Потерянные

      Группа выдвинулась в темноту, тихонько попискивая приборами ночного видения. Марине, разумеется, такого удовольствия не выпало, и она видела лишь едва различимые тени да дальние разноцветные сполохи аномалий. Шла почти наощупь, но старалась держаться бодрячком и сохранять нормальное выражение лица. Она видела много записей с ночных камер, и на этих записях хорошо заметно, какие дебильные рожи у людей в темноте, особенно если они пытаются что-то разглядеть.       А поскольку вокруг нее были люди с ПНВ на глазах, ей не хотелось выглядеть глупо. Впрочем, как ни старайся, а слепой среди зрячих все равно смотрится ходячей карикатурой.       Ее поставили в самый центр ордера. Это как многофигурный балет - порядок того, как эти фигуры взаимно танцуют, можно очень приблизительно назвать ордером. И есть прима-балерина, вокруг которой все и творится...       Быть в центре ордера - это как оказаться в подвижной, постоянно трансформирующейся клетке. И вся функция этой клетки - сохранить жизнь того, кто внутри.       Поэтому Марина просто шагала вперед, делая вид, что понимает, куда идет.       Ее фактически несли по этой дороге - осторожно и почти без настойчивости, и она была максимально охраняемым элементом. Как королева с телохранителями, ага...       Но все равно было страшновато.       Марина пыталась включить привычный налобник с красным светофильтром - как в кино про лютых немецких подводников. Но кто-то из парней аккуратно перехватил ее назойливую руку, силой опустил по шву: не смей, мол.       И он был прав: ночь вдвойне опасна, и ночью вдвойне таиться стоит.       А Марина могла бы не только себя «засветить», но и всю группу.       - Шурши тапками и не бойся, - прошипел из окружающей тьмы Фома - она его по голосу распознала. Слух у нее в полной темноте, кстати, стал тоньше, чем у совы. Ей даже слышалось, как под разбитым дорожным полотном копошатся черви - здоровенные такие, как в Австралии...       - Чего не бояться-то? - спросила она.       - Ничего не бойся, - шепнул голос из тьмы.       А чья-то рука тем временем аккуратно изъяла у нее карабин и даже пистолет из кобуры.       - На всякий случай, - пояснил невидимка, жужжа над затылком прибором ночного видения.       - Очешуенная забота, - проворчала Марина. - Ты кто?       - А тебе зачем?       - Чтобы знать, с кого свои стволы спросить, когда рассветет.       Забравший оружие, кем бы он ни был, стремительно отшуршал назад.       То есть, за нее решили, ее же обобрали - и даже не рыпнешься!       Монолитовцы, сукины дети...       Стволы Марине вернули, когда на востоке откровенно засветлело, и окружающую обстановку можно было худо-бедно различить.       - Опасный был участок, - пояснил Морж. - Могли быть... неожиданности. Ты могла пальнуть. А шуметь не стоило.       Марина уж было обиделась: за какую истеричку ее принимают?       Но Морж добавил:       - Не кисни. На твоем месте любой мог бы пальнуть. У нас уже был эпизод с одним сержантом «Долга». Вроде бывалый мужик, с крепкими нервами, а в темноте психанул.       - А что там было-то? - спросила Марина. - От чего мы прятались?       Морж не ответил. Остальные - тоже.       Эта таинственность и загадочность только распаляла ее любопытство, но Серп посоветовал не наседать. Настоятельно так, даже спорить не хотелось.       На рассвете дошли до поросшего корявым редколесьем холма, с которого открывался вид на небольшое круглое озеро, по ту сторону которого торчали огрызки печных труб, останки кирпичных стен и прочие руины.       - Копачи, - подсказал Фома. - И тут шуметь не стоит.       - Снова какая-то тайна, о которой лучше не спрашивать? - спросила Марина.       - Да нет. Просто зомби здесь... - он замялся, подбирая сравнение поинтереснее. - Словом, у Джорджа Ромеро столько ни разу в кадре не мелькало. А он обожает гнилые массовки.       - А не опасно нам с такими соседями? - Марина опасливо оглянулась, будто зомбированные уже подобрались к ним со всех сторон, и вот-вот полезут из кустов.       - Наоборот, - улыбнулся Фома. - Смотри, как это работает. Зомби вообще-то пофиг, из какого ты клана, какого пола и как пахнешь. Здешние парни не любят громких звуков. Например, выстрелов. Начнешь стрелять - автоматически станешь для них врагом. Поэтому знающие люди тут не воюют, а не знающие либо быстро учатся, либо у них быстро кончаются патроны, а следом и жизнь.       - То есть, здесь зона перемирия?       - Вынужденного. Но для нас и еще нескольких умельцев - не обязательного, - Фома выразительно повертел в воздухе ножом. - Можно же и по-тихому, если очень хочется.       - А если мутанты? На кровососа тоже с ножом?       - Мутанты сюда не ходят. А если и забредают, так зомби их тоже не любят. Короче, отличное место для пикничка.       Марина могла бы поспорить - ей-то с таким соседством было, мягко говоря, неуютно. Но оглянувшись по сторонам, увидела, как ее монолитовцы располагаются на привал, и лица у всех какие-то... посветлевшие, что ли? С них будто спала серая пелена напряжения и усталости. В общем, здесь, на этом холме над разрушенной деревней, полной безумных полуживых убийц, им было спокойно и даже хорошо.       - Ну, если вы так считаете... - вздохнула она и стянула с плеч рюкзак.       На этот раз обошлись костром совсем небольшим, практически кучкой горячих углей - только чтобы воду для чая вскипятить хватило. На те же угли понаставили банок с тушенкой.       - Долго мы здесь будем? - спросила Марина.       - Четыре часа, - ответил Морж.       - Мы лентяи, - добавил Фома, и Тихий покивал, подтверждая.       Ничего себе, лентяи! Отмахали за ночь столько, сколько Марина за сутки ни разу не проходила. И даже особо усталыми не выглядят.       А она вот только сейчас поняла, насколько вымоталась. Как появилась возможность расслабиться, организм перестал сопротивляться усталости. Заныли мышцы, заболели натертые ступни - по ним словно наждачкой прошлись. В спину будто кол забили - ни согнуться, ни разогнуться.       - Ползи, Оса, нектар... - попытался обыграть ее позывной Тихий.       - Сосать... - дорифмовал Фома, ехидно осклабившись.       Марина запустила в него мутантной шишкой - как раз под рукой оказалась - размером со средний ананас и достаточно колючей.       Тихий стукнул его по бандане ложкой.       А Фома хохотал. Этакий школьник-хулиган.       Костер едва заметно дымил, и в него подкидывали веточку-другую. Они загорались, пламенели минуту, а потом становились теми же горячими углями.       Монолитовцы отдыхали. Причем, без сна. Просто сидели, каждый в своих мыслях. Или лежали - конкретно Фома лежал, заложив руку под голову.       Тихий с Броней - вот уж странная парочка! - подкармливали костер щепками. Молчали, переглядывались таинственно.       Серп тщательно вычищал автомат, старательно ни на кого не глядя.       Морж заплелся в позу лотоса над обрывом и из-под опущенных век пялился на озеро.       И никто не собирался спать, а вот у Марины глаза натурально слипались.       Она растянулась на траве, вперилась в прозрачное небо, просвечивающее сквозь древесные кроны.       - Красивое утро, - сказал ей Фома. - Давненько такого не было.       Сейчас он не пытался ерничать и давить из себя шуточки. Ему явно хотелось поговорить о чем-то важном, но он не умел как следует начать.       - Чего тебе, язва сибирская? - не отрывая взгляда от небесных высей, спросила Марина.       - Ты же была в «Монолите», - осторожно сказал Фома и надолго замолчал.       Она знала его всего ничего, едва ли пару суток, но уже понимала, что этакое смущение и неловкость в общении ему категорически несвойственны. Даже больше - дики, аномальны, болезненны.       Что же его так измучило?       - Ну была, да, - согласилась Марина.       - Какой он, «Монолит»? - спросил Фома.       Теперь разговор перестал нравиться и ей.       - А то ты не знаешь, - ответила она резко.       - Не знаю, - честно признался он.       Марина глянула на него, и смотрела долго, пытаясь понять, не издевается ли снова.       Но Фома, кажется, говорил искренне, и глаза его были какие-то тоскливые, просящие, как у голодного щенка.       Она, конечно, слыхала, что «долговские монолитовцы» заработали коллективную амнезию, но не верила. В конце концов, про нее на Янове тоже небылицы ходят, да и вообще про всех, кто имеет к «Монолиту» хоть какое-то отношение.       - То есть, не помнишь ничего?       - Мы все, - ответил он. - Начисто.       - Сочувствую... - произнесла Марина. - Правда...       Похоже, это не совсем то, что нужно было сказать, но Фома кивнул.       - Так ты расскажешь? - спросил он.       - Честно говоря, не хотелось бы, - призналась Марина. - Не самая приятная тема для разговора.       - Ладно, - легко согласился Фома. - Но скажи: ты все помнишь?       Хотелось убить его за этот вопрос, но она понимала, что не получится, да и - вроде как не за что.       - Помню, - глухо ответила Марина - Все.       И она действительно все помнила. Только, кажется, начала завидовать своим монолитовцам с их амнезией. Потому что это самое «все» было, мягко говоря, кошмарным.       - А я - ничего, - повторил Фома, качая головой. - Это... - он снова замолчал, подбирая слова. - Вот, к примеру, я знаю, что в книжках и фильмах такое часто бывает. В бразильских сериалах - сплошная амнезия. И всем как-то зашибато с этой бедой. Но, веришь, нет ли, я знаю это, а не помню. Знаю, как включается телевизор, но не помню ни одного случая, когда я его включал. Понимаешь, о чем я?       Марина кивнула. Понимала ли она на самом деле? Вряд ли. Но ей хватало воображения, чтобы представить, о чем он говорил.       - Но тогда ты должен знать про «Монолит». Не помнить - хотя бы знать.       - Вот тут - пустота совершенная. Слухи ходят всякие. Верить не хочется.       - Ну и не верь, - посоветовала Марина.       - Значит, врут? - Фома улыбнулся, глядя куда-то в сторону.       - Не врут. А ты все равно не верь.       - Это так не работает. Но попытка засчитана. Спасибо.       Марина вдруг заметила, что разговаривает уже не с одним Фомой - со всеми ними. Остальные придвинулись ближе, тихо так. И слушали очень внимательно, даже дышать, кажется, забывали.       Ей стало страшно. Не так, как обычно бывает в Зоне - на нее никто не нападал, ствола никто не наставлял, клыки и щупальца ей не угрожали. В таких ситуациях она бы, кстати, так не боялась. Стреляла бы или дралась.       А здесь был страх другого плана. Страх оратора перед публикой? Возможно.       Но сильнее всего Марину пугали их взгляды и затаенное дыхание. Они ждали от нее Откровения, какой-то Правды, которая может прямо сейчас и насовсем изменить их жизнь.       Это был страх ошибки, страх неверного слова. Как бы ей хотелось стать на время Иисусом, которому папа в башку текст наговаривал.       - Не, ребят, так не получится, - наконец, сдалась она.       - А чего не получится-то? Ты рискни, а мы обещаем тебя не бить, - неловко пошутил Серп, и попытался скрыть неловкость показной улыбкой.       Словно говнецо сахарной пудрой присыпал в надежде, что станет съедобным.       А оно не станет, как ни старайся.       - Монолит безумен, - попробовала Марина - и тут же начала искать в глазах монолитовцев негативный отклик: они должны были оскорбиться, наверное. Но нет, не оскорбились. По-прежнему слушали внимательно.       - Монолит безумен, - повторила она. - Абсолютно бесчеловечен. Поэтому рассказывать о нем сложно. Слов может не хватить.       Марина и сама не до конца понимала, что имела в виду - Монолит или «Монолит». Иисус и его церковь - не одно и то же. Зачастую разные вещи, противоположные по смыслу и содержанию.       Однако не в случае Монолита.       - Нам рассказывали всякое. Не шибко хорошее, - сказал ей Фома. - Что нам об этом думать?       - О том, что вы едите людей, например? - усмехнулась Марина.       Фома кивнул, на удивление серьезный.       - Да, в «Монолите» это нормальная практика.       - Поэтому от нас все шарахаются? - спросил Тихий, и взгляд у него был затравленный.       - Не только. Там всякого дерьма хватает. Людоедство - не худший случай, - сказала Марина медленно и тихо, осторожно, как сапер, разминирующий самодельный фугас. И постоянно смотрела то на Серпа, то на Фому, то на Броню - ожидала реакции: страха, гнева, недоверия. Но нет, одно лишь жадное любопытство.       Впрочем, они и без нее наслушались всякого. Вряд ли она расскажет что-то новое.       Тогда чего они ждут?       - А что было с тобой? - спросил Серп. - Как ты оказалась... там?       - Вот этого я тоже не помню, - признала Марина. - Наверно, как и все - пришла в Зону, бродила по какой-нибудь Свалке, а потом… Первое, что припоминается - запах... сказала бы: разогретой плоти... только разогретая плоть либо супом пахнет, либо хорошим стейком, либо вонючей гарью. А как описать запах возгонки человеческой плоти? Сухой такой, колючий, стерильный. Но, в отличие от других колючих и стерильных запахов, этот - пугает. Потому что пахнет человеком...       Она замолчала, опустила глаза - и, кажется, долго сидела так, пока реальность не начала мешаться со сном. И сон был - кошмаром. Ей начало видеться всякое, чего нет на самом деле. Например, собственная кожа, которую она с удовольствием сдирает с себя полосками и с аппетитом ест.       - Эй, ты жива? - Фома толкнул ее в плечо. Очень аккуратно, предупредительно, точно какой-нибудь граф на великосветском рауте. По крайней мере, Марина так почувствовала. А со стороны, может, от всей души прописал, пока она не видит.       - Так что дальше? - распахнутыми глазами и напряженным шепотом спросил Тихий.       Марине казалось, будто она Санта Клаус, попавшийся истово верящим малолеткам - та же восторженность, то же ожидание чуда: «Санта, а правда, что ты можешь перемещаться со сверхсветовой скоростью?»       - Если не хочешь говорить - не говори, - подсказал ей Морж.       Спасительный, великодушный Морж.       Монолитовец Морж.       Их Марина тоже помнила очень четко, чуть ли не поминутно - монолитовцев...       - Да нет, я продолжу, - сказала она.       И на самом деле хотела продолжить. Исповедь же как наркотик: недодал дозы - и кайфа никакого. Один лишь пшик и нежелательные следы в крови.       - А еще свет - белый, вездесущий. Закроешь глаза - он через веки пробивается. Как в солярии...       ...Интересно - она помнила, каково это: в солярии. Значит, раньше бывала. А, стало быть, жила не так уж плохо, наверное.       В соседних клетках сидели, в основном, девчонки. Кое-кто - с еще не осыпавшимся макияжем и «сделанными» ноготочками. Макияж, к слову, был лишь помехой: даже самая водостойкая тушь рано или поздно сдается постоянному потоку слез, и тогда по лицу ползут черные полосы. Прямо как у Брендона Ли в фильме «Ворон». Для готичного кунгфушника - нормально. Для инстаграмной девицы - отвратительно.       Другие девчонки, крепкотелые, с загорелыми докрасна лицами и руками - явно деревенские. Эти плакали редко и украдкой. В основном, смотрели вокруг затравленными волчицами, не ожидая ни сочувствия, ни подмоги. Ждали беды и готовились к ней. Соль земли, мать их.       Марина же не была ни тем, ни другим. Серединка на половинку, для которой главным ужасом было то, что она не понимала, где находится и как сюда попала.       Еще были дети. Мальчики и девочки. Тощие, неровно стриженные, неухоженные. Их было мало, и все они вели себя, как напуганные звереныши: молчали, жались по углам, в движениях резкие, точно вороватые обезьянки. В отличие от ее ровесниц, они не плакали и не бились в истериках.       Клетка. Клетку Марина помнила хорошо. Регулярно видела ее во сне - словно было важно не забыть.       Куб со стороной метр двадцать, вряд ли больше. Ни встать, ни вытянуться лежа. Детям в этом смысле было проще.       Решетка частая и прочная. Тонкие прутья из какого-то нержавеющего сплава не прогибались, даже если навалиться всем весом. В ячейку разве что три пальца можно просунуть. А за ней, на расстоянии десятка сантиметров, так что не дотянуться - прозрачные стенки. Не понять, плексиглас или стекло. Но прочное, как танковая броня.       Снизу в нем дырки наверчены и сквозь них видно бетонный желоб, в который отходы сливаются. Да, все дела прямо на решетку, при всех.       Кормили трижды в день. Какой-то полужидкой протеиновой массой, похожей на клейстер. Если привыкнуть, вполне съедобно. Раз в сутки разносили воду - по полторашке на человека. А раз в два-три дня устраивали душ из шланга и выдавали смену белья.       Существование, конечно, скотское. Как на какой-нибудь перепелиной ферме. Но собственная клетка очень скоро начинала казаться единственным безопасным местом. Потому что альтернативой были лаборатории, с их операционными столами, похожими на средневековые дыбы рамами для фиксации, расширителями всего, чего только можно, скальпелями, иглами, электродами и сверлами.       Там царили страшные люди в халатах. У них были сухие, как стрекот насекомых, голоса и жестокие руки. А в глазах - ни похоти, ни злости, ни радости, ни даже садистского удовольствия - только чистая функциональность и научный интерес. Было даже странно, что они выглядят, как люди. Если бы они походили на киношных инопланетян - серых, с огромными черными буркалами, смотрелось бы более уместно…       А как-то раз Маринина соседка съехала с катушек: кричала, колотилась, переломала себе все пальцы о решетку... Ее до этого неделю кололи какой-то непроверенной жижей. Видимо, эксперимент не удался, раз уж она бросалась на решетку прямо-таки лицом.       Ее не стали вытаскивать из клетки. Просто пришел человек в сером камуфляже, отстегнул от разгрузки гранату, забросил в клетку - и буднично так, походя, защелкнул дверцу.       Дверца взрыв выдержала. Стенки даже трещин не пустили.       А Марина принялась с интересом изучать свою левую стену, щедро окрашенную кровью и инкрустированную костями и кусками кожи. В кои-то веки ей было, что разглядывать.       Только спустя трое суток клетку вымыли из шланга, и снова стало прозрачно.       И Марина снова заскучала.       Депривация информации - это страшно. Белый свет, опостылевшие лица вокруг, и куда ни кинь взгляд - ни единого слова, над которым можно подумать на досуге. А досуг - почти все ее время.       Стенка клетки, то самое не то стекло, не то прозрачная броня, заляпанная соседкой, была для нее тогда единственным развлечением. Как узорчатый советский ковер над кроватью, в котором, при наличии фантазии, можно разглядеть целый комикс с глубоким смыслом.       Марина следила за тем, как скатываются вниз капли крови, и болела за ту или иную, пока они не присоединялись к жидкому багряному валику на финише, где стенка переходила в пол. Она пыталась сложить в уме пазл из осколков костей, что прилипли с той стороны - и угадать, что это было при жизни. Может, бедро? Или кисть?       Там были даже ошметки кожи, на этой стенке. На них сохранились кусочки татуировки, и это тоже был паззл, занимавший ее угасающий разум.       А один ошметок, который почему-то сползал медленнее остальных, был соском. И этот сосок, приклеенный кровью к стеклу, выглядел как бдящий глаз. Он смотрел на нее, и некуда было деваться от этого взгляда.       Поначалу он пугал.       На второй день она с ним говорила.       А в ночь перед тем, как сосок смыла струя антисептика, Марина мастурбировала, глядя на него. На тот момент это был лучший секс в ее жизни...       ...Она говорила будто под гипнозом. Не обращала внимания ни на что - и слушали ее так же. Ловили каждое слово и боялись дышать.       Сеанс прилюдной исповеди прервал Морж. Он, кажется, меньше всех желал правды о «Монолите», и потому не забывал, что у них есть боевая задача.       - Так, хлопцы. Акына послушали, прониклись, на сон забили - ваше право, - сказал он. - Снимаемся.       Марина обнаружила, что сам Морж уже все свое скатал, собрал, на себя навьючил и даже вооружился командирской кружкой кофе. Ходил и прихлебывал в показном спокойствии, пока остальные копошились, сворачивая лагерь.       К чести монолитовцев, сворачивались они споро. Без суеты, без лишних движений.       А вот Марина растерялась. Понимала, что ждать ее никто не станет. А если и подождут - она непременно потеряет в их глазах несколько очков авторитета. Заметалась, хотя ей всего-то спальник скрутить да карабин подобрать.       Скатала-таки спальник - коряво и бугристо. Карабин - отщелкнула магазин, выдернула затвором патрон, ловко поймала и снова заправила обратно. Заглянула в ствол - без песка, но на всякий случай продула. Хотя бы обозначить заботу об оружии.       А когда повесила на плечо - хоть сейчас снимай постер для «Спасения рядового Райана»! - и обернулась...       Остальные стояли полукругом вокруг дымящего кострища и застегивали ширинки. А дым от костра пах чем-то едко кислым.       Иные бы смутились. Но - не монолитовцы. То, что они в пять шлангов зассали костер в присутствии дамы, для них - норма жизни.       - Ну что, пойдем? - спросила она.       - Серп, Фома - переднее охранение. Тихий, Броня - задний сектор. Оса - три метра за мной, - буднично распорядился Морж.       И - пошел.       Остальные шустро расположились вокруг него в «ордер». И Марина свое место знала - встроилась в общую схему, не задавая вопросов.       - Тебе - бдить за мной. Ты прикрываешь лично мою спину, - сказал ей Морж. - Крути башкой на триста шестьдесят градусов. Даже на четыре пи стерадиан, если понимаешь, о чем я.       Марина не была такой уж сведущей в математике, и догадалась интуитивно: Морж имел в виду полную сферу. Глядеть и под ноги, и в небо, и по всем сторонам, куда только голова повернется.       Она кивнула, а Морж похвалил:       - Молодец. Так и продолжай. Додумываешь очень правильно.       Марина растерялась - на пару секунд, не более. Неужели он прочел ее мысли? Телепатия и прочие мозголомки - это как раз по их части. Так что она не удивилась бы. Напряглась? Обиделась? Может быть... Но не удивилась.       - У тебя весь мыслительный процесс то и дело прям на табло выскакивает, - сказал Морж, и улыбнулся - мягко так, «по-отечески».       Она ему поверила и кивнула.