Рогачи и сломанные ноги (Stag Beetles and Broken Legs)

В тот день, когда он должен был отправиться к Голубому озеру, Квиррел решил ещё раз наведаться в лавку старьёвщика. Он полагал, что выработал дурную привычку посещать старые места, будто какой-то беспокойный призрак; может, странствования были его единственным способом находить новые старые места. Так или иначе, Квиррел счёл, что снова проведать Лемма не повредит. К счастью или к несчастью, магазинчик оказался закрыт. Что ж. Пора в путь.

*

Квиррел уже бывал на берегу Голубого озера — в своей первой жизни, затем во второй, теперь же он ощущал себя в третьей. Квиррел понятия не имел, когда закончилась вторая и началась следующая. Он просто продолжал идти вперёд, и где-то по дороге переродился в иную версию себя, не запомнив, как умерла старая. Жизнь течёт дальше, пока ты вдруг не оглядываешься и не замечаешь, что всё это время она имела и форму, и содержание. И вот, внезапно, со скоростью сохнущей краски, Квиррел обнаруживает себя живым. И сидящим на побережье Голубого озера с тем же гвоздём в руках. Он всё также смотрит на набегающие волны, будто за прошедшие месяцы ничего не изменилось. Заслышав шаги на гальке, Квиррел обернулся, чтобы увидеть приближение Рыцаря. За ним волочилась грязная накидка. Гвоздь покоился за спиной. Маска, как обычно, не показывала ни капли эмоций. — Выглядишь прекрасно, друг мой, — сказал Квиррел. — Впрочем, как всегда. Пришёл посидеть со мной напоследок? Рыцарь остановился, но рядом не сел. (Он и так был слишком маленького роста. Когда Квиррел сидел, а Рыцарь стоял, они как раз оказывались на равных). — Здесь очень красиво, да? Боюсь, я уже достаточно наговорил, но мне чрезвычайно повезло увидеть всё это воочию, — Квиррел опустил взгляд, на его коленях покоился гвоздь. — Прекрасное место, чтобы им полюбоваться. Недостаточно хорошее, чтобы остаться. Вместо ответа Рыцарь ткнул пальцем на своё лицо. — Хм? — заинтересовался Квиррел, и Рыцарь обвёл маску вокруг глазницы. Ах, да. Это. — Я решил оставить её, — ответил Квиррел, дотронувшись до собственного полуприкрытого маской лица. Кислота наполовину сгубила её, один глаз был полностью видимым. Но края маски заново отшлифовали, а трещины и пустоты, что остались от кислотного воздействия, заполнили более тёмным фарфором. — Возможно, это привлечёт лишнее внимание, но я далеко не единственный жук, который носит половинчатую маску. Рыцарь кивнул. Конечно, его собственная скорее напоминала скорлупку, покрывающую голову. Все остальные жуки на фоне Рыцаря выглядели нагими. — Мастер Масок также отметил, что оставлять её в таком виде не слишком опасно, — добавил Квиррел, прежде чем Рыцарь успел задуматься. Форма, возможно, не позволяла копить столько души, сколько вмещала в себя круглая маска, но здоровью Квиррела сейчас ничего не угрожало. — К тому же, — Квиррел продолжал, — это словно старая вещь, что опять стала новой, правда же? Бессмысленно избавляться от маски, даже как-то неправильно. На ней, наконец, проявились следы изменений, символы прожитых дней. Рыцарь мотнул головой. Квиррел старался не слишком прикипать к нему; скоро их дороги разойдутся, и, в конце-концов, едва ли у двух странников найдётся способ сохранить связь в пути. Очень даже возможно, что сейчас они видятся в самый последний раз. И всё же, если Квиррел прав, печати Грезящих охраняли нечто в Храме Чёрного Яйца, и Рыцарь уже некоторое время откладывал на потом одно очень важное дело. Скоро Рыцарь выполнит своё предназначение, и им в любом случае придётся распрощаться. Возможно, жизнь нуждается в переменах, а перемены, в свою очередь, требуют некоторых жертв. Но лишь чуть-чуть. — Подозреваю, ты слышал от нашего общего друга, что я собираюсь покинуть Халлоунест? — спросил Квиррел. Вместо ответа Рыцарь таки сел рядом с ним. Квиррел провёл ладонью по клинку. Слова, выведенные тончайшими линиями, едва шептали под его пальцами. — Скоро я отправлюсь в дорогу. Первое место в моём списке — Снежный Брег. Ты, наверняка, знаешь о таком, — Рыцарь помотал головой. — Резонно. Я не имею ни малейшего представления о том, где он находится, так что сначала придётся это выяснить… Определённо, меня ждёт то ещё путешествие, — Квиррел слегка покосился на Рыцаря, словно прямым взглядом мог его спугнуть, — Ну, а ты? Если не возражаешь, я хотел бы спросить, куда направишься ты? Рыцарь не двигался. — Ну же. Разве ты не был призван в Халлоунест, чтобы разбить печати Грезящих? — беззлобно (к своему собственному удивлению), проговорил Квиррел. — Сомневаюсь, что Мадам одобрила бы, что её смерть стала напрасной. Рыцарь не отвечал. Будь тут Лемм, он бы сказал, что запахло промедлением. Но, опять же, Квиррел мог его понять. Как только печати окажутся разбиты — это обозначит конец всего Халлоунеста, конец странствиям Рыцаря. Что случится с ним после? Куда он пойдёт? Кем станет? О, боги, Голубое озеро никогда не меняется. Что бы ни происходило, что-то в Голубом озере, что-то в самом Халлоунесте заставляло Квиррела верить, будто ничто не менялось здесь раньше, и не изменится впредь. И не всегда это хорошо. — Я никогда до конца не вспомню, но, мне кажется, разбить печати… — Квиррел провёл пальцами по краям маски. — Ты пришёл в Халлоунест, чтобы с кем-то встретиться, так? Знал ты об этом или нет, но ты явился сюда с определённой целью. Спустя долгое, наполненное молчанием мгновение, Рыцарь кивнул. — Ты сделал всё, что нужно, прежде чем разбить печати? Тишина. Кивок. — Тогда, разве, тебе не пора идти? Рыцарь опустил взгляд. Знай Квиррел, что он обнаружит в Архивах Наставницы, он бы тоже медлил. Перемены в жизни заставят любого ужаснуться, даже если они к лучшему. Одно дело — подготовиться к ним логически. Другое — подготовить к переменам своё сердце, что вечно алкало то одного, то другого. Даже зная, что время на исходе, что жизни зависят от принятых им решений, перемены раз за разом напоминали Квиррелу — каждый прожитый день не более, чем грёза. На секунду Квиррелу захотелось передать свой гвоздь Рыцарю со словами: вот, Мономона хотела, чтобы жил я, а я хочу, чтобы жил ты. Но это было бы так нелепо, учитывая, что у Рыцаря уже имелся собственный гвоздь, идеальный, созданный точно для него. Не стоило нагружать Рыцаря своими ожиданиями. — Когда-то давно мне сказали, — начал Квиррел, — что дорога впереди может оказаться долгой, одинокой и опасной, дикой и такой странной, что представить себе невозможно, и что я должен всегда держать при себе гвоздь, чтобы выжить. (Знал ли он, неосознанно, о чём просила его Мономона, когда говорил Рыцарю про мертвецов, которых не должно обременять оружие?) — Ты наверняка нашёл способ сломать печати, но, правильно ли я понимаю, что это будет крайне опасно? Рыцарь в ответ одарил его ничего не выражающим взглядом. — Полагаю, иначе было бы неинтересно, — с ноткой веселья проговорил Квиррел. Рыцарь почесал щёку. Склонил голову. Какая скромность для существа, что являлось столь невероятным воителем. — Тогда, после того, как ты исполнишь предназначение, приведшее тебя в Халлоунест, — сказал Квиррел, — я надеюсь увидеть тебя живым, там, на другой стороне. Рыцарь поднял голову и оглядел гвоздь, что покоился на коленях Квиррела, затем самого Квиррела, его половинчатую маску, шрамы, оставшиеся от кислоты. И медленно кивнул. — Что ж, время отправляться? — спросил Квиррел. Ещё один кивок. — Мне нужна ещё минутка. Осталась пара неуплаченных долгов. Ты готов? Мгновения шли, но Рыцарь не отвечал. Его маска ничего не выражала. Он лишь продолжал смотреть на Квиррела абсолютно пустым кукольным взглядом, прежде, чем подняться на ноги. Без каких-либо объяснений он развернулся и зашагал обратно в мрачные туннели, ведущие в Земли Упокоения. Рыцарь всегда оставался странным созданием. Квиррел проследил, как тот уходит. Прежде, чем темнота тоннеля поглотила его полностью, Рыцарь остановился. Помедлил. Обернулся, словно в нерешительности. Квиррел кивнул ему. Рыцарь, без дальнейших промедлений, скрылся во тьме.

*

Квиррел надеялся, что Рыцарь без колебаний примет свою судьбу. Квиррел также надеялся, что и сам не станет колебаться перед встречей с его собственной. Лемм не появлялся, и Квиррел решил, что так тому и быть. Лучше бы ему не задерживаться здесь. Голубое озеро, как и весь остальной Халлоунест, было чудом, что могло заставить Квиррела вновь позабыть самого себя, останься он тут надолго. Пора выдвигаться, даже если его уход оставит след разочарования в окончании их недолгой, но примечательной дружбы со старьёвщиком. Может, так и надо. Ничто не умирает с почестями, если только убийство не преднамеренное. Наконец, Квиррел воткнул гвоздь, которым одарила его Мономона, глубоко в прибрежные пески, буквально в паре метров от места, где сделал это в прошлый раз, и ровно таким же образом: остриё вонзилось в осадочные породы, надписи на клинке засияли. Сколько труда и любви было вложено в это оружие. Сей гвоздь обошёл мир, побывал в каждом уголке Халлоунеста. Мономона пожелала, чтобы Квиррел жил, чтобы смог выжить в суровых Пустошах, чтобы нёс на себе отпечаток её сердца и души, и чтобы гвоздь хранил его собственные слова, следы его прошлого, каждого места, что он увидел и полюбил. Он стоял в нерешительности. Может, в конце концов, стоило взять гвоздь с собой. Это ведь подарок, разве нет? Оружие, выкованное специально для него, говорящее о нём. Она создавала его с любовью. Стоя рядом с этим гвоздём, Квиррел вновь почувствовал себя рыцарем, склонившимся перед лордом. — Я прошу тебя понять, — произнёс Квиррел. — Этот гвоздь сохранит мне жизнь, как ты того и желала. Но прежде, чем я смогу жить снова, я похороню здесь, вместе с ним, все свои сожаления. Я похороню с ними тебя. Квиррел поклонился, коротко, как и следует у места захоронения. — Спасибо, — сказал он. — Ты собираешься оставить его здесь? — скептически проговорил Лемм. Квиррел чуть не выпрыгнул из собственного панциря. Обернулся, и вот он — Лемм. Стоял на побережье Голубого озера со своей удочкой. Момент был до боли знакомый, что Квиррел на секунду испугался, неужели он опять провалился в грёзы? Но нет, между прошлым и настоящим имелись некоторые различия. Удочка уже не покоилась на его плече, Лемм небрежно держал её, словно забыв о её существовании. В другой руке у старьёвщика не было мешка (куда он собирался класть рыбу?), и в целом тот казался гораздо более измотанным, чем Квиррел помнил. — Лемм, — начал жук. Он надеялся, что его голос прозвучал тепло, ведь Квиррел был рад вновь увидеть старьёвщика, искренне рад, что тот всё-таки пришёл, за его словами не скрывалось других… менее приятных эмоций. — Выглядишь неплохо. — Да, да, и тебе привет. Так ты собираешься воткнуть в грязь этот бесценный объект исторического наследия и счастливо умчаться в закат? — Полагаю, что должен, — ответил Квиррел. — Этот гвоздь был подарен с любовью и искренними пожеланиями, и они останутся со мной до конца моих дней. Я получил его в величайшем жесте доброй воли. Но, Лемм, я никогда не хотел носить оружие. — Да, прекрасно, очень поэтично, но эта штуковина стоит сотни тысяч гео, Квиррел! Произведение искусства! Милостивые боги, если ты не собираешься забрать его с собой, то я… — Я запрещаю тебе грабить могилу, — ответил Квиррел. — О, так теперь это могила? Квиррел махнул рукой. Он сделал это ради собственного душевного спокойствия; попытка объясниться будет выглядеть очень и очень глупо. — Метафорическая… Лемм покосился на гвоздь. — То есть, там нет никакого тела. Квиррел вздохнул. — Всё куда сложнее, Лемм. — Это металл, он способен убивать, он стоит огромных денег… — Та, кто сделала для меня этот гвоздь, — сказал Квиррел, — мертва. Лемм замолк. — И её не похоронили. — Ох, — выдавил Лемм, выглядя одновременно разочарованным и сбитым с толку такой внезапной откровенностью. — Я бы не хотел нести на себе ни её гвоздь, ни её труп. Пришло время проводить её в последний путь, — Квиррел, прищурившись, взглянул на Лемма. — Повторюсь, я запрещаю тебе грабить меч с её могилы. Лемм прочистил горло. — Боги, если тебе нужно символическое захоронение, то сгодится, знаешь ли, само Голубое озеро. Совершенно бесплатно. И оно не является ценнейшим историческим артефактом. — И всё же, когда начинаешь новую жизнь, надо оставлять старые вещи позади. Разве не ты сам научил меня этому? Лемм застыл. — Я тебя такому не учил. — Может, в других словах, — произнёс Квиррел, припоминая теперь, что он обдумывал и хотел сказать Лемму, пока путешествовал по Халлоунесту. — Я рад, что ты здесь, потому что я должен поблагодарить тебя. — Ты благодаришь меня? — За то, что поделился своими кровом и пищей, — начал Квиррел, — за время и терпеливость. Без этого я бы никогда не решился странствовать вновь. Дни, что я проживу отныне, и те места, что ещё увижу — всё это благодаря мужеству, что ты проявил на этом самом берегу. Лицо Лемма залилось краской. — Ты… чего… моему мужеству? Что это ещё за комплимент такой? Почему вместо двадцати слов не сказать простое «спасибо»? — То, как ты изменил мою жизнь, совсем не походило на дорогу, усеянную розами. — Я изменил твою… простите! Следи за своим языком! — О, боги, Лемм, слова благодарности — это не ругательства. Я лишь искренне… — Я требую извинений! — воскликнул Лемм. Он не хотел говорить подобного и выглядел крайне несчастным, что ему пришлось. Не из-за стеснения, скорее, Лемму было некомфортно, будто он не понимал, что делает, но предпочёл бы что угодно, вместо признания этого факта. К несчастью для него, Квиррел слишком хорошо разбирался в разных видах Леммова недовольства. Благодаря виртуозной тревожности старьёвщика, это запросто могло стать самым неловким извинением, какое Квиррел только слышал: — Я не хотел, чтобы ты ушёл, думая, что я имел в виду то, что сказал, — произнёс Лемм. — Потому что я не это имел в виду. Ах, Лемм. Неужели невысказанные слова легли столь тяжким бременем на его сердце? После всего, что Квиррел в своей жизни — жизнях — оставил недосказанным, забыть извиниться — простая оплошность. Право, Лемм был лучшим из них двоих. — Мне не стоило спрашивать, — ответил Квиррел. — Я знал, что ты не выдержишь разлуки со своей лавкой. Нас обоих что-то ждёт, и нет причин от этого отказываться. Теперь Лемм сделался ещё несчастнее, что было как-то неправильно. Квиррел попробовал снова: — В любом случае, это к лучшему. Будет, кому изучить все секреты и знания Архивов Наставницы, или нет, если тебе это не интересно. Можешь делать с ними, что захочешь, — Квиррел помолчал. — Честно сказать, я не знаю ни одного другого жука в Халлоунесте, кто вообще понимал бы, что с ними делать. — Наверное, мне стоит начать, — произнёс Лемм тем же тоном, которым говорят о том, что банный день прошёл вчера, и не хотят вспоминать об этом. Квиррел старался не пялиться слишком явно. Он никогда не слышал, чтобы Лемм был настолько апатичен к исследовательскому проекту, особенно такому, как Архивы, о которых тот не умолкал всего пару недель назад. Или же Лемм просто не хотел иметь никаких дел, связанных с Квиррелом? — Начал какой-нибудь новый проект, пока меня не было? — Да не особо, — совершенно дикий ответ. — Правда? Как же тогда ты коротал время? — Оно и само прекрасно проходит. — Не собираешься раскидать инструменты по всему магазину, раз уж теперь я там не мешаюсь? — Не моя вина, что лавка слишком велика для одного жука, — пояснил Лемм. Теперь Квиррел изучал его. По-настоящему. — Ну, коль я разыщу в дороге какие-нибудь редкости, то постараюсь отправить их тебе. — Каким образом, по почте, что ли… — Лемм замолчал. — Какие редкости? — Лемм, реликвии спрятаны в мире повсюду. Из всех жуков, ты должен знать, что там, где есть история, есть и артефакты. — Я это знаю! Я не родился в Халлоунесте. Как и все прочие, я учился искать редкости в других местах. Квиррел склонил голову набок. — Ты прежде коллекционировал реликвии в дороге? Они были не столь интересны, как артефакты Халлоунеста? — Я тебе не старьёвщик Халлоунеста. Любые редкости привлекают моё внимание, Квиррел, — он помолчал. — Но не за все я готов платить. Не в первый раз Квиррел ловил себя на мысли, как мало он, в самом деле, знает о жуке, с которым провёл недели, а, возможно, и месяцы (в Халлоунесте никогда не угадаешь). В той же степени, с которой Квиррел хранил своё прошлое при себе, они оба слишком хорошо спелись, проживая под одной крышей и не зная друг о друге самых базовых вещей. Может быть, они постепенно что-то да узнавали, но Лемм никогда не раскрывал, откуда он и почему вообще собирает реликвии. Но теперь их пути расходятся, так ведь? Что Квиррел потеряет, если спросит? Заставит Лемма ещё больше злиться на то, что суют нос в его дела? Худшее, что произойдёт — Лемм откажется говорить. — Тогда почему ты выбрал Халлоунест? — внезапно спросил Квиррел. Лемм дал себе время обдумать ответ, и Квиррел уже решил, что тот его проигнорирует. — Потому что здесь никого нет, — сказал Лемм после долгого молчания. Квиррел коротко усмехнулся. — Это была не шутка, — буркнул Лемм. — До тебя ведь тоже доходили слухи. Должны были. Я слышал, что это место, где можно отыскать свои грёзы, и где нет ни одной живой души. Что-то в словах старьёвщика заставило Квиррела замереть на месте. — Звучит… — как бы ему повежливее обозвать этот личный круг ада. — Очень… аскетично. — Для того, кто полон секретов, ты ужасный лжец, — проворчал Лемм. — Нет, нет, я имел в виду… Ну, я имел в виду, что и правда — это очень аскетично, хотя едва ли тебя с твоими-то горами безделушек можно приравнять к аскетам… — Меня и мои горы чего? — И хотя такой стиль жизни не для меня, если тебя он делает счастливым, то, как я и говорил, я не буду стоять на пути у того, что тебе подходит. И тогда Лемм произнёс своим обычным, надменным и горделивым голосом, что ему это очень даже подходит, спасибо. — Мне это очень даже подходит, спасибо, — сказал он тоном столь бесцветным, коим жуки говорят о родне, которую едва ли могут терпеть. Эхо камешков, что падали с потолка в воду, подчёркивало нависшее над ними молчание. Удивительно, на что способен столь тихий звук. Без него было бы ещё невыносимее. До того, как пришёл Лемм, Квиррел не назвал бы побережье бесшумным. Теперь же он не мог вытерпеть этой оглушающей тишины. Квиррел лишь отдалённо представлял, насколько может разрастись эта новоявленная тишина. Как будет давить на него, пока он не сбежит, наконец, во внешний мир, что никогда не оставался таким же неизменным, как Халлоунест. Ему нечего терять. Они с Леммом разойдутся, даже если он так и не спросит. Он вполне мог бы это сделать. Во имя всех мёртвых богов, Лемм никогда не упускал возможности задать Квиррелу неудобный вопрос, так чем же Квиррел хуже? Почему бы не отплатить любезностью за любезность? Добро всегда возвращается, да? (Квиррел напрягся). — Тебе же… нравится такая жизнь? Прошла секунда, затем другая, а Лемм не отвечал. — Лучше уж так, чем по-другому, — наконец, сказал он. — По-другому? — переспросил Квиррел, будто эхо. — Ты же видел, каким я могу быть, — произнёс Лемм. — Из меня плохой компаньон. Квиррел понимал, что старьёвщик не шутит, но не смог сдержать смеха, поскольку, да что вообще это было за оправдание? — Боже, Лемм! Ничего нелепее не слыхал, — сказал он, наклонившись и попытавшись поймать взгляд Лемма, но тот продолжал прятать лицо, хотя со стороны его движения могли казаться непреднамеренными. — Думаешь, я позвал тебя с собой из-за того, какой ужасный ты напарник? Вовсе нет! В твоей компании радость странствий становится только ярче. Лемм злобно зыркнул на него. — Конечно, жаль, что старьёвщик не может распрощаться со своими реликвиями, но я лишь хочу сказать, что, в том гипотетическом сценарии, где старьёвщик передумал бы, я уж точно не назвал бы искателя древностей по имени Лемм «плохим компаньоном»… Лемм с размаху ударил удочкой об галечный пляж и обернулся. — Чёрт тебя дери, Квиррел! — воскликнул Лемм. — Вот, что ты тут делаешь? Снова пытаешься заставить меня отправиться с тобой в путешествие? — Я? Спрашиваю во второй раз? Да никогда! — ответил Квиррел. — Если ты намерен оставаться со своими древностями, то с ними и останешься. Я лишь делаю наблюдения, громко и вслух, находясь неподалеку от тебя, что в дороге можно встретить не одну и не две реликвии, не говоря уже о целых залежах в местах, которые ты мог бы посетить, и что все твои страхи по поводу того, насколько ты ужасен, я нахожу безосновательными. — Так иди куда-нибудь ещё и делай свои наблюдения там! — Подожди, у меня осталось ещё одно… — Квиррел! — Когда я ходил к Мастеру Масок, мне также пришло на ум, что, даже если ты решишь покинуть свою лавку, в любой момент можно ведь вернуться назад, так? — Нечего думать обо мне, пока ты чинишь маску! — Едва ли можно меня винить, — проговорил Квиррел. — Путешествие было долгим, и мне совсем не с кем было поговорить. О! Вот ещё одно наблюдение — тот факт, что ты плохо сходишься с другими жуками, не может помешать тебе странствовать. — Ты даже не видел, чтоб я общался с кем-то помимо тебя и твоего друга-клептомана! — Так в путешествии тебе и не придётся. С тобой буду только я, так что лишь моё мнение важно. И меня лично ты вполне устраиваешь. Лемм не ответил, снова — снова — сколько ещё он будет отмалчиваться? Квиррел никогда не видел Лемма столь нерешительным. А затем в голове Квиррела возникла убедительно ужасная картинка: как они расходятся по разные стороны, более или менее мирно, несмотря на неловкую беседу, в которой они почти докопались до тех самых «базовых вещей» друг о друге, как Квиррел идёт по дороге и в своих странствиях находит других напарников (он, по правде, был совсем не против), а Лемм возвращается обратно в лавку, что построена в городе под вечно льющимся дождём, и сидит в полном одиночестве за своим столом. Повсюду разбросаны его исследования. Кухня пустая и холодная. Шёпот дождя заменяет чужие голоса. Знаете, Квиррелу очень даже нравилось Леммово чувство юмора. Оценит ли его кто-нибудь ещё, если сейчас старьёвщик развернётся и пойдёт домой? Он задумался: понимал ли Лемм, что увидел, когда впервые обнаружил Квиррела на этом побережье месяцы назад? Вот почему он тогда настоял? Вот почему он тогда не ушёл? Вот почему Лемм не сдавался? — Всего одно путешествие, — проговорил Квиррел, с чуть большим нажимом, чем задумывал. — Если не понравится — сразу вернёшься обратно. Даже нет. Я сам приведу тебя домой. Твоя лавка всё так же будет стоять здесь, абсолютно нетронутая… — Кто-нибудь вломится внутрь и всё разворотит, пока меня не будет, и ты знаешь это. — В этом королевстве больше никого не осталось. Никто не собирается красть твои реликвии. Давай же, Лемм, — сказал Квиррел. — Просто подумай, там, снаружи, бесчисленное множество древностей, которые ты можешь отыскать! В конце концов, в Халлоунесте нет ничего такого уж особенного. Что ты потеряешь, если просто попытаешься? — Тебе и впрямь настолько одиноко, что я должен постоянно держать тебя за ручку? — раздражённо спросил Лемм. — Конечно, — ответил Квиррел. — Это точно я — тот, кому одиноко. Прошу, Лемм, даже не знаю, что буду делать без тебя. Одно путешествие. Лемм уставился на Голубое озеро таким взглядом, будто намеревался кого-то убить. Волны почти накатывали на его ноги, и всё выглядело так, словно Лемм в раздражении был готов затоптать их. — Только одно, — продолжал Квиррел. — Ну хорошо! — воскликнул Лемм, вскидывая руки. — Ладно, ты, упрямый мерзавец! Квиррел чувствовал, как его лицо расплывается в улыбке. Он стоял и улыбался в паре шагов от могилы Мономоны — о, боги, он был в ужасе сам от себя — но ничего не мог с собой поделать. — Но только одно! Посмотреть, как пойдёт! И я ничего не обещаю, Квиррел, говорю заранее! Вот увидишь — я схожу с тобой в твой несчастный поход, а затем развернусь и направлюсь прямо домой принимать душ! — В дороге это тоже возможно, знаешь ли. — Что, под дождём? Как дикий зверь? — проговорил он с отвращением. Квиррел закатил глаза. — Разве в Халлоунесте природные источники не являются самым популярным местом для купания? Мыться под дождём не так уж страшно. Лемм смотрел на него с возмущением. — Конечно, есть и гостиницы. — Ну, тогда я вернусь обратно по какой-нибудь другой причине, которую я пока не могу придумать. Из-за страшной болезни. Или жуткого ранения. Ты у нас эксперт в путешествиях, уверен, ты и сам представляешь те ужасы, которые заставят меня повернуть назад. Звери. Чудища. Кошмары. — Вовсе нет, — проговорил Квиррел, пожалуй слишком спокойно. — Не могу себе представить ничего такого. — Для того, кто хранит столько тайн, ты ужасно лжёшь! Лемм погладил свою бороду. Он уставился на галечный пляж, на удочку, что всё ещё валялась на берегу, и Квиррел знал, что Лемм тщательно всё обдумывает. Размышляет о том, как упаковать вещи, как запереть лавку, о том, что ему пригодится в пути, или о том, что, как он считает, ему пригодится. Вид старьёвщика в задумчивости был так знаком Квиррелу, что он ощущал, как преисполняется надеждой. — Я пожалею об этом, — сказал Лемм. — Глупости. Ты даже ещё не пробовал. — Я уже жалею. Сожаления уже возникли. Чем больше я думаю, тем сильнее убеждаюсь, что вся эта затея ужасна, а ты, каким-то образом, втянул меня в это, своей непостижимой любовью шариться по странным мёртвым местам, и заставил думать, будто мне, вместо чего угодно, требуется новое хобби — физические упражнения посреди печально известных, опасных Пустошей… — Тогда надо спешить, пока ты не слишком задумался! — радостно пропел Квиррел. — В то время, как ты оставляешь здесь своё единственное оружие в качестве какой-то символической могилы! В ней даже нет тела! Будто бы и без этого идея недостаточно чудовищна… — Мы возьмём твой зонтик. — Мой зонтик?! Ты собираешься защищать нас зонтиком?! — Будет весело. Изобретательно. Новое слово в искусстве гвоздя. Выдвигаемся! — Сейчас?! — Уже давно пора, — сказал Квиррел. — Я даже не порыбачил. — Лемм. — Если так подумать, то же самое случилось и в прошлый раз, когда я пришёл сюда. — Лемм. — Хорошо! — вздохнул Лемм, и Квиррел просиял. Нерешительно, словно давно не практиковавшись, Лемм выдавил гримасу, которую почти что можно было принять за улыбку. — Ладно, ты, бедовый, нелепый жук. Идём. Им придётся захватить старый Леммов рюкзак, набрать побольше припасов, запереть лавку. Квиррел только шутил про зонтик (по большей части), так что им ещё предстояло подобрать оружие. Может, даже что-то для Лемма, хотя тот и понятия не имел, как им пользоваться. Еды с кухни Лемма им не хватит, так что придётся наведаться в кладовые других заброшенных апартаментов — Квиррел ясно видел перед собой дорогу, незнакомую, неизведанную, которая скоро будет принадлежать ему одному. Но даже тогда, покидая берег Голубого озера, он обернулся, единожды, и посмотрел на гвоздь, воткнутый в землю. В золотистом сиянии, окружавшем голубоватый воздух, ему почудилось, что он заметил зеленоватый кислотный отблеск и вспышку электричества, пробежавшую вдоль лезвия, словно далёкое воспоминание. Она испарилась так же скоро, как и возникла. Квиррел собрался в путь, и больше не оборачивался.