Рогачи и сломанные ноги (Stag Beetles and Broken Legs)

Одна вещь, которую Лемм знал не понаслышке, заключалась в том, что, когда ты привыкаешь к другим жукам и их образу жизни, они начинают менять тебя самого. Следуя этой логике, вместо того, чтоб пуститься в очередное приключение после проникновения в дом Лемма, Рыцарь решил просто-напросто не покидать его. — Он сейчас даже не в сознании, — настаивал Лемм. Звон амулетов и шуршание бумаг — Рыцарь перебирал свой инвентарь — не затихали. Лемм не мог сказать, заметил ли Рыцарь его вообще. — Ты можешь уйти и вернуться с мешком, полным древностей, прежде, чем он даже проснётся. Рыцарь остановился. Перевернул карту. Продолжил что-то писать. Лемм недовольно пробурчал себе под нос, в нетерпении постукивая по столешнице. — Никто нынче не уважает святость чужого жилища? Нет? Мы все просто решили уютненько устроиться в моём магазине? В магазине, что я устроил для себя? В магазине, где живу я, намеренно, в полном одиночестве, без никаких других жуков, особенно без странников, это место только для старьёвщиков, и конкретно для старьёвщика по имени Лемм. Рыцарь поставил в предложении точку. И продолжил писать. С таким же успехом Лемм мог разговаривать со статуей Полого Рыцаря, ответ был бы схожим. — Сколько вообще текста помещается на твоей карте? Теперь Рыцарь, наконец, остановился. Медленно повернул голову в сторону Лемма, так плавно, словно его шея могла сделать полный оборот, как у какой-нибудь проклятой куклы. — Ну? — спросил Лемм. Рыцарь склонил голову набок, словно в раздумьях. Через некоторое время он слез со стула (который, каким-то образом, он перетащил с кухни в комнату), и бойко зашагал к стойке Лемма. Запрыгнул на неё (естественно, оставляя повсюду следы грязных ног), и разложил свою драгоценную карту перед Леммом. — Ты, определённо, побродил по округе. Каждый сантиметр пергамента был изрисован набросками пещер и туннелей, в простой, но детальной манере, карту всюду усеивали цветастые булавки с различными символами. Рыцарь наблюдал за тем, как менялось лицо Лемма, изучающего карту на предмет тех мест, которые он мог бы узнать. Как всегда, лицо самого Рыцаря оставалось непроницаемым, но Лемм мог чувствовать взгляд, острый, как гвоздь, нацеленный на его шею. К счастью, Лемм уставился на лист перед собой, в частности, на небольшую картинку в самом центре. Фигурка с изогнутыми рогами могла обозначать только площадь с памятником Полому Рыцарю. Оттуда шли знакомые коридоры, хотя Рыцарь, похоже, упустил несколько коротких путей и переулков. Лемм потянулся к карте. — Я заплачу тебе шестьсот гео за неё, — предложил он. Рыцарь ударил его по руке. — Мог бы просто сказать нет! Твоя карта даже не достоверна, — кисло проговорил Лемм. — Если вот тут повернуть налево, то ты сможешь избежать сражений в Шпиле, знаешь ли. Рыцарь продолжал смотреть на Лемма, ни разу не изменившись в лице. Он не собирался корректировать карту. — Ладно. Оставайся не прав. Лемм проследил по карте свой обычный путь к Голубому озеру, зацепившись взглядом за кабинку лифта. (Удивительно детально прорисованную). Поход туда и обратно, знал Лемм, та ещё экскурсия длиной в целый день. Передвигаться среди толп оболочек, стараясь при этом избегать их скоплений, требовало больших усилий. Для Лемма такое странствие было целым путешествием. Карта, во всём своём размахе, доходила практически до краёв стола. Расстояние от магазинчика старьёвщика до Голубого озера исчислялось длиной одного пальца. В свою очередь, шаткий путь, проделанный Леммом от булавки, которая могла означать лишь его лавку, через брошенные дома, прочь от Города, сквозь Грибные пустоши в Туманный каньон… С остановкой на изображении Архивов Наставницы — самое длинное его путешествие с того момента, как он впервые обнаружил этот магазин в Халлоунесте… И всё это было лишь крошечным отрезком на карте. Не совсем уж ничем, конечно. Лемм бы не согласился с тем, что Халлоунест действительно столь обширен. Но стоило протянуть руку — и она охватывала огромные расстояния. Мирок, в котором жил Лемм, внезапно показался ему совсем маленьким. А ведь он провёл годы в этом крошечном пространстве. Рыцарь, который за всё время ни разу не отреагировал на то, как Лемм изучал карту, либо банально не замечал этих перемен настроения, либо решил проявить поистине железное терпение в самый неподходящий для того момент. Лемм заворчал: — Ну, неплохая работа. Отдаю тебе должное. Самая подробная из карт Халлоунеста, что я видел, а я повидал немало карт путешественников за свою жизнь. Маленькая, чёрная как смоль рука мягко постучала по столу. Лемм не совсем понял, что Рыцарь пытался сказать, но он кивнул, и Рыцарь остался этим доволен. — … Семьсот гео. Рыцарь уставился на него. Ну и ладно. Лемм позже достанет другую карту с чьего-нибудь трупа. — А это что? — спросил он, указывая на маленькие булавки, напоминающие лица. Рыцарь развёл руками. — Так в этой пустой оболочке королевства ещё остались другие жуки. Подружился с кем-то? Рыцарь махнул рукой в сторону соседней комнаты. — Вот как вы познакомились. Путешествовали вдвоём? Рыцарь отрицательно помотал головой. — Вы, бродяжки, просто влюблены в свои одиночные похождения, я клянусь. Никогда не думал, что не стоит странствовать одному? Может, тогда вы бы и перестали так часто помирать. Рыцарь его не слушал. Он открепил с краешка карты несколько голубых булавок и понатыкал их в разных точках: в центре Глубинного гнезда, в Городе Слёз, наверху — в Забытом перепутье, в деревне Богомолов, в Архивах Наставницы. Затем он снова указал рукой на соседнюю комнату. Ах, до чего же Лемму нравились эти маленькие шарады. — В эти места ты ходил вместе с Квиррелом? — Рыцарь помотал головой. — Ты в одиночку ходил в эти места? — Рыцарь опять помотал головой. — В этих местах ты нашёл себе товарищей? — Рыцарь продолжал отрицательно мотать головой. — Ты никого там не нашёл и умер. — Рыцарь неопределённо помахал ладонью. — Ты, погоди, что, чёрт возьми, это должно значить? Рыцарь опять указал на комнату. — Ты встретил его в этих местах. Рыцарь кивнул. Синих булавок на карте было впечатляюще много; несмотря на то, каким обширным казался Халлоунест, пути Рыцаря и Квиррела пересекались часто. Расстояния между булавками — чудовищно огромные. Ладони Лемма не хватало, чтобы накрыть и половину. И если Рыцарь встречал Квиррела во всех этих местах, то, выходит, Квиррел ходил туда… Лемм почувствовал себя немного идиотом — он, конечно, знал, что Квиррел странствовал по миру, но одно дело — знать, а другое — видеть отмеченный точками на карте путь, который тот прошёл. Лемм задумался, как бы выглядела карта, если б Рыцарь или Квиррел нарисовали мир за пределами Халлоунеста — сколько было бы синих булавок вдоль дорог, во сколько пядей уместились бы все места и тропы, все до единого королевства. Сколько хлопот. И вся эта ходьба — к чему? Увидеть побольше грязи? У Лемма и под столом её достаточно скопилось. Для чего всё это — чтобы лицо Квиррела снова расцвело, как когда они пробирались сквозь Туманный каньон? Чтобы опять услышать, с какой страстью он рассказывает о местах, где побывал? Как Лемм и говорил: целый мешок хлопот. — Прекрасно, — сказал он. — Хорошо тебе. Пошастал там и тут, нарисовал миленькую карту, полюбовался пейзажами, увидел то, сделал сё. Теперь-то что? Рыцарь не шелохнулся. — Вот ты отправился в своё большое путешествие. Сделал там всё, что только мог. Побывал в Архивах Наставницы, — Лемм уставился на одну конкретную голубую булавку. — А потом ты ведь возвращаешься домой? Это ты делаешь, когда странствие окончено, не так ли? Рыцарь опять не ответил. — Ну так? Где твой дом? Рыцарь помотал головой. — Что ещё значит «нет»? Откуда ты явился? Рыцарь в очередной раз помотал головой. — Ну, конечно. Ты же не просто из земли вылез. То место, откуда ты пришёл, и есть твой дом, верно? Рыцарь помотал головой. — Вы, бродячие, — с пренебрежением процедил Лемм. — Все вы одинаковы. Сколько я их повидал: изгоев, беглецов, сирот, что прокладывали свой путь через Халлоунест. Полагаю, никто по ним не скучает. Рыцарь снова устремил взор в дальнюю комнату. — Я не его имел в виду. Он просто безумен. Только безумцы так же любят путешествовать, как он. Квиррел побывал во всех местах с этой карты — обошёл её от начала и до конца. Для чего? Ради забавы? Невероятно. Лемм усмехнулся и посмотрел поверх головы Рыцаря, в окно над столом, перед которым Квиррел некогда часами торчал, вглядываясь в мир снаружи, и ходил перед ним туда-сюда, как зверь, запертый в клетке. — До чего же вы нелепые существа, бродяжки, — рассеянно проговорил Лемм. — Где это видано, с шилом в одном месте шататься по округе.

*

То, откуда ты пришёл — твой дом. А твой дом — это то, кто ты таков. Лемм вышел прямиком из магазина старьёвщика. Буквально. Нет, серьёзно. Однажды, в заброшенной квартирке в Городе Слёз возникла лавка, полная безделушек и всяческого интересного барахла, а вслед за ней появился Лемм. И с тех пор он существовал. Если Лемм собирался навестить до жути опасный Шпиль Хранителя и его заражённых жильцов, он знал, что после вернётся домой, туда, где было его место в мире, и где пустые оболочки не доставят тревог. Если Лемм собирался порыбачить в Королевских стоках, он знал, где ему припрятать все найденные реликвии. Если Лемм обнаруживал идиота, пытавшегося утопиться в Голубом озере, Лемм знал, где он окажется после всего этого: у себя дома и, вероятно, с тем же идиотом в придачу, где тот сможет остаться на ночь, поесть, и где они оба, зашторив окна и захлопнув двери, могли бы спрятаться от дождя и ненастья. За закрытыми дверьми и окнами, под звуками медленно утекающего времени, стояла, нетронутая, лавка старьёвщика. Она была центром его вселенной, местом, где древние и забытые реликвии обретают жизнь вновь. Нельзя назвать даже приблизительную её цену — лавка была константой, в которую всегда можно вернуться, неважно, где ты и что делаешь. Убери её из уравнения — и всё посыпется. Карта исчезнет. Лемму нравились вещи, которые продавали ему странники, но он не доверял тем, кто не говорил, откуда пришёл. Нельзя просто не иметь дома. Иначе куда тебе возвращаться? И как вообще можно знать хоть что-то, если ты даже не имеешь понятия, куда направляешься? Имя — просто слово. Дом — это то, кто ты таков. Путники сновали туда-сюда, считая, что они могут существовать без дома, без того самого места, откуда они родом. Нелепость. Абсолютный идиотизм. Вершина самообмана, по мнению Лемма. Но ему было всё равно. Странники всегда уходили, а Лемм всегда оставался и, в конце-концов, не то чтобы это имело огромное значение.

*

Другим недостатком путешествий, среди прочих, целый список которых Лемм составил ещё до похода в Архивы, был тот факт, что, когда он-таки вернулся домой, всё покрылось слоем пыли. Не таким уж толстым слоем. Они отсутствовали всего-то пару дней — хотя в Халлоунесте трудно судить о времени наверняка — по крайней мере, прошло меньше пары недель. Нет, магазинчик не зарос плесенью и его не опутывали клубки паутины. Но драгоценные реликвии утратили былой блеск, и Лемм не мог просто так это оставить. Поэтому, когда Квиррел начал жаловаться (вежливо, как и всегда), на то, что его заставляют соблюдать постельный режим, Лемм достал из шкафа метлу и швабру. Квиррел был так счастлив возможности наконец встать и ходить, что, казалось, он и правда с радостью протирал от пыли идолы Короля. Его ранам всё ещё требовались перевязки, но постельный режим и диета из супов потихоньку залечивали их. Теперь худшим следом произошедшего оставалась только его разбитая напополам маска. Всё остальное затягивалось, оставляя шрамы на жёстком панцире. Рыцарь вносил свой вклад тем, что не мешался, если за вклад считается то, как он проверял терпение Лемма, стоя на одном месте до последнего момента, и лишь затем отодвигался в сторону. Ребячество. Ужасно по-домашнему. Лемм с чувством смахивал пыль с полок, отправляя больше частиц в воздух, чем сметая их в кучку. Рыцарь чихал. Лемм загнал метлу под свой стол, пытаясь добраться до всей той грязи, успевшей там скопиться, постукивая рукояткой об дерево. Рыцарь взобрался поверх стола, словно зная, где он одновременно и не будет мешать, и окажется раздражающе близко к лицу старьёвщика. В ответ Лемм ударял древком метлы об стол сильнее и чаще, чем мог бы по-случайности. — Тебе помочь? — рассеянно спросил Квиррел. — Я знаю, что делаю. Так я добьюсь чистоты, и в моей бороде не окажется кучи мусора, — проворчал Лемм, когда метла наткнулась на что-то в углу стола. Он притянул это нечто поближе. — Что за? Почему у меня под столом лежит мешок с камнями? Милостивые боги, сколько бесполезного хлама я позволяю хранить в этом магазине. — Теперь тебе помочь? Лемм уронил мешок на столешницу. Рыцарь, запоздало, подвинулся в сторону. — Да, да. Можем осмотреть их, когда будет время. К тому моменту, как пол сиял чистотой, Рыцарь уже с головой залез в мешок и выгребал оттуда его мрачное и грязное содержимое прямо на стол. — Чудесно. Добавим мытьё столешницы в наш список дел? — проговорил Лемм. Квиррел поднял один из камешков. — И что нам с ними делать? — Раскалывать. Смотреть, что внутри. Выбрасывать, если ничего нет. — Археология? Я никогда не изучал артефакты. Есть ли какой-то особый метод, который может посоветовать профессиональный искатель древностей? На секунду Лемм подумал, что Квиррел над ним издевается. Но, вот чудеса, лишь на секунду. Квиррел смотрел на Лемма с неподдельным интересом. Конечно же, Квиррел вовсе не пытался его задеть. Лемм знал это. — Просто с силой ударяешь по ним молотком, — ответил Лемм. Рыцарь кивнул, подтверждая его слова. — А когда это ты раскалывал камни? — спросил Лемм. Рыцарь уставился на него с таким видом, будто Лемм задал наиглупейший вопрос. Квиррел слегка нахмурился. — Но что, если в разбитом камешке будет скрыто нечто ценное? Разве оно не повредится? — Это тебе не загадочное яйцо, Квиррел, чтоб распадаться слоями. Это просто камни, — проворчал Лемм, и добавил, — мы не увидим, что внутри, пока не разобьём их. Не рискнём — не узнаем. Первый камешек раскололся на две неравные части, в которых виднелись вкрапления различных пород. Лемм, орудуя зубилом, отделял их одну от другой и внимательно рассматривал. Он собрался уже перейти к следующему камню, когда Квиррел взял в руки оставшуюся половину. — Невероятно. Они, определённо, увесистые, но это совсем не определяет их прочности, — Квиррел покрутил камешек и, щурясь, оглядел его с разных сторон. — Я полагал, что, чем камни тяжелее, тем они прочнее, — Квиррел положил камень перед Рыцарем, позволяя тому изучить его самостоятельно. — Насколько мне известно, обычно всё именно так и есть, — ответил Лемм, положив молоток и долото на стол. — Ещё одна из множества загадок в глубинах Халлоунеста… Лемм повернул голову и, хмурясь, взглянул на разбитый кусок камня ещё раз. В местах, где он раскололся, просматривались слои горных пород, слегка отличающиеся по цвету. Но, помимо этого, выделялось что-то ещё. Лемм пригляделся и потянулся за увеличительным стеклом. — Квиррел, посмотри-ка. — Ты что-то нашёл? — спросил Квиррел своим чёртовым голосом, полным искреннего интереса. — Не факт. Вот, держи, — он передал инструменты Квиррелу. — Видишь, как вот этот фрагмент отличается от прочих? — И правда! И вот ещё, — Квиррел указал на похожий изгиб. — Как думаешь, чем это вызвано? — Почём мне знать? Я изучаю реликвии, а не камни. Хотя… — он прищурился. — Если попробуешь взглянуть поближе и отделить этот кусочек от остальных… Квиррел уже приступил к делу. Лемм хотел было с ним поспорить, но в итоге увлёкся своей половинкой камешка. Работа с инструментами не требовала полного сосредоточения, и Лемм на какое-то время затерялся в своих мыслях, погрузившись в сам процесс. Звуки дождя и звон инструментов в усердных руках Квиррела только наслаивались на общую атмосферу. Пока они были заняты, Рыцарь перекладывал оставшиеся камешки: от маленького к большому, по цветам, и, наконец, по какому-то совершенно непонятному Лемму принципу. Кусочек, что привлёк их внимание, постепенно отделялся от остального камня. Когда Лемм протёр его, то обнаружил перед собой небольшую окаменелость с бороздками, идущими по всей поверхности. Лемм покосился на него, прикидывая, могли ли такие отметины образоваться благодаря природным процессам. — Лемм, ты закончил? — Я вытащил эту штуку, если ты об этом. Но я понятия не имею, что это такое. Лемм повернулся к Квиррелу, который всё ещё трудился над своей частью, и только наполовину высвободил кусочек из камня. — Может, моего камешка хватит для полноты картины. — Я бы не стал надеяться, — Лемм пододвинул стул ближе, чтобы наблюдать за работой Квиррела. — Чаще всего, внутри камней только больше камней. Если с первой же попытки мы что-то обнаружим, это будет нелепой случайностью. — Никогда не знаешь, Лемм. Удача может улыбнуться в любой момент. Лемм заворчал. — Может-то может, но скорее нет. Когда Квиррел закончил, камень ещё был покрыт крошкой и пылью, но уже сейчас Лемм видел на нём те же борозды. Рыцарь, довольный своей работой, тоже придвинулся ближе. Лемм подал Квиррелу тряпку, и тот стал очищать окаменелость. — Возможно, виной всему какие-то подземные процессы? — предположил Квиррел. — Много чего возможно, давай взглянем поближе, прежде, чем строить предположения. В воздухе повисло странное волнение, которое только накалялось, так как Рыцарь придвигался всё ближе и ближе. Наконец, Квиррел убрал тряпицу и показал найденный объект. Это было… — Гео? Лемм склонил голову. — Точно не из официального номинала, и не стандартизировано, как положено, но это, определённо, ископаемое, что использовалось в качестве гео. Окаменелость умещалась на ладони и немного напоминала монету в пять гео, но была для неё слишком широкой. Гребни образовывали линии вдоль панциря и оканчивались полукругом, который Лемм посчитал за голову. Кусочек, найденный Леммом, имел те же отметины и подходил к остальной окаменелости как влитой. — Какую, должно быть, жизнь прожило это существо, чтобы, в итоге, оказаться найденным среди камней с берега Голубого озера, — проговорил Квиррел, конечно же. — Да-да, очень поэтично, — отозвался Лемм. — Окаменелости здесь не редкость, вот почему их используют в качестве основной валюты… Погоди, Голубое озеро? — Я полагаю, они оттуда? — растерянно проговорил Квиррел в ответ на замешательство Лемма. — Ты не помнишь? Рыцарь потянулся за кусочком гео, и Квиррел вручил окаменелость ему. Казалось, впившись взглядом в монету, Рыцарь мог раскрыть все её секреты, надо было лишь смотреть долго и упорно. — Прости, друг мой, — произнёс Квиррел, — это не совсем принятая валюта. Кажется, она не стоит ничего, кроме радости от её нахождения. Голубое озеро? — думал Лемм, и, наконец, его осенило: камни, которые Квиррел собирал, когда они впервые встретились на побережье. Камни, которые они притащили в лавку под предлогом того, что будут изучать их. Лемм сказал это только чтоб увести Квиррела, а затем начисто забыл о камнях, даже не предполагая, что в них можно что-нибудь отыскать. Те самые камни. Рыцарь вернул окаменелую монету Квиррелу, а затем подошёл к столу, где лежали разложенные рядами камешки. Выбрал один. Передал его Квиррелу как бы вопрошая. — Конечно, — ответил Квиррел, словно Рыцарь и впрямь говорил с ним, и забрал камень. — Кто знает, какие ещё маленькие открытия ждут нас?

*

Лемм был просто создан для лавки старьёвщика. Создать самого себя — лучшая участь, о которой можно мечтать. Но когда другие пытаются влезть в твою жизнь своими загребущими руками — всё катится к чертям. И вот уже твои решения основываются на том, чего желает кто-то ещё, и ты действуешь словно под чужим контролем, или, ещё хуже, добровольно. Такие существа, как Лемм, могут возникнуть только в лавке старьёвщика, что, для самого Лемма, имело смысл. Они не рождались в затерянных на обочине городках, что граничат с солевыми шахтами. Одержимость, с которой Лемм собирал окаменелости, всякий мусор и частички давно ушедших эпох, не могла проявиться ни в одном нормальном городе. Подобное отшельничество было бы аномальным, невозможным, граничащим со слухами источником деревенских сплетен, и другие жители задавались бы вопросом, как в здравом уме можно посвятить свою жизнь, дни и ночи, куче старого хлама, выкопанного из земли. Как хорошо, что такого никогда не случалось, и никто не пропадал с окраин посёлка, не предупредив и не попрощавшись, и никто не шёл в одиночестве по дороге, в страхе заговорить с кем-либо по пути; и никто не убеждал себя, что ему лучше оставаться собой, одному, чем притворяться кем-то другим в окружении жуков, до которых ему, всё равно, дела нет. Как и нет ничего более ценного, чем выполнять работу, которую ты любишь. Лемм считал, что, вероятно, другие этого не осознают, но счастье не существует само по себе, и, определённо, счастья не найти в ком-то ещё. Счастье — это побочный продукт целого дня, проведённого за любимым занятием, каким бы нелепым оно ни казалось, когда за окном стучит дождь и нет иных планов. Ничто не приносило Лемму большей радости, чем изучение предметов, некогда принадлежавших жителям опустевшего королевства. Лишь две легенды золотого века Халлоунеста Лемм не любил. Именно их он раз за разом и перечитывал. Первая — легенда о Полом Рыцаре, забытом, или, вероятно, намеренно стёртом из истории, поскольку не было других объяснений тому, почему не сохранилось никаких записей о нём. Великая жертва, памятник в его честь, и всё же — никаких упоминаний, ни слов благодарности. Знали ли вообще о его существовании простые жуки, когда он ещё был жив? Или он всю жизнь провёл в молчаливом служении, и так же исчез? Сколько самоотверженности требуется, чтобы посвятить себя цели, и не получить ни награды, ни одобрения? Сколько любви? Вторая легенда была об Архивах Наставницы. О самом Архиве также сохранилось мало записей. Хватало тех, что говорили о нём после упадка, но почти ничего о том, каким был Архив в период своего расцвета. Лемм мог бы сказать, что, технически (благодаря стараниям Квиррела), он знал об Архиве больше, чем о Полом Рыцаре. Исходя из косвенных улик и интуиции он мог судить, что Архив представлял собой некий исследовательский центр. Он видел записи, но ничего не знал о жуках, их сделавших. Он понимал, что в Архивах копили и сохраняли знания, описывали факты до мельчайших подробностей. И хотя он не из тех, кто делает выводы без серьёзных оснований, Лемм верил, что когда-то Архивы были замечательным местом. Он также считал, что только очень странные и одержимые исследованиями и таинственными артефактами жуки могли построить в окрестностях Туманного каньона подобное. Любой, кто побывал там, согласился бы с ним: ни собственное «я», ни счастье, ни служба не шли ни в какое сравнение с тем, чтобы выполнять работу, которую любишь.

*

Наконец, Рыцарь устроил целое представление, затыкая гвоздь за спину, собирая свои пожитки и пряча их под мистическую накидку, торжественно маршируя к двери через всю комнату. Всё это выглядело как часть шоу. Если бы странный жук хотел просто уйти, он бы сделал это без единого звука. Лемм предположил, что это очередная шарада, но он не имел ни малейшего представления о том, что Рыцарь хотел этим сказать. — Лемм, ты не видел… — Квиррел оборвался на полуслове, остановившись в дверном проёме подсобки. — А, ты уже уходишь? Рыцарь кивнул. — Желаю удачи в странствиях, друг. Возможно, мы скоро встретимся вновь? Рыцарь уставился в пол. Не от стыда или стеснения, но в глубокой задумчивости. Когда он поднял голову, он указал рукой на Квиррела. — Ну, думаю, я останусь здесь ещё ненадолго, если ты об этом. Рыцарь склонил голову набок, словно ответ Квиррела не имел смысла, или тот солгал, и Рыцарь давал Квиррелу шанс исправиться. — Удачи, друг мой, — повторил Квиррел вместо этого. — Ты уже говорил это, — проговорил Лемм — Страннику удача никогда не повредит. Лем что-то пробурчал. Затем он обратился к Рыцарю: — Ну? Пошёл! Ты недостаточно здесь проторчал? — Лемм замахал руками, прогоняя его. — Кыш, кыш! И возвращайся, когда найдёшь какие-нибудь древности! Лемм не это имел в виду. Но что ещё он мог сказать? Конечно, ему хотелось, чтобы Рыцарь вернулся. Его находки составляли теперь солидную часть коллекции. Для магазина будет полезно почаще видеть самого частого (и, по-видимому, нерушимого) покровителя. Лемм вовсе не должен чувствовать себя так, будто признался в чём-то ужасном. Рыцарь одарил Лемма долгим взглядом. Он никак не обозначил, расслышал ли его. Вместо этого, Рыцарь повернулся, вышел и тихонько прикрыл за собой дверь. Квиррел некоторое время стоял на месте и, прежде чем произошло что-нибудь ещё, прежде чем Квиррел смог вернуться в подсобку, прежде чем Лемм позволил своей трусости взять верх, он сказал: — Ты мог бы и не отказывать ему, знаешь. Ты ведь можешь уйти, если хочешь. Квиррел посмотрел на Лемма так, словно тот загнал его в ловушку или уличил в совершении преступления — застывшим взглядом жука, обвинённого в чём-то ужасном. И недостаточно быстро перешёл к объяснениям. — Что заставило тебя думать, будто я хочу уйти? Помимо буквально всего, что Квиррел делал? Все эти поэтичные описания путешествий? Та неподдельная радость, что он испытывал во время их похода в Туманный каньон? Увольте. — Ладно. Тогда оставайся, — ответил Лемм. — Просто напоминаю, что нет причин, по которым ты бы не мог уйти, — он спрятал лицо в свою бороду, в попытке сделать вид, что крайне увлечён чтением очередного дневника странника. — Ты не мой подчинённый. Ты мне, прости господи, ничего не должен. Мы не заключали контрактов и сделок, кроме того, чтоб ты помогал с магазином, пока находишься здесь. И должен ли я повторять, что и сам прекрасно справляюсь в одиночку? Квиррел сложил руки на груди. Лемм не совсем понял, что он сказал не так. Он просто не мог ошибаться. Квиррел обожал путешествовать, ясно как день. Кто такой Лемм, чтобы стоять между жуком и страстью, которой тот горит? — Я хочу сказать, — произнёс Лемм, — ты свободен в выборе: можешь остаться, а можешь уйти. — Вот так просто? — спросил Квиррел, словно сама эта идея была ему чужда. Вина, по мнению Лемма, была самым бесполезным чувством, какое только мог испытывать жук. Вот, например, сейчас, что давало ему Квиррелово чувство вины? Ничего, кроме осознания: тот сожалеет о чём-то, что всё равно собирается предпринять. Или, ещё хуже, сожалеет о том, что ему следует сделать. Квиррелу будет невыносимо оставаться здесь, в темноте Города, населённого призраками и воспоминаниями. Словно растение, он увянет без солнца. — Почему нет? — спросил Лемм. — Бьюсь об заклад, у тебя готов уже целый список мест, которые ты жаждешь посетить. Квиррел просто не мог ничего с собой поделать. — Конечно! Ты знал, что недавно сюда заходила путешественница? Та самая, у которой я купил домашнюю утварь. Она рассказала о месте под названием Снежный Брег, и то, как она его описывала, Лемм! Я чувствую, словно видел его в своих снах, живо, и в то же время я не могу припомнить, бывал ли я там раньше. Любопытство не даст мне усидеть на месте. Неприкрытое волнение и азарт сквозили в словах Квиррела. Он словно сиял изнутри, но то не было похоже ни на бледные отблески городских фонарей, ни на биолюминесцентное свечение Архивов, ни на уродливый оранжевый свет заражённых оболочек. — Разве не странно, какой восторг я испытываю? И все эти места, о которых я слышал в своих предыдущих странствиях, они словно зовут меня. Я уже рассказывал тебе о Лесном Гнездовье и Соляных Источниках, но Снежный Брег, или Золотой Шпиль, или Перевал Червонных Капель — о них я знаю так немного. Лишь мельком слышал истории, находясь в дороге, слышал о них и здесь. Я всё думаю: если я отправлюсь в те края сам, то я воочию узнаю, правдивы ли сказания, оживлю их, напишу парочку своих собственных историй… Квиррел затерялся в мыслях. Лемм пытался вжаться в собственный панцирь. Как же здорово и замечательно, что до Квиррела дошли какие-то неясные слухи про восхитительные, удивительные места, в поисках которых он может встретить свою кончину. Мысли звенели в его голове, но не как безобидные бубенцы, а словно набатный колокол. Лемм ничего не отвечал. В конце-концов, Лемм упрям и не любит перемен. Всё и вся менялось вокруг него, без него, до того момента, как он нашёл это мёртвое королевство. Где даже оболочки двигались одними и теми же дорогами. Квиррел был просто ещё одним жуком, который менялся, шёл вперёд, а Лемм оставался собой, неизменным. Всё так, как и должно быть. — Слушай, — начал Квиррел, — Лемм. — Чего? Квиррел, наконец, взглянул на него. — Скажем, я и правда хотел бы уйти. Предположим, что я снова решил путешествовать… — Ты настаиваешь, что говоришь чисто гипотетически? Потому что у меня есть дела поважнее, чем вести с тобой беседу только из вежливости. Или, милостивые боги, ещё делиться чувствами. Лемм очень желал бы продолжать и дальше их игнорировать. — Скажем, что я действительно захотел снова странствовать. И хотел бы проведать парочку мест в Халлоунесте, в которых не бывал — и ведь такие ещё остались. Места, о которых я даже не задумывался. Представим, что мне бы захотелось проложить путь в самые недра Глубинного гнезда и навестить Мастера Масок… — Кого? — Суть в том, что я, из вежливости, говорю лишь гипотетически. — Отвратительно, — ответил Лемм, — продолжай. — До моего внимания поздновато дошло, что некоторые задачи лучше решать в одиночестве — такие, как паломничество или поиски забытой истины. Но теперь мои странствия это ни то, и ни другое. Ты прав: если я снова отправлюсь в путь… — Когда ты отправишься… — Если я отправлюсь, то лишь по своей воле. Поскольку ничья другая воля меня более не тяготит. — Невероятное преимущество, — проговорил машинально Лемм. — Ещё месяц назад я бы с тобой не согласился, — взгляд Квиррела из-под наполовину разбитой маски встретился с Леммовым. — И это полностью твоя вина, что я поменял своё мнение. Так что теперь, раз уж я собираюсь вновь отправиться в дорогу, не вижу причин делать это одному. — Если побежишь прямо сейчас, то, может, догонишь своего маленького дружка-рыцаря. Давай, предложи ему попутешествовать вместе. — Это может быть не полезно для моих ран, — сухо ответил Квиррел. — Кроме того, тут уже есть кое-кто, с кем я странствовал, прямо здесь. Лемму потребовалась секунда, чтобы понять. — Что? — воскликнул он почти оскорблённо. Квиррел хихикнул. — Удивлён? Я был совсем не против твоей компании, когда мы ходили в Архивы. — Нелепость! Я только тормозил тебя, из-за меня мы могли потеряться, я производил столько лишнего шума и жаловался на каждом шагу… Со мной кошмарно путешествовать. О, боги! Ты же застрянешь со мной и моей сварливостью до конца своих дней! Думай, о чём говоришь. — Мы и так навечно застряли друг с другом, и меня это совсем не страшит, — ответил Квиррел. — Вовсе нет. Ты свободен идти куда и когда угодно. — И я уже привык к тебе и твоей ворчливой натуре, и тоже совсем не против. — Тогда ты также должен знать, что я худший из возможных напарников! — Это просто предложение, — мягко проговорил Квиррел, тем самым тоном, который означал, что он уже всё решил, и скрывает это под словом «предложение». — Не стоит воспринимать всерьёз… — Прекрасно, — зло перебил его Лемм. — И не собирался. Кровь закипала от ярости, и слова вырывались из него сами собой, как обжигающий горячий пар из чайника. — Путешествовать? Мне? Куда? Зачем? Чтобы на середине пути, в чёртовом нигде, мы устали друг от друга, и разошлись по разным дорогам? Сама идея этого нелепа. И как же моя лавка, Квиррел! Мои реликвии! Это работа всей моей жизни, и ты хочешь, чтобы я всё это бросил и пустился с тобой на горячую голову в приключение, где нас обоих, рано или поздно, прибьют? Попрошу! Я не вкладываю силы в нелепые сказочки. Если так хочешь, поищи себе другого приятеля для странствий, но не втягивай в это меня… — Боги, Лемм, я только предложил, — растерянно произнёс Квиррел. — Я знаю, как много значит для тебя этот магазинчик… — Смею надеяться! Всё, что тут есть, я собрал сам! Ушли годы на то, чтобы подобрать каждую деталь моей коллекции, каждый предмет мебели, что мне нравится, и всё это вкупе с непрекращающимся дождём за окном; и самая лучшая часть заключается в том, что тут тихо, безопасно, спокойно, и мне не приходится мириться ни с чьим присутствием! Повисло долгое молчание. — Я просто предложил, старьёвщик, — проговорил Квиррел, и в тот же момент Лемм осознал, что он всё испортил. Голос Квиррела приобрёл сухие, формальные нотки, словно они опять стали незнакомцами. О, Лемм уже проходил через такое. Довольно давно, ещё до того, как обосноваться в Халлоунесте. Но он узнал ощущение, знакомое чувство, когда другие в тебе разочарованы. Ты знал, что всё так и будет, — думал Лемм. — Это происходит каждый раз, когда ты имеешь дело с другими жуками. Чему ты удивляешься? — Да. Только предложил. Ничего... — Лемм никак не мог подобрать слов. Интересно, почему, если буквально секунду назад он изливал из себя их целыми потоками? — Ничего страшного в простом предложении. Верно. Квиррел вовсе не хотел его задеть. Его предложение лишний раз напомнило, что это Лемм - тот, кто раз за разом наступает на одни и те же грабли, и всё никак не научится на своих собственных ошибках. Квиррел поднялся. Лемм не мог прочесть его эмоций. — Не знал, что я такая обуза для тебя. Видите, проблема состоит в том, что по всем параметрам, рассуждая логически и судя по предыдущему жизненному опыту, какой Лемм только имел, Квиррел должен был считаться обузой. Он должен был невероятно отвлекать Лемма от его задач — изучения и коллекционирования древностей, от всего, чему Лемм посвятил себя ещё до того, как появился этот магазин. Квиррел бесцеремонно вторгся в чужой мирок и заразил всё собой, своим прошлым, своей болезнью. Дни, недели, месяцы Лемм мог бы посвятить работе над очередным замысловатым проектом или изучению нового артефакта из своей богатой коллекции, принесённого ему Рыцарем. Квиррел именно что вклинился — Лемм уже упоминал это — «между жуком и его страстью». Тогда почему у Лемма язык не поворачивается назвать Квиррела обузой? Он не может даже обозвать его помехой. Лемм ведь сам притащил Квиррела в свою лавку и старался изо всех сил, чтобы тот не сбежал. Хуже того, он старался сделать так, чтоб Квиррел оставался жив и весел. А его драгоценные реликвии в то же время прозябали на полках. — Дело не в том, что ты обуза. Я плохо схожусь с другими жуками, — грубовато проговорил Лемм. — Ты, конечно, это уже понял. Лемм не поднимал взгляда, и вот почему он увидел, как руки Квиррела сжались с досадой. — Я же говорил, что меня это не смущает, — ответил Квиррел. — Похоже, единственный, кого это беспокоит, это ты сам. — Очень даже, — сказал Лемм.

*

Прошло совсем немного времени, как «гипотетические» планы Квиррела стали вполне реальными. Лемм знал, что так и будет. Все путешественники одинаковы. Не могут усидеть на месте. Постоянно их куда-то несёт, и они шастают, бездомные, по дорогам, пока не исчезнут на чужбине в сырой могиле. Ну а Лемм, он упрямый старикашка, и он не возьмёт свои слова назад. Если Квиррелу это принесёт счастье, пускай уходит. Оно и к лучшему. Его одержимость желанием запачкаться в экзотической грязи — то, что держит Квиррела в этом мире, и будет нелепо и дальше удерживать его в лавке, живого и здорового, только чтобы он продолжал отрицать свои желания. Квиррел, до самого последнего момента, вёл себя как образцовый гость. Когда он уходил, магазинчик был чище, чем во время первого их прибытия. На кухне ни пятнышка, запасы пополнены, уголок, где Квиррел хранил свои вещи, вычищен и пуст. (Едва ли неделя прошла, как Квиррел, наконец, распаковал сумку). Он повязал платок на голову, обмотав его вокруг своей половинчатой маски. Движения отточены, словно Лемм наблюдал за проведением купли-продажи. — Моя первая остановка точно будет у Мастера Масок, — холодно произнёс Квиррел, что Лемм задумался, для чего тот вообще ему это говорит. — Он проживает в Глубинном гнезде, если ты бывал там. Лемм недовольно заворчал. Он бы пошутил на тему того, какой из него путешественник, но в данный момент шутка казалась неуместной. Квиррел с некоей неуверенностью поднял гвоздь, закинул на плечо свои пожитки в небольшой походной сумке. Он колебался. — Если всё пройдёт по плану, то я обойду Халлоунест где-то за месяц. Думаю, перед тем, как покинуть королевство, я ещё раз схожу к Голубому озеру. — А, так ты собираешься насовсем покинуть Халлоунест? — Я определённо вернулся не для того, чтобы уйти, не увидев и половины, — ответил Квиррел. — Но я точно не останусь. Удивительно, похоже, у меня есть целая жизнь, чтобы побывать где-то ещё. Вот и прекрасно, думал Лемм. Если кто и заслуживает выбраться из могилы — так это Квиррел. Но Квиррел опять медлил, что было ему совсем не свойственно. — Если ты желаешь, чтобы тебя оставили одного, то я не буду больше беспокоить твою обитель, — наконец, проговорил он. — Но если наши пути ещё раз пересекутся на побережье Голубого озера… Я был бы счастлив, если это не последний наш разговор. Сама идея, что Квиррел всерьёз хотел провести с ним ещё какое-то время, казалась Лемму немыслимой и отталкивающей. Лемм не смог бы пояснить, с каким выражением он проговорил: — Я подумаю. Квиррел кивнул и махнул рукой на прощание. Затем открыл дверь, закрыл её за собой, и вот — он ушёл. Вот так просто? — Квиррел спросил его, когда Лемм указал, что тот волен идти, куда пожелает. Вопрос прозвучал удивлённо, словно встать и уйти было для Квиррела большим делом. Дверь оставалась закрытой. Лемм уселся за свой стол. Снаружи шёл дождь. Наконец, Лемм поднялся и снова открыл дверь, будто ожидая увидеть за ней Квиррела, что стоял бы в коридоре в очередном странном приступе, затерявшись в своих мыслях. Коридор был пуст. Квиррел ушёл. Вот так просто, выходит.

*

Ну, Лемм полагал, что рад за него. С самого начала было очевидно, что у Квиррела имелась одна страсть в жизни — путешествия. Пора бы прекратить хандрить и позволить, наконец, Квиррелу счастливо наслаждаться его странствиями. Честно говоря, затяжная, бесполезная хандра была одной из вещей, которые Лемм особенно презирал, поэтому ему стоило уже забыть о Квирреле, с ним, слава богам, покончено раз и навсегда. Теперь Лемм мог вернуться к своей обычной рутине, к той жизни, которую он вёл до того момента, как притащил в дом странного бродягу с берега Голубого озера. На следующий день, после ухода Квиррела, Лемм направился к мемориалу Полого Рыцаря. Он оставался таким же, как и прежде: высоким, немногословным, промокшим насквозь. Лемм ещё раз перечитал табличку, концентрируясь на каждом слове, и его внимание не отвлекали всякие гадкие соседи по комнате и их драма. И Лемму даже не пришлось делить с кем-то зонтик. Он стоял под проливным дождём, но ни одна капля не падала на него. — Полагаю, ты считал, что поступаешь правильно, — сказал Лемм статуе Полого Рыцаря. — Не думаю, что так легко отречься от всего, если ты делаешь это не из благой цели. Никто не любит терять близкие сердцу вещи. Вот почему, наверное, жертва — это так благородно. Как потери благородны. Или скорбь. Нам кажется, что боль — это величественно, когда она касается других. Мемориал всё так же стоял посреди Фонтанной площади. Тихий, мокрый от дождя, и ужасный собеседник. — Похоже, тебя никогда не снедали сожаления, раз ты пошёл на такое, — продолжал Лемм. — Должно быть, здорово.