Рогачи и сломанные ноги (Stag Beetles and Broken Legs)

Настоящая опасность путешествий заключается в следующем: сколько бы ты ни готовился, предметов первой помощи никогда не хватает, а уровень комфорта и безопасности всегда слегка не дотягивает до приемлемого. Лемм тут же принял волевое решение вернуться в Город Слёз. Квиррел не собирался умирать прямо сейчас, но с водой и бинтами в руках Лемма чудес ждать не приходилось, особенно теперь, когда кислота сотворила невесть что с Квирреловым панцирем. Если Квиррела как-то и беспокоили его раны, Лемм забыл обратить внимание, и явно не из-за страшной паники, потому что Лемм вовсе не паниковал, и, по правде, он был невероятно, возмутительно, истинно спокоен. Лемм настолько спокоен, что даже и не думает останавливаться в лавке старьёвщика, и вместо этого тащит Квиррела прямиком к единственному известному ему (действующему) горячему источнику в Городе Слёз, что находится в заброшенном Доме Наслаждений. (Всем, конечно, известно, что хорошее лечение невозможно без отмокания в горячей минеральной ванне). Лемм не помнил, на каком этаже находились источники, поэтому они останавливали лифт на каждом и проверяли. И каждый раз Лемм, в фрустрации, выдавал новую порцию ругательств, осознавая, что опять не нашёл ничего полезного. Очередная остановка — всё те же завалы, остатки мирной жизни, что велась столетия назад, никаких бинтов или намёков на бутыль воды; даже на кухне их ждали только грязь и разложение. В какой-то момент Лемм зарылся глубоко в кухонные запасы и раскопал древнюю банку варенья и нечто… маринованное. Вероятно, даже съедобное. Квиррел высунулся из лифта. — Вернись на место и соблюдай метафорический спальный режим, — скомандовал Лемм. — Не думаю, что горячие источники находятся на кухне, старьёвщик. — Не умничай тут, я делаю тебе одолжение, — ответил Лемм, яростно открывая дверцы шкафов в поисках посуды и столовых приборов. — С горячими ваннами или без, никто не выздоравливает голодным. Лемм вытянул ящик для столовых приборов, который, как он заметил слишком поздно, насквозь прогнил. Ложки и куски сырого дерева рассыпались по полу. — Ой, да ладно, — воскликнул Лемм. — Этот мерзкий городишко ни на что не годен, зато тут можно умереть сотней разных способов! — он хлопнул дверцей шкафа, подхватил варенье и маринад и промаршировал обратно к лифту. — Идём, Квиррел! Ты не проведёшь без горячей ванны ни секунды дольше! Квиррел взял в руки ложку, Лемм посчитал умным решением прихватить и её, ведь не собирался же он есть варенье руками. Квиррел странно посмотрел на столовый прибор, словно ни разу в жизни ни одного не видал. Он тихонько икнул. Всё ещё сжимая ложку, Квиррел сощурился, беззвучно смеясь, и отвернулся, прикрывая лицо.

*

— Кузнец, — начала она. — У меня есть для тебя работа.

*

Лачуга кузнеца была местом, где практиковалось уединение. В теории, любой жук мог подняться сюда, но никого не встречали здесь ни сердечным радушием, ни нерадивостью. Кузнец не имел ничего против других жуков, не чурался их, но сложно было находиться в его доме, пока он сам трудился, ни на кого не отвлекаясь, и всё его тело казалось одним большим дышащим кузнечным молотом. Наставнице это очень напоминало её Архивы: место, заточенное на выполнение единственной функции, практичное и подогнанное по вкусам своего обитателя. Она никогда не назвала бы жилище кузнеца уютным, но она могла распознать знакомые черты. Поскольку его потребовала сама посланница Бледного Короля, кузнец выслушивал её терпеливо, молча, но без почтения, а из чувства долга и желания поскорее вернуться к работе, получив более подробные детали заказа. Когда она закончила, он уже бесстрастно обдумывал, но не цену, а возможность исполнения подобного запроса. Она, по правде, не знала, что будет делать, если кузнец отошлёт её назад. У неё было дозволение Бледного Короля и подходящий кусок бледной руды, но сейчас она гадала, смог бы сам Король заставить кузнеца создать гвоздь, который тот не хотел бы ковать. — Это можно сделать, — наконец, ответил кузнец. — Художества — не мой конёк, но это возможно. — Я видела твои работы. Филигрань для тебя не проблема. — Филигрань — это одно, — проговорил кузнец. Он потянулся за прекрасным гвоздём из чистой бледной руды, что лежал позади горна, в ножнах, прислонённый к стене как ненужный зонтик. Должно быть, он стоил не одну сотню тысяч гео. Кузнец, даже не взглянув на него, передал гвоздь Наставнице. — Это только линии. Тесно переплетённые вместе и чрезвычайно тонкие, конечно, но, тем не менее, прямые линии. Заменить линии на письмена — совсем иная задача. Наставница осмотрела клинок. Её щупальцам едва хватало силы, чтоб удерживать гвоздь, но она постаралась поднести его ближе к свету. Через мгновение, она промолвила: — Несмотря на твои заверения, я видела шёлк ткача плетёный более грубо и неаккуратно, чем эта работа. Линии столь тонкие, что их едва заметно. — Разве я ослышался? Именно таков был Ваш запрос. — Можно ли выгравировать текст, если линии будут шире? Более растянутыми? — Зависит от того, сколько текста Вы хотите видеть на этом клинке. — Как можно больше. Кузнец что-то промычал. У него был чудесный баритон. — В последнее время мне только это и говорят: «Сделай всё возможное». Но я даже сам никогда не знаю, что возможно, а что нет, пока с меня не потребуют, и я этого не исполню. И вот тогда-то всё и становится очень даже возможным. Могу сказать, что задача выполнима, используй мы отличный от бледной руды сплав… — Нет, — отрезала Наставница. — А вот теперь я чуть лучше понимаю, что должен сделать. — У меня есть на то веские причины, — проговорила Наставница, — я прошу о невозможном не из праздности и любопытства. Гвоздь сей не должен ни сломаться, ни притупиться, ни дрогнуть в битве. Неважно, какой ценой, но я обязана сохранить жизнь его владельцу. — Не всегда мудрая затея, — ответил кузнец. — Позвольте полюбопытствовать, и простите мою прямоту, ведь этот владелец — не Вы сами? Вы выглядите так, словно едва поднимете кинжал, — проговорил он, и Наставница помотала головой. — Это гвоздь для уплаты долга? — Этот гвоздь вовсе не для меня. Он будет принадлежать… — она поколебалась. Она знала, что слова обладают силой, и, в особенности, когда ими нарекают жуков. Её ученику? Её соратнику? Её подельнику? Её единственному другу? (Её, её, её). — Тому, кого я знаю, — ответила Наставница. — Рыцарю? — спросил кузнец. Наставница вновь помотала головой. — Стражу? Слуге? Хм, оставьте свои секреты при себе. По меньшей мере, этот гвоздь послужит делу; никто другой не посмеет обнажить клинок для служения в этом королевстве. В любом случае, полагаю, сей несокрушимый гвоздь должен быть столь хорош, чтобы его владелец пережил собственного лорда? — А если у владельца этого гвоздя нет и не будет лордов и господ? — Тогда, пожалуй, он переживёт самого Бледного Короля, — усмехнулся кузнец. — Что, впрочем, одно и то же. Наставница склонила голову. Она поняла, что всё ещё держит прототип гвоздя, словно сама была рыцарем в ожидании своего господина. Она опустила оружие, потягивая напряжённые щупальца. Она затерялась среди мыслей — особо личных и редких, из тех, о которых никогда не упоминают вслух, которыми она не делилась даже со своим наиболее доверенным и любимым учеником. Но если кто и сможет донести эти слова к его могиле, это будет кузнец, и если она не способна сказать их своему самому близкому другу, возможно, она должна доверить их незнакомцу. — Я не могу решать за него, — наконец, ответила она. — Точнее, я не смогу более этого делать. Но если мне позволено надеяться, то я бы хотела, чтоб он скорее жил ни для чего, чем умер за что-то. Кузнец погладил бороду, но она не смогла прочитать его эмоций. — Вы куда более жестоки, чем говорят слухи. — Вероятно, и впрямь жестоко желать, чтобы тот, кого я люблю, жил. Но я здесь, чтобы заказать гвоздь, — ответила Наставница. — Я пришла сюда не за прощением. — До сего момента Вы даже не могли объяснить внятно, что за гвоздь Вам нужен, — бодро ответил кузнец. — Только сейчас Вы говорите о тех вещах, что мне требуется знать. Если станете описывать мне, как гвоздь должен выглядеть, то я понятия не буду иметь о его назначении, а без этого знания я не смогу создать оружия. Расскажите мне, как этот гвоздь послужит «тому, кого Вы знаете», и ничто не встанет между Вами и всеми текстами, что Вы желаете видеть на этом клинке. Если бы её лицо не было скрыто под маской, она бы улыбнулась. Но она лишь склонила голову и кивнула, сложив вместе щупальца. — Так, Наставница, что скажете?

*

— Ты пойдёшь на поправку, и если умрёшь в пяти шагах от горячих источников, — проговорил Лемм, — то я лично убью тебя своими собственными руками. Квиррел рассмеялся. — Я серьёзно! Даже не смей поскользнуться, упасть или потеряться ещё как-то, и не витай в облаках, и не делай ничего, кроме отмокания в воде! И чтоб голова оставалась над поверхностью! Я запрещаю тебе тонуть в горячей ванне, которая должна исцелить тебя! — Хорошо! Я не буду! — Ты не можешь этого обещать, — кисло ответил Лемм, намекая, что Квиррел не мог гарантировать, что опять не уйдёт в себя, как делал на протяжении последних нескольких недель. Квиррел открепил ножны гвоздя от пояса и, аккуратно положив его на край ванны, опустил руку в воду, проверяя температуру. Всю дорогу от Архивов он впечатляюще не терял сознания и не падал лицом вперёд как пьяный аспид. Лемм прищурился. — Прекрасно. Оставайся тут, — сказал старьёвщик и начал раскладывать вещи на рядом стоящей лавочке, которая была не то чтобы суше, чем пол, но для Лемма сие дело принципа. Он снял со стойки полотенце — не самое чистое, но достаточно хорошее, чтобы пережить весь этот кошмар, и, вероятно, куда более чистое, чем что угодно, что можно отыскать в заляпанных грязью странствиях. Гвоздь Квиррела оставался там, где тот его и положил, но Лемм не переставал вслушиваться в звуки воды, будто мог по ним отследить все Квирреловы движения. Лемма не оставляло странное чувство, будто, стоит ему на секунду потерять Квиррела из виду, с тем произойдёт трагедия. Это, определённо, уже стало закономерностью. Но, когда Лемм обернулся, Квиррел всё ещё был на месте и даже как-то умудрился не убить себя. Удивительный подвиг, правда. — Ну, хорошо. Давай сюда, — проговорил Лемм, протягивая ладонь. Квиррел без каких либо жалоб поднял правую руку, показывая самые большие ожоги. Раны Квиррела наполовину затянулись, в этом-то и состояла проблема. Лемм уже мог представить, как в слабые места едва зажившего панциря с плохо обработанными ожогами проникает инфекция; один взгляд на язвы Квиррела вызывал тошноту. Лемм погрузил полотенце в горячую воду, выполаскивая с него всю пыль. — Будет… малоприятно. — Едва ли могу представить, чтоб лечение было более мучительным, чем сами травмы. — Ой, не умничай, — Лемм выжал полотенце и, крепко ухватив, наложил его поверх руки Квиррела. — Готов? — Разве это не что-то из разряда народных бабкиных рецептов? — Да, и бабули Халлоунеста некогда были отличными стражами, воительницами и убийцами, так что, мне кажется, они знают, о чём говорят, — Лемм не стал предупреждать повторно и с силой начал тереть полотенцем раны Квиррела, подсохшие корочки уже размягчились от горячей воды, раны вновь закровоточили. Квиррел едва ли вздрагивал, но Лемм мог судить об остроте боли по тому, как напряглись его плечи. — Должен отметить, — сдавленно проговорил Квиррел, — я удивлён твоими познаниями во врачевании ран. Лемму показалось, что он должен на это оскорбиться, но он не смог. Всё это время он не то чтобы строил из себя заботливого и славного малого. — Ты же знаешь, что я родился не в Халлоунесте. Я прибыл сюда, равно как и… Лемм замолк. Равно как и ты? Он подумал ещё раз. Серьёзно? Он вспомнил, как Квиррел уверенно говорил об Архиве и ещё более уверенно ходил по его залам, словно каждый поворот был ему знаком. Даже в полном оцепенении — он шёл прямиком к кислотным цистернам. Квиррел наблюдал за ним со странной нерешительностью. — Да, я давненько не путешествовал, но это не значит, что я успел всё позабыть. Квиррел засмеялся. — Часто приходилось обрабатывать, — он зашипел, когда Лемм дотянулся до особо болючего места на плече, — кислотные ожоги в своих странствиях? — Нет, — просто ответил Лемм, — но ведь это одно и то же. — Что, лечение? — Очевидно, не все методы! Но обработка ран, она же почти одинаковая, не так ли? Промыть, зашить, и съесть много жучиных панцирей, чтобы залечить свой собственный. — Я недостаточно осведомлён в этой теме, чтоб спорить, но что-то в моих воспоминаниях о других лекарях кричит, что я должен. Как много лекарей ты вообще встречал? Очевидный вопрос, который Лемм не смог заставить себя задать. Что-то говорило, что правды он всё равно не добьётся. Только больше лжи. Больше вещей, что Квиррел обратит в шутку. Конечно, его право, Квиррел лишь только незнакомец, что живёт в его доме, и не то чтобы Квиррел вообще просил приводить его сюда. Но всё же. Повисла тишина. Лемм методично тёр полотенцем раны Квиррела. Ничего смертельно опасного, даже если просто их так и оставить, но всё же не обычные порезы. Парочка точно затянется шрамами, и ещё Квиррелу придётся обратиться к мастеру по поводу своей маски. Лемм не из тех жуков, что болтают даже когда не о чем говорить. Да и что он вообще мог сказать? Какие задать вопросы? Квиррел позволял Лемму теряться в догадках, предлагая лишь неясные подсказки, размытые упоминания и метафоры. Если вообще что-то предлагал. Да, сейчас он был уязвим, но кто сказал, что через мгновение Квиррел опять не выстроит вокруг себя стену? Нет, Лемм прекрасно всё понимал. Он сам никогда не говорил, не говорит и не собирается говорить о том, откуда он прибыл в Халлоунест, даже если Квиррел спросит его. Лемм любил свою закрытость и уединение, и, как и у любого другого жука, у него были вещи, о которых он не хотел бы распространяться. И именно потому, что он понимал… — Боги, ну и шумные же у тебя мысли, — внезапно произнёс Квиррел. — Я раздражён, что проделал весь этот путь, и вместо того, чтобы самому отмокать в горячей ванне, вынужден следить, чтобы ты не умер. — Спасибо, — ответил Квиррел, довольно искренне для того, кто провёл столько времени, не объясняя Лемму ровным счётом ничего. — Ты, правда, не обязан был. — Поблагодаришь меня, когда выживешь. Всё ещё есть шанс, что ты со своими открытыми ранами подхватишь заразу и отбросишь коньки, стоит мне отвернуться. Квиррелу это замечание показалось чрезвычайно забавным, будь он проклят. Они наложили повязки так хорошо, как Лемм умел, и после этого оставалось только ждать, чтобы горячая вода сделала своё дело. (Целебные свойства горячих источников тоже были чем-то вроде «старушечьих сказаний», но, всё же, старушки Халлоунеста и всё такое). Пару раз Квиррел пытался уговорить Лемма посидеть в ванне вместе с ним, и, честно говоря, Лемм не особо тому противился, но обжигающий пар и без того уже вовсю пытался сварить его в собственном панцире. — Не двигайся, — предупредил Лемм. — Твоему панцирю ещё долго восстанавливаться. Так что сиди тут и приступай к работе. И пока сидишь, ешь своё варенье! Квиррел вздохнул и погрузился в ванну. — Так точно, лекарь. Лемм поворчал и собрался было уйти. Он хотел ещё раз проверить кухню и обшарить трупы на предмет сохранности хитина. Каждый мало-мальски умный жук знал, что нет лучшего способа восстановить свой панцирь, чем употреблять в пищу чужие. Конечно, их стоило сначала хорошенько вымочить, лучше всего в спирте, но только если в Городе Слёз ещё оставались крепкие напитки… Ногой Лемм задел гвоздь Квиррела. Он опустил взгляд и на свету заметил тонко выгравированный текст. СЕ-ЗЕЛЕН-ПУТЬ-ПАЛОМНИКА-ПОКЛОН-ДА-КИСЛОТЫ-ПУСТОЙ-СУТЬ-БУДЕТ-БОГ-ПОЧТЁН. Он остановился. Лемм, благодаря некоему академическому чувству, знал, что гвоздь Квиррела покрыт записями, выполненными архивной скорописью. Вот почему он и спрашивал изначально, как можно попасть в Архивы. Нелепо было забыть о таком. И всё же, думал Лемм, поднимая гвоздь, между тем, чтобы распознать письмена и попытаться их действительно расшифровать — лежала целая пропасть. Прежде Лемм встречал только обрывки, наскоро нацарапанные в дневниках странников, и убористую, почти неразличимую филигрань на самом гвозде. Недостаточно, чтобы с этим работать. Но теперь Лемм побывал в Архивах. Он видел, как слова плавали, складываясь в практически идеально ровные вертикальные столбцы внутри заполненных кислотой колб. И точно так же строки плыли по клинку Квиррелова гвоздя. Его почти пугало, как легко теперь он мог их разобрать, будто слова, желая быть прочитанными, складывались в осмысленные предложения сами собой, без какого-либо вмешательства со стороны Лемма. Его пальцы желали ухватиться за тетрадь и перо, найти надлежащую рабочую поверхность. Гвоздь Квиррела был весь испещрён текстом, и Лемму оставалось только догадываться, сколько же информации в нём на самом деле заключено. Старьёвщик полагал, что выйдет не меньше пяти страниц, если заполнить их убористым почерком, впрочем, он также был уверен, что существенно недооценивает архивную стенографию. Лемм жалел, что сейчас он не за своим рабочим столом, и у него даже нет с собой пары перчаток, чтобы подробнее изучить текст, не испортив гвоздя. Вот бы оказаться в спокойной обстановке своего магазинчика… Где будет и Квиррел. И где в прошлый раз, когда Лемм попытался взглянуть на гвоздь, Квиррел жестоко посмеялся над ним. Нет, Лемм не собирался повторять тот же номер дважды. Он обернулся. Квиррел смотрел на него в ответ. — Не надо делать такой виноватый вид, — проговорил он. — Ты можешь прочитать, если хочешь. — Спасибо, не желаю снова стать объектом для шуточек. — Никаких шуток. Текст написан архивной скорописью, не так ли? Ты уже немного изучил её. Почему бы не попробовать? Слова, не произнесённые вслух, повисли в воздухе. Лемм чувствовал, как они сновали туда-сюда по его панцирю — все мысли, что утаивал Квиррел. Но, впервые, казалось, Квиррел пытался высказаться. Словно он пытался преодолеть тот же удушающий невидимый барьер, что разделял Лемма и остальных жуков, сквозь который самому Лемму никак не удавалось прорваться. Пальцы старьёвщика медленно сжались на эфесе. Сам он уселся на краю ванны, опустив ноги в горячую воду. Вытащив гвоздь из ножен, он плашмя держал его в руках. Квиррел так и сидел, погрузившись в горячие источники, и, подняв голову, наблюдал, как Лемм изучал гравировку. — Ты же сообщишь мне, если я что-то не так пойму? — спросил Лемм, не особо надеясь на ответ. — Не могу, — ответил Квиррел. — Я не знаю, что там написано. — Ты что? — Ни единого слова. — Это же твой гвоздь. Я не видал, чтоб ты и пяти шагов сделал без этой штуки. Ты точно шутишь. — Хотелось бы, — проговорил Квиррел. — Когда я странствовал за пределами Халлоунеста, со мной приключилась… потеря памяти. Годами гравировка на моём гвозде казалась мне ничем иным, как непонятной чушью. А потом, когда я вспомнил, как читать это, — спустя долгую заминку Квиррел пожал плечами. — Столько всего произошло в один момент. Ну, Лемм не собирался совать в это свой нос. Не его дело. Он не какая-то ищейка, а простой жук, что забавы ради раскапывает личные вещи давно почивших. Его определённо не интересуют чужие нелепые колдунские мечи. — Тогда надо читать вслух, — сказал он. — Пожалуйста. — Не разберу, где тут начало и конец… — проговорил Лемм, — но вот в этой части, здесь написано: «Паломники Зелёной тропы почитают бога озера… пустоты», — он наклонился ближе к тексту. — Почему кислота пуста… Ах, да. Без текста. Озеро кислоты без слов, конечно. Тот, кто пишет архивной скорописью, непременно указал бы это. Лемм заметил слегка беспокойные движения Квиррела в воде, но продолжил читать. — «Святыня», хмм. Скромна, вероятно? «Скромна, но крепко слажена. Высечена в панцире великого зверя. Заполнена зеленью». Странное описание, скорее всего, тут имеются в виду какие-то растения. «… как и всё вокруг. Красивое, священное место. Допущен внутрь, но не приветствовался. Возможно, за моими плечами слишком много Халлоунеста», — Лемм хмыкнул. — Какой-то разведывательный отчёт или путевые заметки? Он опустил взгляд на Квиррела, который выглядел так же озадачено. — «Озеро простирается далеко, глубина неизвестна. Чудесное путешествие, надеюсь побывать здесь снова». Лемм нахмурился. — Тут нет разделения между этим предложением и следующим, но они никак не связаны. Может, и правда, здесь только случайные отрывки текстов, но тогда это так странно — прикладывать столько усилий… — Продолжай, — проговорил Квиррел. — Ты долго ждал, значит, можешь подождать ещё немного, пока я соберусь с мыслями, — Лемм провёл пальцем вдоль тонкой гравировки. — «Архитектура Города Слёз определена желобками и канавами, проделанными в зданиях и вдоль улиц, и созданными специально, чтобы отводить воду, капающую с потолка. Источник её — Голубое озеро, берёт начало в бесчисленных подземных ручейках, чья вода собирается в геологических пустотах, образовавшихся сотни лет назад. В результате, сухие апартаменты представляются наиболее дорогостоящими и, обычно, находятся на большей высоте, поскольку дождевая вода имеет тенденцию скапливаться в низинах. Самая высокая башня — Шпиль Хранителя, построена пятьдесят лет назад и никогда не выставлялась на рынке недвижимости, будучи бесценной. Впервые за сотни лет глубинные апартаменты больше не являются самыми дорогими». Лемм постучал кончиком пальца по лезвию. — Пятьдесят лет назад? Ну, хоть какое-то указание на время. Похоже, изначальный текст был написан перед самым падением Халлоунеста. Полезно знать. Вряд ли строки взяты из дневника странника, больно уж академический слог, но мне нравится, когда авторы заметок датируют их. Кто бы ни написал это… — Я написал это, — ответил Квиррел. Лемм недоумённо уставился на него. Единственный ответ, приходивший Лемму в голову, говорил, что Квиррел сошёл с ума. Халлоунест пал за десятилетия до того, как Лемм сам вылупился из яйца. Быть не может, чтоб Квиррел говорил правду, как бы искренне он ни звучал. Это просто невозможно. — Это была моя первая рецензируемая статья, — проговорил Квиррел, словно сам он верил своим словам ещё меньше, чем Лемм. — О том, как городская планировка из географической необходимости… — Квиррел нахмурился, пытаясь припомнить, — усугубляет классовые различия в зонах затоплений и защищённых зонах… кажется? — Каким-то образом, — проговорил Лемм, — твоё собственное неверие меня почти убедило. — Не верь мне. Это невозможно. — Но, полагаю, часть про Зелёную тропу тоже твоих рук дело? Квиррел кивнул, разглядывая клинок собственного гвоздя. — Да, это должны были быть только полевые заметки, но позднее я передал их ассистентам, чтобы показать пример того, как должны выглядеть хорошие… — и затем он резко замолк, и ужас возник в его глазах, словно Квиррел увидел нечто безобразное, ползущее по металлу. — Лемм, прекрати читать. Лемм остановился. — С чего это вдруг? Здесь хранится ценная информация о Халлоунесте до момента его падения! — Поверь мне, нет ничего ценного в… — Квиррел вновь замолчал. — Пожалуйста, просто верни мне гвоздь. — Ха, — задумался Лемм. — Так ты говоришь, это твоя первая рецензируемая статья? Квиррел ничего не ответил, и это именно тот ответ, которого ждал Лемм. Глаза Квиррела расширились от ужаса. — Пожалуйста, не надо… Лемм с новым запалом вернулся к чтению. — Ужасно амбициозно для первого проекта, да? Большинство выпускников выбирают темы попроще. Но такой романтик, как ты, ты хотел описать всю историю столицы! — Он не был столицей, Белый Дворец… — Не был городом, и мы оба знаем это. Ну, ну, мы ведь не можем оставить недочитанными твои первые начинания? Это была бы такая пустая растрата трудов юного Квиррела! Взрослый, нынешней Квиррел, выглядел так, будто проглотил нечто шипастое, ядовитое и живое. — Лемм… — «Для начала», ох, Квиррел, к чему это ненужное введение! — воскликнул Лемм с садистской ухмылкой на лице. Квиррел покрывался пунцом, а Лемм упивался его смущением. — Я настаива… — «Основы были заложены в необитаемой пещере, давно покинутой, прежде чем первые поселенцы Халлоунеста прибыли…» — Это была общепринятая теория! Артефакты пустоты не были толком изучены до тех пор, пока… — «Обрели дом в месте, отвергаемом прочими племенами, населявшими территорию», ах, какое чудесное применение страдательного залога! — О, боги, остановись, старьёвщик, умоляю, я был юным и неопытным студентом… — «Местность, где постоянно шёл дождь, известна также как Пещера дождя», — Лемм не сдержал смешок. — Так ты серьёзно просто… Квиррел попытался выхватить гвоздь, но у Лемма имелось преимущество — он не был ранен и сидел выше. Старьёвщик чуть ли не заливался смехом. — Да! Ты повторился! Дважды! Квиррел выглядел так, словно его душа спешно попыталась покинуть тело и с позором потерпела неудачу. — Не пойму, за что тебе так стыдно, — проговорил Лемм, прекрасно видя, за что именно Квиррелу так стыдно. — Просто взгляни — твои записи увековечены! Поколения спустя, столетия после твоей смерти, искатели реликвий будут изучать этот гвоздь! — Лемм, пожалуйста, — Квиррел прикрыл лицо руками, пытаясь спрятаться от всего, что он только что узнал. Или, скорее, он прятал лицо в надежде спасти те крупицы достоинства, что у него ещё оставались. — Не будь столь скромным, Квиррел Учёный, — торжественно произнёс Лемм, проводя ладонью по словам на гвозде. — Многие историки убили бы за такой вечный… — Учёный? Лемм поднял взгляд. Квиррел убрал руки от лица. — Чего? — спросил Лемм, потому что он понятия не имел, что хотел сказать Квиррел. — Что ты имеешь в виду под «учёным»? — Так написано прямо здесь, — Лемм ткнул пальцем на буквы, выведенные рядом с гардой. — «За авторством», ну, тут непонятная пиктограмма, но, полагаю, она означает твоё имя, «за авторством Квиррела Учёного». Я могу только предположить... Квиррел нахмурился. — Так она всё-таки сменила его... — Она? Лемм сразу понял, что совершил ошибку. Он же говорил, что не будет лезть не в своё дело. Он пообещал предоставить Квиррелу личное пространство и избегать вопросов, на которые Квиррел не хотел отвечать. — Похоже, моя жизнь была гораздо более долгой, чем мы оба думали, — наконец, после продолжительного молчания, произнёс Квиррел, что никак не помогло Лемму унять панику, которую он, определённо, не испытывал. — Возможно, когда-нибудь я расскажу тебе всю историю, если ты всё ещё будешь готов выслушать. Но сейчас… Квиррел уставился на воду и глубже погрузился в ванну. — Ну, она была той, кто обучила меня всему, что я знал. Она считала, что моё звание архивариуса устарело. Мы столько раз спорили об этом, ради забавы — видишь ли, весь преподавательский состав, сотрудники, все были «архивистами», а я был руководителем Архивов. После того, как я принял эту роль, она всё повторяла, что я больше путешествую, чем архивирую, и что мой титул давно следует сменить. Как-то так. — Так что, когда создавался этот гвоздь, она поменяла в текстах твоё звание на «учёного»? — Вероятно. Или, возможно, она поменяла титул только на гвозде, когда заказывала его. — Нелепо, — уверенно произнёс Лемм, будто бы всё, о чём последние минут десять говорил Квиррел, не было нелепостью. — Этот гвоздь выкован из бледной руды. Во-первых, никто не мог просто так взять и заказать гвоздь из бледной руды; а во вторых, нельзя просто так выковать его и отдать… — Я получил его вместе с обязанностью, от исполнения которой не мог отказаться, — сухо ответил Квиррел. (Вот оно что — на сей раз Лемм и правда перешёл черту). Квиррел протянул руку за гвоздём. — Всё было так запутанно. Я тут задумался, что, вероятно, мы никогда на самом деле и не заботились друг о друге, и, возможно, эгоизм отравил всё хорошее в наших отношениях. Может, когда-нибудь, когда всё превратится в отдалённое туманное воспоминание, я расскажу тебе. Но пока что, пока что всё это очень сложно. Лемм не шелохнулся. Квиррел выглядел уставшим — не в том же смысле, как когда он выбрался из палат Наставницы, где зубами выгрыз себе победу над чем-то. (Чем бы «оно» ни было). Сейчас Квиррел выглядел так, словно устал испытывать боль от застарелой раны, что толком не заживала, словно устал от неоконченных дел; эта усталость только росла. И что Лемм мог с этим поделать, а? Он понял, что должно пройти ещё много времени, прежде, чем Квиррел сможет объясниться, и это нормально, потому что впереди у Квиррела целая долгая жизнь, чтобы во всём разобраться. Да и что вообще Лемму обо всём этом известно? Будь он умным жуком, он бы давно заткнулся и вернул гвоздь владельцу. Лемм протянул руку, но почти сразу одёрнул её. Квиррел выглядел измождённым. Осторожно, Лемм придвинул гвоздь обратно к себе. Снова пробежался взглядом по строкам, вновь и вновь: Квиррел Учёный, даты, названия, всё, что юный студент так любил и хотел записать на бумаге… — Она не могла быть так уж плоха, — произнёс Лемм. Квиррел сохранял вежливое равнодушие, какое только возможно для жука, обмотанного бинтами в три слоя и сидящего в горячих источниках. — Я плохо разбираюсь в жуках, но я разбираюсь в реликвиях, — пояснил Лемм. — Это всё места, что ты любил, верно? — Полагаю, что так, — отозвался Квиррел. — Открытия, что заинтересовали меня. Те вещи, что я изучал, и что заставляли меня хотеть узнать и увидеть больше. — Вещи, которые тебе нравились, и которыми ты восхищался без особой на то причины, которые удивляли тебя и радовали, и этой страсти не требовалось никаких объяснений, — продолжал Лемм. — И я ничего не понимаю в смысле жизни, или в долге, или в рыцарстве и во всей этой чуши, но я понимаю, что значит любить бесполезную вещь настолько, чтобы писать об этом и всюду таскаться с ней. Этот клинок пережил своего заказчика и кузнеца, выковавшего его, он переживёт тебя и меня, и, вероятно, всех, кто когда-то знал нас, и это те вещи, что она решила нацарапать в вечности: твоими словами, по твоим причинам, для твоего же блага. Квиррел ничего не ответил. — Тот, кто создал подобный гвоздь… Пускай, всё было сложно, но ты не можешь называть её эгоисткой. Она отдала его тебе, она сделала этот гвоздь твоим — не своим подарком тебе, а твоим. Должно быть, она очень заботилась о тебе. И, думаю, это всё ещё так. Квиррел вновь протянул руку за гвоздём, и Лемм передал его без промедлений. Затем Квиррел опустил взгляд и ещё раз, про себя, перечитал выгравированные строки и улыбнулся. — Старьёвщик, кто бы мог подумать? Кажется, ты прав. — Конечно, я прав, — выдохнув с облегчением ответил Лемм. — А теперь поправляйся. И ешь своё варенье.

*

Маленький колокольчик звякнул, когда дверь отворилась во второй раз. Глаза под бледной маской широко распахнуты; чернота плескалась внутри, просыпаясь. Рыцарь поднял голову. Отблески светомушиного фонаря проследовали за фигурой в форме Квиррела, мягкое и сладковатое свечение, исходившее от бледной фигурки Рыцаря. От Квиррела разило просачивающейся наружу душой, но ничто на вкус не походило на важные компоненты, что, должно быть, ещё оставались внутри панциря Квиррела. Пусть будет так. Оставшиеся тени вежливо удивлялись, как и сам Квиррел. — Неожиданное дружественное лицо, — проговорил Квиррел, пока старьёвщик проталкивался в свою лавку вслед за ним. — Как отрадно видеть тебя снова, прошло столько времени… — Почему ты сидишь один в моём магазине в темноте? — спросил Лемм. — Что старьёвщик хотел узнать, — перебил его Квиррел, — что привело тебя сюда, друг мой? Не важно, что привело его сюда. Важно, почему. Что, естественно, трудно объяснить жукам, которые не умели слушать, коими было большинство, наделённое голосом, и Квиррел, к сожалению, чаще был, чем не был, одним из таких. (А те моменты, когда не был, Рыцарь считал особенно сокровенными. В том не было вины самого Квиррела, и Рыцарь мог простить его). Рыцарю придётся поторговаться с Квирреловской способностью к восприятию (как всегда и происходило, поскольку Рыцарь никогда не произносил слов ни на одном языке, кроме собственного). Он всё ещё держал в руках тряпицу. — Ох, — выдохнул Квиррел, — Я забыл о ней, да? — Ты сидел в одиночестве в моей лавке в полной темноте из-за старой тряпки, — сказал Лемм. — Спасибо, — подчёркнуто вежливо проговорил Квиррел. — Очень мило с твоей стороны придержать её для меня. Осторожно, Квиррел опустился на тахту сбоку от Рыцаря, взял тряпицу и начал разбирать сумку с вещами, выкладывая их на стол — бинты (перепачканные в свежей душе), маленькая фляга с водой. — А теперь ты кладёшь своё барахло на моё рабочее место, — проворчал Лемм. Квиррел положил и гвоздь тоже. — Ох, ну ладно, — сказал Лемм. — Спасибо, старьёвщик, — ответил Квиррел. Звучал он крайне уставшим. Рыцарь запрыгнул на стол и наблюдал, как Квиррел кладёт рядом с остальными вещами баночку варенья, пару ложек, и, наконец, тряпицу, к ногам Рыцаря. Вкус застарелого, дешёвого металла. Шипение кислоты. Слёзы на дороге. Запах старения, углубления, возрождения.