Потерянные

      Тихий привел всех все в ту же казармочку с заколоченным окном, где еще позавчера ночевала сама Марина.       Феденька и Петрович шли перед ним, словно он был их конвоир - а Тихий и был, чего уж там. Она же топала следом, выдерживая дистанцию: типа, я сама решила, а не подчинилась чужой воле.       Ей казалось важным, чтобы все видели и запомнили, что ей никто не указ. И пусть еще кто-то попробует вот так же яйца недоенные подкатывать!       В казарме уже ждали.       Феденьку прямо с порога схватила за нестриженую волосню суровая рука. Он пискнул - и исчез в глубине комнаты. Будто его слизнул щупальцем страшный Кракен.       Броня. Его лапищу Марина ни с чем бы не перепутала.       На душе внезапно потеплело. Так бывает, когда после долгой разлуки видишь в окне вагона знакомые домишки, старую водонапорную башню, а вот за тем поворотом, прикрытый кустами - пруд, где ты в детстве голышом плескалась.       Сладко щемящее чувство возвращения домой.       Черт возьми! Как бы она ни пыжилась, а вынуждена была признать: монолитовцы Моржа - это дом. И случилось это на удивление быстро и естественно...       Когда, вслед за Тихим, Марина вошла в комнатушку, оба-два свободовца уже протрезвели. То есть, алкоголь-то их не покинул, но нешуточный ужас в глазах придавал взглядам редкой осмысленности. Феденька сидел на табуретке, зажав ладони меж коленей. Петровича усадили по правую руку от него - на голый пол, на колени.       Они выглядели хорошей пародией на викторианский портрет какого-нибудь аристократа: молодой хозяин, а одесную - его пафосный пес. Старый такой, помятый.       - Сядь, пожалуйста. И ничего не бойся, - мягко сказал ей случившийся рядом Серп. - Нужно поговорить. Для начала с ними.       Ей очень не понравилось это «для начала». Но лучше уж такое приключение, с разговорами и взаимными обвинениями - хороший семейный скандал - чем то, что ей грозило, не вмешайся они. Или он, в смысле, Тихий.       Впрочем, вряд ли он пошел наперекор общему мнению. Как Марина заметила на собственном опыте - личная инициатива среди монолитовцев, мягко говоря, не приветствуется.       - Так, с вами, значит... - сказал свободовцам Фома, азартно потерев ладони. - Что у вас за претензии к этой даме?       - Ну, она... как это... дама же! - ответил ему Феденька и даже заулыбался, словно уловил понимание и единомыслие. Дескать, мужик мужика-то должен понять.       Фома сделал вопросительное лицо, отчего он мигом помрачнел.       - Ну, сам пойми, ты ж сталкер. Баба же, для чего еще-то? Неужто самому поебаться не хочется? - тут Феденька осекся, и в глазах его полыхнуло и понимание, и ужас, и отчаянная радость.       - Так вы реально пидоры?! - почти благоговейно прошептал он.       Петрович опустил глаза и покачал головой. Должно быть, посчитал слова своего подручного верхом идиотизма.       - Броня, дружище, отведи-ка юного жлоба в чулан, - попросил Фома, а потом продекламировал: - Пусть геем может он не быть, но пидорасом стать обязан!       - Сделаем, - пожал плечами тот и, ухватив парня за шкирку, словно щенка, выволок из комнаты. Феденька упирался и тонко скулил, слишком беспомощный в лапищах Брони, слишком тщедушный. И даже на помощь не звал, только вращал круглыми глазами, похожими на два шарика с нарисованными на них черными точками зрачков.       Марине стало смешно и, чтобы не провоцировать, она закрыла рот обеими руками. Но глаза беззвучно смеялись за нее. Прямо поверх судорожно сцепленных пальцев.       Дверь за Феденькиными подошвами, сучащими по дощатому полу, закрылась медленно и грозно, и писки его затихли в глубине станции.       - Итак, теперь к вам вопрос, уважаемый, - сказал Фома Петровичу. - Кстати, поднимитесь, тут стульчик освободился.       - На понт берешь? - сев на табурет, ощерился Петрович. - За себя чё скажешь? Ты кто по жизни, чтоб меня судить?       - Вот и вылупилось корявое рыло «Свободы» из-под дешевой хиппи-скорлупы! - картинно всплеснул руками Фома.       Здесь именно он бы распорядителем бала, и не зря.       Если бы Марине доверили выбирать максимально объективного судью из монолитовцев - она бы, ни на секунду не задумавшись, однозначно ткнула в Фому.       И то, что именно он сейчас ведет клоунадное судилище, предназначенное, скорее всего, исключительно для нее - да, это «плюсик в карму». Ее парни, значит, понимают, кто из них чем должен заниматься. Морж, конечно, принимать решения. Фома - судить. Броня - пугать. Серп - страдать. Тихий - говорить то, что необходимо, когда это действительно необходимо.       А она? Кто она в этом уравнении, корни которого уже посчитаны?       - Чего хотел-то, клоун? Не выступай, говори по сути, - спокойно сказал Петрович Фоме.       Где-то вдалеке вскрикнул Феденька - отчаянно, точно котенок, которого давят.       Марине было немного стыдно, самую малость, но этот животный взмяв живого человека согрел ей душу.       - Речь не мальчика, но мужа, - уважительно покивал Фома. - Повторяю вопрос: что у вас за претензии к здесь присутствующей Осе?       - Да нет особо претензий, - ответил Петрович, глядя в пол. - Но вы сами посудите: есть, к примеру, Гаваец. Он продает. На твоих глазах он продал двум невнятным шнырям, допустим, пулемет за сто рублей. Ты это видишь, а потом тоже хочешь пулемет, и у тебя есть сто рублей. Подваливаешь к Гавайцу, а он на тебя кодлу спускает. На Большой Земле можно было бы стукануть в Потребнадзор - громкий вышел бы скандал.       Петрович, не поднимая глаз, улыбался. Это выглядело жутко.       А вдвойне жутко было, что Марина понимала, что он имеет в виду. И, по меркам местного сообщества, он даже оказывался прав.       Где-то вдалеке запищал Феденька. Ритмично так...       - Диско, - кивая в ритм его писков, сказал Серп. И начал подщелкивать пальцами. - Не, скорее синти-поп эпохи нью вейва...       - Он у нас меломан, - шепнул Марине Тихий, словно извиняясь за Серпа.       Писки Феденьки и приглушенное шлепанье кожи по коже действительно сливались в неплохой такой ритм. Будь она диджеем, замиксовала бы...       - Take on me-ee, take me o-on... - очень музыкально запел Серп, и у него оказался чистый баритон. Прямо мед в уши, как говорила Маринина подруга Оксана, когда-то давно в сопливом отрочестве «сватая» ей диск какой-то очередной модной группы.       Видимо, эта почти оперная чистота голоса и сломала Петровича. У него, наверно, в голове все парадигмы сдвинулись, и сама ситуация показалась настолько сюрреалистичной, что его куцый мозг отказался ее анализировать.       - Короче, говорю, что сам знаю, мужики, - сдался Петрович. - Вот эта... дама... уже с полдесятку свободовцев дала. Причем, никто ее особо не принуждал - сама хотела. Свободовцы даже слух пустили: дескать, идите к нам, только у нас можно свободно поебаться с живой бабой, - он коротко натужно рассмеялся, радуясь корявому каламбуру. - Короче, та еще шалава... Из «Монолита» же сбежала. Уж там-то ее по-всякому приучили. Да вы и сами знаете: вы же из... - он замолчал, подбирая слова побезопаснее.       Видимо, не подобрал. Так и сидел, опустив глаза, минуту или две.       - То есть, если женщина, любящая секс, вдруг отказывает тебе, это ее вина? - спросил Фома.       - Ну а как еще-то? Что я, рылом не вышел? - глухо заворчал Петрович, не поднимая глаз. - Как она смеет вообще так меня унижать?..       Его монотонное ворчание было похоже на рычание готового броситься пса.       Марина сидела на том самом месте, где спала в безопасности две ночи назад. Она была пьяна, зла, а еще ей было стыдно, потому что этот недосвободовец был вообще-то прав: она и впрямь была... ну, такой.       - Нет, я понимаю, - продолжал рычать на собственные ботинки Петрович. - Вы как бы за то, что баба сама решает. Хотя в своем «Монолите» вы их особо не спрашивали.       - Тебе-то откуда знать?! - не выдержал Серп.       - Столько слухов на ровном месте не возникает, верно? - усмехнулся он, продолжая изучать свою обувь.       - Итак, Оса обидела тебя отказом, я правильно понимаю? - продолжил Фома.       Петрович закивал.       - Теперь представь ситуацию - подходит к тебе прыщавый юноша с ржавой двустволкой и требует хабар.       - Убью нахуй, - без запинки ответил Петрович. Эта программа в него была вшита жестко и бескомпромиссно.       - То есть, тем самым ты унизил бы юношу. Другие-разные тебя грабят...       - Меня никто не грабил! - вскинулся он, и глаза его вдруг полыхнули адским пламенем. - Никто! Никогда! Не грабил! Планетария!!!       Марина хихикнула, не удержалась.       - Погоди, - спросила она, давя смех. - Тебя зовут Планетарий?       Петрович, он же, оказывается, Планетарий, кивнул.       - И никто никогда тебя не грабил? - усмехнулся Серп.       - Никогда, - твердо заявил страдалец на табуретке.       - А если спросить, например, Колю Сулему с Терминала? - очень спокойно поинтересовался Фома, глядя куда-то в сторону. Кажется, его привлек жирный бражник, ползущий по беленой стене. - Два артефакта, ружье, «макар», патроны, рулончик бабла...       - Это другое, - буркнул Петрович-Планетарий. - Сам отдал. На пользу пацанам.       - И этаких вот прыщей принимает к себе «Свобода», - вздохнул Фома, разглядывая бражника.       - А что бы она потеряла, дав разок?! - вдруг воскликнул Планетарий, точно декабрист на эшафоте. - От бабы не убудет, мужику прибудет!       - Морж, может просто пристрелим? - подал голос Тихий. - Надоел. Мешок с говном.       Морж, словно индейский вождь, поднял ладонь и покачал головой.       И сам Планетарий от этого властного жеста прижух и скукожился на стуле, снова вперив взгляд в пол.       - Она же просто шмара... дырка безмозглая... с чего вообще все это?.. - тихо бормотал он.       - Она такой же человек, - подсказал ему Фома.       - Слушайте... Ну она ж сама на мужиков кидалась. Хоть сейчас, вон, пацанов приведу - подтвердят. Сам видел пару раз: сидит себе, никого не трогает, потом вдруг подкатывает к незнакомым сталкерам и сходу яйца через штаны щекотать начинает. Ни здрасьте, ни до свидания - поеби меня, солдатик, и будет тебе счастье. Вот что о ней думать? И что бы ей самой за себя не сказать, раз такая... принцесса, бля...       О, Марина могла бы. Ей было, что рассказать. Планетарий не врал. Так оно и было: подходила к свободовцам, ластилась, словно кошка в течке. И сама себя при этом ненавидела.       Монолит изуродовал ее, оставив шрамы не только на теле, но и где-то глубоко в мозгах… Марина называла их «приступами». Иного слова для состояния, когда все сознание закручивается многомерным квантовым винтом, она не придумала.       В «приступе» ее приоритетами становились дыхание, сердцебиение - и мощная трахоебля. Она хотела этого больше, чем пить, есть, спать, видеть, слышать, дышать... Это было важнее всего на свете. А если ничего не делать, пытаться «перетерпеть» - вообще-то Марина пробовала - лучше сразу застрелиться.       Но то было - в «приступе».       Понятное дело, окружающие мужики думали, что она всегда - такая. Не просто доступная, а буквально... «валькирия секса». И сложно им было поверить, что в «приступе» она - вовсе не она, а тупое животное, которое всего лишь пытается избежать мучений.       Хорошо хоть, ей не грозило залететь. Хрен его знает, с чем это было связано - может, врожденное, может - приобретенное вследствие экспериментов или радиации. Но в ее положении это был несомненный плюс. Беременность - не та проблема, которую легко решить в Зоне.       - Она не будет ничего рассказывать. Не будет подтверждать, - вдруг заявил Тихий, снова превышая свой лимит на вербальность. - Когда говорят «нет» - это «нет». Когда говорят «отвали» - это «отвали». Никаких других смыслов. Никаких, сука, «может быть»! - он так раздухарился, что вскочил с места и, замахнувшись, шагнул к Планетарию.       Тот сжался, ожидая удара, но язвительная улыбка его никуда не исчезла. Он чувствовал, что прав. Даже если это было не так. Но - он был в этом уверен!       Марина и сама встала, сжигаемая стыдом и гневом. Ей хотелось одновременно и раскроить ему лицо до незаживающей неузнаваемости, и извиняться перед всеми подряд. И, честно говоря, она не знала, что сделает.       В конце концов, в ее состоянии подобный раздрай был вполне объясним.       Да и почему ей вдруг захотелось извиниться? В чем она провинилась?       - Сели! - рявкнул Морж. - Оба!       И снова замолчал, прикинувшись индейским вождем.       Самое интересное: его команда словно пробежала тайными тропами мимо сознания прямиком в мозжечок. Марина, например, осознала, что подчинилась, только когда поняла, что снова сидит на кровати, зажав ладони меж коленей.       Тихий тоже выглядел пришибленным. Вроде только что стоял - и уже сидит, будто его шокером под копчик двинули.       - Значит, так, Телескоп-или-как-тебя… - все тем же императивным тоном, но уже гораздо тише, почти шепотом, заговорил Морж.       Голос его был похож на трещание льда под неосторожной ногой. Нечто хрупкое, ломкое - а по ту сторону ужасающая холодная бездна.       - …Ты забудешь вообще, что к этой женщине можно проявлять половой интерес. В любом виде. Ты будешь обходить ее за километр, если встретишь вне Янова. Здесь ты будешь искать максимально удаленный от нее угол станции, чтобы засесть туда и не отсвечивать. И если хоть словом, хоть жестом, хоть мыслью... Сначала о тебе узнают все и всё, даже то, чего не было, но во что поверят. Потом тебе придется жить на станции, с нами под боком. Будет неприятно, но выживешь. Ну а когда отойдешь чуть дальше ближних кустиков... Понял меня?       Под гнетом слов Моржа Планетарий сгибался и сгибался, и вот-вот должен был упасть с табурета. Но держался, сохраняя за собой какую-то стойкость, даже достойную уважения.       В дверь постучали. В ту дверь, что выходила на долговскую половину.       А через пяток секунд постучали и с другой стороны.       С долговской половины явился Броня. Он волок за собой слегка придушенного воротником и однозначно голожопого Феденьку.       - Как тебя по-настоящему зовут? - спросила у него Марина. - Позывной?       - Кепарь, - простонал тот. На мгновение замолчал, а потом начал выпрастываться словами: - Я в Зону пришел в кепке, заметной такой. Думал, крутым буду, как Брюс Уиллис. А Брюс завещал красные работяжные кепки... «Армагеддон» смотрела? - тут он снова задохнулся, подтянутый Броней за ворот, пустил сопли на грудь и закашлялся.       Кепарь. Планетарий и Кепарь. Это их ей подразумевалось возжелать по доброй воле? Серьезно? Людей с позывными Планетарий и Кепарь?!       Ей стало смешно. И немного стыдно. Возможно, это было оскорбительно, но на этот раз она и впрямь рассмеялась. Очень уж согрел сердце вид затравленного Планетария. И сущей жертвой невообразимого унижения выглядел Кепарь.       А с той стороны продолжали стучать.       - Открой, - приказал Морж Броне. - Этого брось, пусть утирается.       Брошенный Кепарь, едва почуяв свободу, скукожился в состояние эмбриона, похныкивая.       - Чем могу помочь? - спросил Броня, приоткрыв дверь и приперев створку носком тяжелого ботинка - на всякий случай, чтобы не пропихнулись, кто бы там ни был.       С той стороны оказался постовой «Долга», держащий автомат обеими руками и растерянный, точно дежурный на «ядерной кнопке», от которого зависит, случится сейчас третья мировая или нет.       А за ним клокотали трое или четверо свободовцев, требуя правосудия и подзуживая остальных воплями, что «Долг» творит беспредел.       - Парни, не знаю, что у вас за терки, но отдайте им этих хмырей, иначе войны не миновать, - торопливо сказал постовой, отпихивая свободовцев автоматом.       Броня обернулся к Моржу. Морж кивнул.       Сперва из комнаты вылетел Планетарий, неповрежденный и злой.       - Штаны подтяни, - подсказал Морж шепотом. Не Кепарю - Броне. Броня заботливо оправил хнычущего юнца - и тоже вытолкал за дверь, обмазанного соплями и мокрого от слез.       А за ним, с видом Клинта Иствуда, вышел Морж - не договариваться, но диктовать. У него это здорово получалось.       - А ты его правда… ну, того? - шепотом спросила Марина, имея в виду Кепаря.       - Чего того? - не понял Броня.       - Изнасиловал… - еще тише прошептала она и сделала страшные глаза.       За спиной кто-то фыркнул. Кажется, Фома. Услышал же, засранец!       - Шутишь, что ли? - скривился Броня, - Отшлепал просто. Легонько. Ладошкой.       И он продемонстрировал «ладошку» чуть не с лопату размером.       Марина невольно прыснула. Не потому что смешно было - скорее, от облегчения, что ее парни оказались лучше, чем она думала, и не стали прибегать к реальному насилию. Хотя, казалось бы - монолитовцам их бог велел.       А за дверью, тем временем, хором орали свободовцы, вяло отбрехивались Планетарий с Кепарем, что-де с ними все в порядке.       И вдруг Морж сказал спокойно, ровно и - властно:       - Если у ваших бойцов есть претензии, готов выслушать лично от них в присутствии минимум пяти свободовцев. А нет - так мы просто чаю попили. Ясно всем?       Повисла тишина.       - Ясно?! - рыкнул он громче.       Кажется, всем все было ясно, и вопросов не возникло - по крайней мере, сейчас.       Свободовцы разошлись, и Планетарий с Кепарем с ними. Марине было не по себе: она фактически создала клану «Свобода» двух официально заявленных мучеников, и это добром не кончится...       - Так, теперь о тебе... - сказал Морж Марине, когда они вернулись в комнату.       В уютную комнату, которую она полюбила за ненавязчивый свет пары «летучих мышей», за бугристый своенравный матрац, за надежно заколоченное окно, выходящее на юго-восток, через которое не пробивается солнце, так и норовящее врезать прямиком по сетчатке, чтобы разбудить.       В уютную комнату, которую она делила с пятью мужиками - и при этом была спокойна, как удав. Это был их дом, а дома не гадят...       Впрочем, кажется, они вообще не гадят - в том смысле, который про хреновые поступки. Хотя должны бы, поскольку монолитовцы.       - Что - обо мне? - тихо спросила Марина.       И, для пущей храбрости, отхлебнула из бутылки. Там еще оставалось - ей вполне хватит для поддержания себя в состоянии блаженного пофигизма.       Марина ждала, даже жаждала - в эту минуту - чтобы ее начали порицать, проклинать, называть негодной шлюхой или еще кем в том же духе. Плевать, она выдержит.       Монолитовцы сели, каждый на свое место. Молчаливые и мрачные, как инквизиторы. Морж опустился на табурет прямо напротив нее, сразу обозначив, кто будет главным судьей и обвинителем.       Серп хотел что-то сказать, но Морж своим фирменным жестом - воздетой ладонью, прервал его.       - Что - обо мне? Чего молчите? - не вытерпела Марина этой гнетущей тишины. - Я же к вам не лезла, как вы и хотели. Я - сама по себе. Как вы, собственно, и хотели. Я не ждала от вас ни помощи, ни возмездия. Что еще-то?       Морж тяжко вздохнул и выдал:       - Прости нас.       - Чего-о? - с пьяным прононсом вспучилась она.       - Прости нас, - повторил Морж. - Всех. И меня лично. За то, что пытался решить за всех, и решил неправильно.       - Не понимаю... - покачала головой Марина.       - А здесь и понимать нечего. Сегодня ты приняла решение, ни с кем не посоветовавшись. И оно было лучшим из всех возможных.       - Ты о чем?       - О том, что ты предупредила свободовцев. Предотвратила бой. Спасла жизни. В общем, поступила правильно...       - Но я...       - Нет, подожди. Дослушай, - Морж вздохнул, горько улыбнулся. - Я бы так не смог. Мне бы это даже в голову не пришло... Как-то я сказал, что ты делаешь нас лучше. Но я и не подозревал, насколько. Не знал, что у тебя планка хорошести настолько высока.       Он снова вздохнул.       - Я сам виноват. Не только в том, что не увидел шанса обойтись без крови. Но и в том, что испугался... Нет, не так. Неверное слово. Взревновал свою долю власти? Опять не то. Хотя и это тоже…       Моржу было тяжело говорить, но он справлялся поистине героически. Как ни крути, а он был человеком сильной воли. Особенно когда бороться нужно с самим собой.       - Короче, здесь много причин, и ни одной уважительной. Надеюсь, ты сможешь меня простить. И буду рад, если ты останешься с нами.       - То есть, мне в «Долг», что ли, вступать? - спросила Марина растерянно. Она хотела сказать другое, что-то более важное и осмысленное, но ее надежно заспиртованного мозга хватило только на этот дурацкий вопрос.       - Не обязательно. Можно просто добровольцем побыть. Полковник Шульга такие вещи приветствует...       - Ага. Долговцы... Долг - овцы, - пробормотала Марина и почти уже сказала: «ну нахер, я - спать», но вовремя поймала себя за пьяную губу.       - Свобод-овцы ничем не лучше, - это встрял Фома. Не мог не встрять, характер такой. - Долг-овцам хотя бы не врут, что у них есть значимый выбор. Им сразу говорят, что существует присяга. И ей подвержен даже Шульга. Он такой же «овец». А Локи - нет. Для него остальные - «овцы». Так кто честнее-то?       - Агитируешь за «Долг»? - усмехнулась Марина.       - Ни в коем разе, - тут же мотнул головой Фома. - В «Долге» интим между присягнувшими не приветствуется...       - А ты бы хотел?! - воскликнула она, и сама не поняла, ярость это была или радость.       - Ну а кто б не захотел после таких подробностей, - он махнул рукой куда-то за плечо, имея в виду откровения Планетария.       - Тогда держись от меня подальше, конь ебливый, - фыркнула Марина и показала ему язык.       Фома подмигнул, но заткнулся.       - Мы не то, чтобы долговцы, но ты и сама знаешь, - продолжил Морж, предпочитая не замечать этой перепалки, так похожей на флирт. - Официально - да. Но Шульга отлично понимает: мы - вроде эскадрильи «Нормандия-Неман». У нас свои правила. Ты можешь остаться с нами. Не понравится - уйдешь. В общем, тебе решать, а я устал искать слова, чтобы объяснить, насколько я виноват. Но мы все хотим, чтобы ты была с нами.       Остальные согласно закивали.       Морж вдруг улыбнулся, как хитрый подросток, решивший порадовать маму.       - А еще у нас есть двадцать литров соляры, - он с шорохом и бульканьем вытянул из-под кровати канистру. - Это значит, что мы можем запустить ПУСО часа на четыре. Поощрение от Шульги за проявленный в патруле героизм.       ПУСО?       Марина слышала об этом. Это не был тот самый Пункт Специальной Обработки, который прописан в военных уставах и учебниках по гражданской обороне. Это была душевая для железнодорожников, к которой подключили, собственно, ПУСО. Дизель-генератор, насосы, фильтровальные агрегаты, нагреватели - все потроха, что обычно ездят на трех армейских «Зилах». Шестьдесят метров к западу от главного входа, приземистое здание, настолько просевшее в грунт, что похоже на бетонную площадку, а внутрь можно попасть только через тоннель, да и то - если знать, где он начинается.       Священная Мекка для любого сталкера с Янова - ежели он, конечно, мнит себя цивилизованным человеком.       Просто добавь соляры...       - Есть еще полотенца. В вакуумной упаковке, - с каким-то ребяческим азартом воскликнул Серп, и тут же осекся, будто сморозил лишнее.       Марина посмотрела на него пристально, и ее нетрезвое сознание уловило в нем...       ...Ей припомнился мальчик из школы. Она не была первой красавицей, да и вообще «не вписывалась в формат» - угловатая в движениях, с неистребимым детским жирком по всему телу, да еще и умная в некоторых областях, вроде геометрии, истории и биологии. Короче, далеко от королевы красоты по мальчиковым понятиям.       А тот пацан - она сейчас даже не могла вспомнить его имени - так же вступался за нее, когда этого не требовалось, и тут же ретировался, краснея ушами. Пытался угостить завтраком - и без того скудным, черт возьми! - каким-то заветренным чебуреком, который ему мама сунула. И опять краснея, делал вид, что ничего и не предлагал, едва замечал, что ей это не нужно.       Он выступал против всех мальчишек и девчонок, даже если его грозились побить всем скопом. Но - угасал, едва понимал, что ее это не радует. И сидел, сгорая от стыда, где-нибудь в сторонке.       На выпускном он пригласил ее на медляк. Трижды приглашал, и только на четвертый она сдалась, искренне не понимая, зачем к ней прикопался этот смешной неуклюжий парень.       - Я люблю тебя. С шестого класса, - выпалил он, когда они мучительно потоптались друг другу по ногам под какую-то донельзя слащавую песенку.       Потом неловко чмокнул в щеку - и убежал.       А через три года на встрече выпускников она узнала, что его убили. На войне. И ее одноклассницы, хоть и делали скорбные лица, а все потешались втихаря: умер, мол, девственником...       ...Так вот, Серп сейчас выглядел точь-в-точь как тот безнадежно влюбленный мальчик.       И теперь уже пьяная Марина устыдилась и покраснела.       Пожалуй, именно эта секунда, это осознание, эта дурацкая знакомость ситуации решили дело.       - Я прощаю вас, дорогие мои долбоящеры! - она махнула рукой, словно заверяя свои слова подписью. - Я с вами. А теперь... как там с горячей водой?