерялся в своих воспоминаниях, и злость не застилала ему глаза. Квиррел видел перед собой единственную цель. — Вы сделали меня бесполезным. Мономоне хватило наглости даже не вздрогнуть. Ярость Квиррела удвоилась. Он крепко сжимал гвоздь, что она дала ему, готовый нанести удар. — Вы сделали из меня инструмент. Красивый гвоздь, чтобы защищаться от жутких врагов. Вы впутали меня в это только во имя служения Вам и Вашему Архиву. Медленно, остриё гвоздя нацелилось ровно между глаз Мономоны. — Вы сделали меня своим, про себя, для себя. Его рука дрожала. Горло жгло. Глаза горели. — А затем Вы умерли. Квиррел чувствовал на себе тяжесть её молчаливого взгляда, такую, что оставляют тени и сожаления. Даже после её смерти. Даже после стольких лет. — Разве я здесь не для того, чтобы радостно поприветствовать Вас? — тихо проговорил Квиррел, глядя себе под ноги. — Разве я здесь не для того, чтобы поприветствовать смерть, которую я выбрал вместо жизни, что избрать не мог? Разве я здесь не потому, что мои странствования были написаны не моей собственной рукой, а Вами, ещё десятки лет назад? — Это всё неважно. Квиррел замер. — Что? Мономона повторила ещё раз: — Это не имеет значения. Что сделано, то сделано. Ты мой, я сделала тебя своим, и теперь я мертва. Почему это злит тебя? Что за ребячество. Её голос — холодный, как лёд, и тяжёлый, как могильная земля, обступил его. Он не мог дышать. — В Халлоунесте нет ни единой живой души, которая не жалела бы о случившейся трагедии, — проговорила Мономона, будто читая лекцию нерадивому студенту. — Но твои сожаления бессмысленны, если ты ничего не в силах изменить. А завтра, архивариус, у тебя даже не останется Архива, ради которого стоило бы жить. Вместо тебя мои лучшие творения хранить будет старьёвщик. Ты не смог бы выбрать жизнь, даже если бы хотел. И внезапно Квиррел подумал: Лемм стоит на краю, недовольно оглядываясь. Борода развевается на ветру и заслоняет ему обзор, что совсем не помогает его внезапно проявившейся боязни высоты. — Просто прыгайте! — кричит Квиррел. — Не надо долго думать. — Я себе что-нибудь сломаю! Я уже не молод для таких выходок! Квиррел смеётся. — Я тоже! — Но ты безумец! — Тогда поспешите и прыгайте, пока этот безумец не столкнул Вас с края! — Может, тут есть верёвка или что-то, — говорит Лемм. — Может, стремянка, или удобная лестница где-то неподалёку. — Я собираюсь подняться и столкнуть Вас, — предупреждает Квиррел. — Ладно, ладно, я спускаюсь! Лемм поворачивается и медленно, очень медленно опускает ногу на шляпку одного из множества грибов, усеивающих край уступа. Не менее трёх раз он наступает на гриб мыском ноги, проверяя его, словно тот может в любой момент встать и уйти или зарыться в землю. Когда в существовании гриба не остаётся сомнений, Лемм пробует применить серьёзную стратегию и впрямь перенести на него вес своего тела, миллиметр за миллиметром, это, по подсчётам Квиррела, занимает у него больше полуминуты. Затем он повторяет сие действо ещё шесть раз на пяти других грибах и один раз, опускаясь на твёрдую землю. — Мои поздравления, — произносит Квиррел. — Вы преодолели… — он оценивает взглядом расстояние, — полтора метра. Лемм хрипит, будто только что сражался не на жизнь, а на смерть. — Не дерзи мне, старикашка. К чему спешить? — Старьёвщик, нас ждут дороги! Интересные места, загадки и чудеса! Они не придут к нам сами! — Раз уж они такие осёдлые, то могут и подождать, пока я сам приду, спасибо. Не ты ли всегда говоришь, что в дороге нужно наслаждаться видами? Квиррел не может сдержать улыбки. — Тут важен баланс, старьёвщик. Радость пути идёт рука об руку с радостью от прибытия в пункт назначения. В нашем случае — в Архивы, — Квиррел замолк. — Кроме того, не думаю, что хоть кто-то из нас взял в дорогу достаточно запасов, при нашей текущей скорости в полтора километра за десятилетие. Лемм пытается ткнуть Квиррела в голень, но промахивается. — Не преувеличивай. Мы движемся со скоростью полтора километра в пять лет. Квиррел снова смеётся. — Как минимум, семь! — Шесть с половиной, и это моё последнее предложение! — И всё равно, такими темпами мы будем идти туда до конца своих дней! — восклицает Квиррел. И только он это произносит, как в его голове появляется, буквально на долю секунды, крошечная мысль: Он мог бы жить с этим. И Квиррел делает шаг от края. — Архивариус? — проговорила Мономона. Он сделал ещё один шаг назад. Затем другой. — Архивист! Что ты, по твоему, делаешь? Квиррел повернулся к ней спиной и осторожно спрыгнул на нижнюю платформу. Металл звякнул под его ногами. — Ты смеешь отказаться от моего зова? Квиррел стоял так, спиной к цистерне, до боли в костяшках сжимая гвоздь. — У тебя не было и нет права мне отказывать, ни тогда, ни, тем более, сейчас. Рыцарь без цели; призрак без причины существовать; архивариус без архива; жалкая древность, которая даже не может умереть, чтобы попасть к старьёвщику в коллекцию. Никто не выберет жизнь без смысла. Квиррел медленно обернулся. Маска Мономоны впивалась в него взглядом, извращённым и полным ярости, огромная и всё собою затмевающая. Её щупальца извивались, давили изнутри на стекло, завязывались в узлы; она заполняла собой всю цистерну, разбухшая и выплёскивающая свет. — Без меня ты бесполезен, — шипела она. — А я давным-давно мертва. Квиррел крутанул гвоздь и ухватился за эфес обратным хватом, так, как ему нравилось. Держал его твёрдо, со всей решимостью. — Ты ничто. И занёс гвоздь высоко над головой. — Ты не посмеешь жить! Клинок прорвался сквозь филигранные заклинания ткачей. Белый свет кричал. Стекло опутало паутиной трещин, когда Квиррел проворачивал гвоздь, вдавливая остриё в колбу. Тот самый гвоздь, которым одарила его Мономона, рвал столетние кружева паучьих заклинаний. Он выдернул клинок, поднял снова, вновь опустил; кислота шипела, лицо Мономоны за стеклом разбивалось на фрагменты; он занёс клинок над головой, вновь опустил, вновь, и вновь, и вновь, и стекло крошилось и разбивалось, и разбивалось, пока не… Пока стекло не поддалось. Остриё гвоздя вошло в шипящую кислоту, и Квиррел пошатнулся. Что-то ревело, что-то дрожало; кислота полилась, словно кровь, на его руки. Он снова занёс гвоздь над головой… Стекло с визгом зазвенело от удара металлического клинка. Трещины, покрывавшие колбу, росли, встречались и переплетались, как дороги меж королевств, заклятие ткачей руками Квиррела разбивало стеклянную цистерну изнутри, он высвободил клинок и… Стекло взорвалось. Квиррел отшатнулся назад, когда цистерна, наконец, не выдержав безумного давления кислоты и ударов гвоздя, лопнула. Осколки разлетались и впивались в его панцирь. Кислота въедалась глубоко в его чешуйки. Вся нижняя половина колбы разбилась и разлилась кислотным озером далеко внизу, полным покорёженного металла и сияющих осколков, что продолжали со всплеском падать на пол. И вот вновь наступила тишина. Кислота просачивалась сквозь маску, въедаясь в лицо. Почти бессознательно, он моргнул и уставился на остатки цистерны, что ещё крепились к держателям. Осколки и капли кислоты продолжали падать, как капли дождя, или как кровь, в бассейн внизу. — Нет… — он закашлялся, прочищая горло. — Нет ничего плохого в том, чтобы быть бесполезным. Ещё один приступ кашля. И ещё один. Он продолжал кашлять, без возможности сделать вдох. Колени подкосились, гвоздь с лязгом упал к ногам, он рухнул на металлический пол в кислоту и осколки. Квиррел кашлял и чувствовал, как жжение подступает к его горлу. Измученный, он тщетно пытался вдохнуть, искры плясали перед его глазами, зрение поплыло, затуманилось… оранжевым? Наконец, что-то исторглось из него. Горящее, словно давным давно Квиррел глотнул архивной кислоты, и только теперь она выплёскивалась обратно. Яркое и отвратительно оранжевое. Квиррел застыл на секунду, столкнувшись с реальностью, что он так долго отрицал, но та ещё не закончила с ним. Его выворачивало инфекцией, которой было так много, что оранжевый свет застилал зелень кислоты. Приступы не давали даже подумать. Всё, что он мог — это продолжать выблёвывать собственное гнилое нутро у могилы Мономоны. Наконец, бесконечность спустя, он сплюнул остатки жгучей оранжевой желчи и впустил в свои лёгкие столько воздуха сколько смог. Не очень много. Лёгкие всё ещё горели. Горло и глаза мучительно жгло. Но он дышал. Уже что-то.

*

Когда Лемм проследовал за вопиющим грохотом, эхом разнёсшимся по залам Архива, он встретил Квиррела на полпути у двери: Лемм стоял в паре шагов от палат Наставницы, а Квиррел ковылял оттуда прочь. — Боги, — слабо просипел Лемм. — Что за чертовщина тут происходит? От одежды Квиррела остались жалкие обрывки. Кислота просочилась глубоко под его панцирь и оставила ожоги, которые едва ли полностью затянутся. Половина маски была изъедена шипящими каплями. Вдоль и поперёк его панцирь был испещрён следами взрыва, в местах, где осколки задели его. Походная сумка пропала. В окровавленной руке он изо всех сил сжимал гвоздь. — Я всё ещё жив, — ответил Квиррел.