Потерянные

      Этаким порядком они шагали по дорогам, кустам и каким-то оврагам, где и тропы-то толком не было.       - Патруль «Долга» должен быть везде, - объяснил Марине Морж. - Маршрут - для лодырей и трусов. Мы с маршрута то и дело сходим, как ты, наверное, заметила. В стороне - самые гады сидят. Грабители, мутанты, а то и просто деятельные дураки. За ними тоже - глаз да глаз. Как там пословица? На то и мыши, чтобы кошка не дремала. Вот мы и есть та кошка.       - Ни разу не слышала про кошку, которую насмерть заели мыши, - Марина как раз ловко обошла притаившийся в кустах Трамплин. - Или про кошку, убитую мышеловкой.       - Значит, не будем нарушать устоявшихся традиций, - ответил Морж.       Они продирались через кустарник по какому-то склону, и что там, внизу, Марина не представляла. Возможно, целый выводок кровососов. Или поле Электр. Или засада свободовцев.       Но под склоном оказалось неожиданно скучно: круглая песчаная долинка с глубокой лужей посередине. В луже квакали лягушки, у кромки воды сновали мальки. Рядом ржавел экскаватор, безжалостно распотрошенный охочими до цветмета гражданами.       Обнаружили свежую стоянку. Кострище, мусор, угли еще теплые.       - Часа три назад ушли, - сообщил Серп, аккуратно подняв двумя пальцами недопитую банку пива.       - Скорее, час, - покопавшись палочкой в углях, возразил Фома. - Может, даже полчаса.       Тихий с Броней переглянулись. Улыбнулись друг другу устало и снисходительно: дескать, парни выпендриваются, письками соразмеряются.       - Гляньте-ка, недобитый косяк, - обратил внимание Морж, поддев носком чинарик едва в сантиметр длиной. - Свободовцы.       Тихий бегло осмотрел следы, поднял три пальца, сложив указательный и большой плотным колечком - типа, трое. Оглянулся на Броню.       Тот показал одной рукой четыре пальца, а другой ткнул в никем не замеченный след на песке.       Тихий иронично усмехнулся и согласно кивнул: да, мол, и впрямь четыре.       - Значит, квад свободовцев... - начал вслух размышлять Морж.       - Они не квадами ходят, - напомнил Фома. - У них, кстати, куда более гибкая тактика.       - Так и мы не квад, - возразил Серп. - Чего уж сравнивать-то? «Долг» легко отходит от правил...       - Как в нашем случае? - усмехнулся Фома. - Если ты не в курсе, это не мы, это некий Дегтярев систему поломал - ради нас исключительно.       При упоминании Дегтярева все как-то прижухли. Причем, заметила Марина, старались друг на друга не смотреть. Даже Тихий с Броней.       Похоже, Дегтярев - и впрямь сильный мужик - был для них не просто авторитетом, а почти что явленным святым. Или, нет, не так. Он по умолчанию был самым хорошим человеком, перед которым за любой косяк становится необоримо стыдно. Непререкаемый судья такой.       - Так что делать-то будем? - поломала тормозную тишину Марина. - Есть свободовцы, четверо, ушли полчаса как. Мы пойдем дальше или нужно что-то предпринять по их поводу?       Первым, конечно, очнулся Морж - ему по статусу положено быстрее всех думать.       - Да, свободовцы. А рядом - схрон. Поменьше того, что эти укурки пару недель назад пытались штурмом взять, но так и охраны на нем - два человека, причем, стоят посменно. Есть вероятность, что они туда намылились?       - Вероятность есть всего и всегда, - флегматично сказал Фома. - Есть даже ненулевая вероятность, что из этой лужи сейчас Годзилла вылезет.       Словно в ответ на его слова прямо посредь прудика гулко чавкнул пузырь, и на поверхность со дна вынесло здоровенную лягуху с презрительным взглядом.       Марина хотела рассмеяться, но сдержалась, закусив губу.       - Значит, легким бегом - к схрону, - скомандовал Морж. - И чтобы без шума, без звона. Оса, тебя особенно касается. Скидай-ка рюкзак, под экскаватор засунь пока.       - Это еще зачем? - Марине как-то даже обидно стало.       - Бегать мешает. И шумишь, - вместо Моржа в своей лапидарной манере ответил Броня.       Марина уже давно заметила: с кем-то одним в этой компании разговаривать получается редко. Один начинает беседу, второй подхватывает. Будто они - некий коллективный разум. Или классические киношные близнецы, вроде Фреда и Джорджа Уизли. Только близнецов этих пятеро - какой кошмар!       Они даже говорили о себе во множественном числе. Редко когда можно было услышать простое «я», обычно это всегда было «мы».       Но потом она вспоминала тех, других - первых - и все становилось на свои места. Да, ее монолитовцам кто-то или что-то милостиво стерло память, но прежние навыки - или как назвать то, что связывало их в неделимую, почти сиамскую общность - остались.       Она запихнула рюкзак за гусеницу экскаватора, присыпала песком на всякий случай. А когда обернулась, остальные уже едва слышно карабкались вверх по склону. Должно быть, подразумевалось, что она сама их догонит, не отстанет. Опять тест? Или они просто не научились еще думать за пределами своей пятерки?       Она чертыхнулась и поспешила следом.       Схрон, по ее соображению, должен был быть чем-то не шибко заметным. Так сказать, схороненным.       Но «Долг», похоже, так не считал. Этот «тайничок» представлял собой пассажирский вагон, окруженный бруствером из мешков с песком. Другая мешочно-песочная фортификация громоздилась на крыше вагона, и из нее недвусмысленно торчал ствол пулемета, и пулеметчик был при нем, призывно мелькая обширным шлемом черного цвета.       Еще один человек сидел на приступке вагона и курил, приобняв СВД.       - Снайпер и пулеметчик, классическое сочетание, - фыркнул Фома, разглядывая их в прицел.       - Четверо свободовцев возьмут, к гадалке не ходи, - сказал Серп. - Может, зря нас Старший приволок в компанию к таким лохам?       - Еще бы знамя вывесили, вояки... - проворчал Морж.       Они не оглядывались друг на друга, и слова их расслышать даже на расстоянии метра было проблематично - очень тихий шепот, но крайне выразительный. Это особый какой-то навык, Марина так не умела.       А вот свободовцев было не видать.       - Двести метров на одиннадцать часов, один человек, - доложил все тем же беззвучным шепотом Тихий.       - На три часа. Дубовый комель, под корнями. Снайпер. Сто пятьдесят, - едва ли не одновременно прошипел Броня.       - На позиции заходят, - рассудил Морж. - Этот начнет пальбу, пулеметчик возьмется крошить. Высунется - его снайпер положит. Минус пулемет.       - Да, мы бы так и сделали, - согласился Серп. - А эти укурки?       - Думаешь, они глупее нас? - усмехнулся Морж.       - Де-факто глупее, - сказал Фома. - Нет, серьезно: они ж как детсадовцы.       Тихий покачал головой, скептически сощурившись.       Да и самой Марине показалась излишней эта показная бравада. Недооценивать свободовцев - нарываться на неприятности. Это уж она по своему опыту знала.       - Выйдем в эфир предупредить наших - свободовцы свалят, - заметил Серп.       - Верно мыслишь, - вдруг согласился Морж. - Только остаются еще двое где-то по кустам.       Марина в принципе понимала, чего они хотят. И она понимала свободовцев, желающих преодолеть местечковое доминирование «Долга». И вообще всю ситуацию понимала.       А еще у нее была УКВ-рация. На поясе притороченная висела. И она знала частоты, на которых долговцы общались - наслушалась за сутки-то. И не сомневалась, что их слушают те самые ухари, что собирались брать схрон штурмом.       Когда она вдруг вышла в эфир, ее мужики впали в ступор: встали колами и растерянно оглядывались на Моржа - да, в любой непонятной ситуации оглядывайся на Моржа.       А Морж и сам не знал, что делать.       - Кубышка-3, я - Бродяга-1, - торопливо терзала рацию Марина. - Внимание, опасность нападения! Северо-запад восемьдесят - стрелок. Северо-восток семьдесят - снайпер под корнями. Нас шестеро, на подходе с юга. Готовы поддержать огнем и маневром...       Тут у нее отобрали рацию - лично Морж. Бросил наземь и топнул по ней каблуком - показательно так.       Он был в гневе. Жег ее взглядом, точно инквизитор ведьму.       - Задушить бы тебя... - гулко пророкотал он, нависая, - да Гаагская конвенция запрещает.       Марина глянула поверх его плеча: долговец с СВД, сидевший на приступке вагона, панически метнулся внутрь, и его больше не было видно. Наверное, залег в плацкарте, головой под столик.       Марине его стало немного жаль. Самую малость...       А потом громкой связью закашляла рация Серпа. Серп при этом стоял, будто памятник самому себе: гордый и неприступный.       - Обращаюсь к бойцам «Долга». Мы отходим. Повторяю: мы - отходим. Без стрельбы, - голос свободовца из динамика рации был хриплый, какой-то дробящийся. Запоминающийся такой, даже искаженный радиоканалом. - Бродяга-1, Кубышка-3... прошу чтобы это недоразумение осталось между нами. Иначе на Янове такая каша начнется... Нам оно не надо. Вам, надеюсь, тоже. Как поняли?       - Я Бродяга-1, понял вас. Чешите лесом, - проворчал в рацию Морж, не сводя испепеляющего взгляда с Марины.       - Снайпер снялся, - тихо сказал Броня. - Уходит к опушке, винтовка на плече.       - Ты. Придем на Янов, и чтобы я тебя ближе пяти метров не видел. Учитывая тесноту станции, - сказал Морж и, резко повернувшись, пошел куда-то. Даже не к схрону, а по-медвежьи - по кустам.       И остальные двинулись за ним.       На Янов они пришли к вечеру, когда небо было уже не ослепительно белым, как в пустыне, а приобрело розовые закатные оттенки и мягкость. Тот самый длинный летний вечер, который зарождается около четырех-пяти и тянется до восьми-девяти, постепенно наполняясь ночной синевой.       До этого времени не было сказано ни слова. Одно угрюмое молчание. Марине даже казалось, что ее привели на Янов под конвоем.       Рюкзак, спрятанный под экскаватором, она так и не забрала. Никто не планировал за ним возвращаться, а сама она как-то и не вспомнила. А ведь там был весь ее нехитрый скарб.       И сейчас, на станции, в относительной безопасности и покое... Черт, у нее не осталось даже запасных трусов! У нее не было ничего, кроме небольшой заначки денег у Гавайца на хранении.       - Суки!.. - вполголоса обругала она монолитовцев.       Ей казалось, что она нашла и понимание, и поддержку, и... применимо ли в Зоне слово «друзья»? А по итогу, снова осталась одна, да еще и ни с чем. Словно ее обобрали до нитки и оставили где-то на вокзале в чужом городе.       И, да, по иронии судьбы, она была именно на вокзале и именно в чужом городе. Только здесь давно уже поезда не ходят.       - Вашу ж мать... - ругалась она. Не могла сказать, на кого и за что, но выругаться было нужно! Или подраться. Или потрахаться с тоски... Может, попустило бы.       Гаваец выставил ей бутылку вискаря.       - За счет заведения, - сказал он, хитро подмигнув.       - С чего такая доброта? - подозрительно прищурилась Марина.       Гаваец, хоть и держался нейтралитета, но был и оставался свободовцем. И потому его ответ не удивил.       - Ты спасла четверых наших. Они проставляются, - сказал он и улыбнулся.       Не так улыбнулся, как если бы хотел поиздеваться, посмеяться или что-то в этом роде.       Улыбнулся уважительно, дружески - и, да, он смотрел на нее, словно она была для него не то дружище, не то герой - но однозначно уже не просто «телка с заявой на сталкерство».       «Значит, не пропадем», - подумала Марина с некоторым весельем.       По крайней мере, если долговцы ее отодвинули, у свободовцев она теперь в некоем сиюминутном почете...       - Кого я спасла-то? - для проформы поинтересовалась Марина.       - Предпочли остаться анонимами, - Гаваец пожал плечами. - Им виднее.       - Как скажешь, - согласилась она очень ровным тоном.       Забрала вискарь. И - привычным ударом пальца по прилавку потребовала стакан. А когда он появился, еще дважды пробарабанила: и закусь в плюс.       Гаваец не поморщился - выложил все с той же почтительной улыбкой. Палку салями, банку оливок, туго затянутый в корсет вакуумной упаковки сыр - и это было действительно впечатляюще.       Марина глянула на сыр, потом на Гавайца.       Тот пожал плечами: мол, все для вашего удовольствия...       - И сколько я должна? - спросила она.       - Дай-ка посчитаю...- Гаваец картинно защелкал костяшками счетов. Эту древность, добытую кем-то из не шибко везучих сталкеров, он приобрел чисто для антуража: повесить на стенку рядом с прилавком и дурачиться при случае.       Для настоящих расчетов у него были ноутбук и офисный калькулятор с огромными кнопками. Хотя Марина подозревала, что и они - для понта и серьезного имиджа. Гаваец в уме считал, как савант.       Он щелкал костяшками, картинно хмурил лоб и, наконец, выдал:       - Ваш долг ровно ноль.       Марина тут же заскучала по своим монолитовцам. Уж такой дешевой клоунады они бы себе не позволили. Конечно, и им не чужда клоунада, но даже самая дешевая у них была умнее вот этой, «гавайской».       - Спасибо, - буркнула она и, забрав все, пошла за столик.       Походя стырила табурет. На нем лежал чей-то рюкзак, но она стряхнула его на пол, и никто не рыпнулся ее осадить за такую откровенную наглость.       Когда подошла к угловому столику - самому укромному в самой темноте, - за ним уже терлись двое сталкеров. Ей не хотелось их прогонять, но кто-то просигналил им со стороны, и они поспешно свалили.       Так что Марина осталась в одиночестве и покое - пить...       Когда бутылка виски была наполовину пуста - да, сегодня она была пессимисткой - а в голове зароились пьяные пчелы, и окружающий мир стал не только мерзким, но еще и норовил развалиться на мутные фрагменты...       ...В этот самый момент, когда, казалось бы, хуже быть уже не может, за ее столик упали незваные гости. Двое. Те самые. С которых все и началось. Петрович и Феденька.       Теперь они были обряжены в свежую, хрустящую, ни разу не надеванную и ни разу не глаженную униформу «Свободы». Но, несмотря на свежесть одежды, презентабельнее они не стали. Все те же гоповатые, не обремененные интеллектом рожи, все те же манеры, приправленные излишней самоуверенностью - как же, теперь они полноправные свободовцы!       - Отвалите, - попросила их Марина.       - Не проканает, - покачал головой Феденька.       - Ты, конечно, героиня дня для некоторых наших, - сказал Петрович. - Только нам ты кое-что должна, и мы плевать хотели...       - Точно, плевать хотели, - поддакнул Феденька. - У нас в «Свободе» анархизм и свобода совести.       - Ты девушка умная, даже чересчур, - продолжил Петрович. - Сама догадаешься, что и как ты нам должна. За моральный, так сказать, ущерб.       Марина готова была убить их прямо здесь и сейчас. Может, и не смогла бы, но уж постаралась по максимуму. От гнева у нее даже в глазах потемнело. Раньше она думала, что это литературный штамп такой, преувеличение, но в глазах действительно потемнело, словно ее ударили по затылку.       Она и не заметила, как схватилась за нож и глубоко вонзила его в столешницу. Рука не удержала рукоять и соскользнула на лезвие.       По ножу заструилась кровь, но боли Марина не почувствовала. Все это будто не с ней происходило, и она смотрела какое-то тарантиновское кинцо изнутри своей головы.       - Ух ты! Наверное, я должен испугаться, а? - Петрович усмехнулся. - И, наверное, это означает «нет»? Или «пошел на хуй»?       На ее плечо легла тяжелая рука в SAP-перчатке черного цвета. К гадалке не ходи, долговский постовой - они в питейном зале занимают экологическую нишу вышибал, и у них одних при себе огнестрел.       Марина оглянулась. Долговец указал пальцем на нож и покачал головой. Типа, безмолвный киборг. Выглядит наигранно, но - не поспоришь. Без слов все понятно.       Впрочем, она бы и поспорила, и даже доказала бы, что эти двое - суть насильники и вообще уроды.       Но Марина знала: долговцы вмешаются только тогда, когда ее начнут убивать. Нож, во гневе воткнутый в столешницу, пистолет, выложенный на карточный стол - да, это их всполошит. Вмешаются, пресекут.       А вот если какому-нибудь салаге «бывалые» нос поломают, чтобы деньги или хабар отжать... или если ее саму разложат прямо на столе и пустят по кругу - это нормально. Главное, чтобы никто не умер, и чтобы долговцы не пострадали.       За своих-то они заступаются, тут без вопросов. И мстят за своих втрое, а то и вдесятеро.       Но она - не «своя». Даже для тех, кого сама считала своими еще полдня назад.       Можно, конечно, обратиться к свободовцам, к тем самым, за чей счет она сейчас пьет виски и ест салями - но вряд ли оплата их услуг будет иной. Просто состоится битва бабуинов за самку, а самка - в любом случае приз.       Марина убрала нож в ножны.       - Вот видишь, девка: ваши не пляшут, - самодовольно сказал Петрович и бесцеремонно налил себе из ее бутылки. Выпил. Крякнул. - Хороший вискарь.       За ним и Феденька, плотоядно ухмыляясь, потянулся к бутылке. Тоже выпил, подобострастно глянув на старшего товарища: правильно, мол?       Петрович едва заметно кивнул, и Феденька приободрился. Его право на власть хоть кто-то одобрил, и теперь он король мира! У него даже плечи расправились.       - Ну так что, пойдем? - он махнул рукой в сторону свободовской половины вокзала. - У нас там номер зарезервирован.       Марина ощутила полную беспомощность. Двое суток назад она бы сражалась за себя, наплевав на долговцев-постовых, на любые законы и приличия. И пусть бы ее пристрелили, как бешеную лису - все равно бы не сдалась.       А сейчас... Сейчас из нее словно хребет вынули. И она вдруг поняла, насколько беспомощна и уязвима. Она хотела быть сильной, хотела быть не одна - и у нее не получилось. Значит, судьба...       - Номер, говоришь? - спросила Марина, с омерзением услышав в своем голосе кокетливые нотки. Мимикрия ради выживания, не так ли? С волками жить, и все такое?       - Что-то смущает? - Петрович издевательски улыбнулся. - Да ты не смущайся. Мы тебе даже ведро кипятка организовали - вымыться.       - Ага. И мыло с клубничным запахом, - заулыбался и Феденька, ощерив редкие, тронутые гнилью зубы.       - То есть, это тебе клубничка нравится, да? - поддела его Марина. Если уж сдаваться, так хотя бы этим козлам праздник попортить... - А ты в курсе, что клубничный ароматизатор делают из скатола? А скатол - это главный ингредиент дерьма. Не веришь - умные книжки почитай. Если, конечно, читать умеешь.       - И... что с того? - растерялся Феденька.       - А то, что я ненавижу клубнику. А ты ее обожаешь. Отсюда вывод: ты - тонкий ценитель отборного говнища, - Марина щедро отхлебнула из бутылки и широко улыбнулась - зло так, ядовито.       Ее даже посетила надежда нарваться на драку. Чтобы нервишки этих двух упырей не выдержали, и кто-нибудь из них ударил бы ее. Начал первым. И тогда, что бы дальше ни произошло, этим двоим даже при всей свободе совести не стать в «Свободе» своими, да и остальные - все, кто в зале есть еще достаточно трезвых - дел с ними иметь не станут. Во всяком случае, не на Янове.       - А учитывая, что вы оба-два не разлей вода, - продолжила Марина. - И ты, юный, к говну неравнодушен... А не пидоры ли вы часом? Зачем вам я-то понадобилась?       Петрович не выдержал первым. Замахнулся. И мог бы, наверное, сломать ей нос, но...       Но чья-то рука перехватила его на замахе, а другая легла на затылок и аккуратно, жестом ловкого фокусника, ткнула мордой в стол.       - Вы - со мной, - с улыбкой приказал Тихий, так вовремя подоспевший. - Поднимайте жопы и без шума - на разговор.       Странно, но Петрович и Феденька даже слова поперек не вякнули. Встали и пошли - на долговскую половину. А Петрович по дороге тянул носом кровавую юшку.       Постовой не знал, как и реагировать на происходящее. С одной стороны, вроде бы стоило пальцем погрозить. С другой - а кому? Во-первых, своему же, долговцу. Во-вторых - жуткому экс-монолитовцу, который вполне может разнообразить меню окрестных мутантов выступающими частями тела ретивого служаки.       То есть, о чем постовой на самом деле думал, Марина не знала. Но могла вообразить весь его нехитрый мыслительный процесс.       Свободовцы за соседними столиками зашевелились. Кто-то даже спросил:       - Эй, куда наших повел?!       - Не волнуйтесь, верну живыми, - пообещал Тихий.       Ему, похоже, не поверили, но постовые, взявшиеся за автоматы, были вполне убедительными. Уж чего-чего, а своего, пусть даже номинального собрата они в обиду не дадут.       - Ты тоже, - Тихий обернулся к Марине. - Пойдем. Говорить будем.       Марина фыркнула: вот еще! Сами выгнали, я вам ничего не должна.       - Пойдем, - чуть мягче попросил Тихий. Мягкость и доброта в его голосе были строго дозированы. Чтобы услышала она, и не расслышали окружающие.       Он сейчас был похож на Штирлица, которому побухать и попеть родные песни нельзя - кругом враги, приходится притворяться злым фашистом. Но пастору Шлагу или, там, радистке Кэт он непременно подмигнет если не глазом, то хотя бы дрожью голоса, донося мысль: мы рядом, мы вас спасем, мы придем и все исправим.       Ладно. Пусть будет так.       Она поднялась. Нарочито медленно, чтобы все в зале увидели и запомнили: когда вокруг нее закручиваются страшные силы, она плюет на них по-свойски.       И - подхватила бутылку вискаря. В ней еще плескалась примерно половина. Жалко оставлять, да и самой приговорить хочется...