Потерянные

      В душевую пришлось забираться через самую натуральную нору.       По ту сторону землистого лаза оказался небольшой зал со светло-зелеными стенами. Сверху - люминесцентные лампы, внизу - скамейки и шкафчики, а в них - деревянные чибыши, на которые можно повесить... да хотя бы трусы.       Свет включился вместе с насосами и водонагревателями. Несколько ламп щелкали и мигали, создавая ощущение тусклой казенности. Но большинство, несмотря на почтенный возраст, работали исправно.       Марина какое-то время разглядывала потолок, размышляя, почему никто до сих пор не запитал саму станцию? Всего пара не самых дорогих артефактов могла бы обеспечить весь Янов круглосуточным освещением.       Возможно, кто-то даже выдвигал такую мысль. Но наверняка остальные заявили что-нибудь в духе: «тебе надо, ты и делай». И заглохла идея, так и не родившись.       - Не залипай, - посоветовал вернувшийся с обхода Серп.       А Тихий кивнул Моржу: все в порядке, мол.       Они только что проверили душевую на предмет чьих-нибудь гнездовий, народившихся аномалий и прочих неожиданностей.       Марина встряхнулась, глянула под ноги и… снова зависла.       Пол был выложен давно забытым здесь кафелем!       Вернее, не сам кафель забыт, а его чистота.       Как она помнила, ему достаточно воды: опрокинь пару-тройку ведер, и плитка снова засверкает. Сама чистота, выраженная материально.       Она разулась, в первую очередь. Захотелось даже срезать шнурки, лишь бы побыстрее освободить ноги.       Параллельно с ней раздевались и монолитовцы - хотя Марина уже не знала, какое знамя на них навесить. Может, «моржовцы»?       Настоящие долговцы были не лучше Планетария и Кепаря. Просто их держал Устав. Закон...       ...Но этим пятерым было плевать на эфемерный Закон - они пытались жить по своей совести.       Марина заняла крайний шкафчик, убрала под лавку берцы, скинула разгрузку, расстегнула куртку.       А в это время прямо перед ней...       …Фома потянул с себя футболку, демонстрируя при этом то, чего не следовало видеть ни одной девушке в мире: рельефный пресс, перекаты тугих жгутов мышц на плечах, «грудак», похожий на два листа брони, вшитых под кожу.       ...Боже, избави ее от этого зрелища!       ...По Моржу было сразу видно - не мальчик, но муж. Вот есть юношеский стандарт: тонкий, звонкий. Морж был другим - крепким, матерым, зрелым. И нигде не обвисшим - даже намека на возрастное брюхо нет, хотя ему явно за сорок...       ...Броня ворочался у своего шкафчика, точно динозавр. Ноги-колонны. Руки-кувалды. Тяжеловесный торс. Господи, он был настолько мощным, что сознание отказывалось искать аналогии.       А сама она... некрасивая, убогая - какого хрена ее вообще хоть кто-то хочет?       Марина стянула с себя штаны. Большие, просторные, почетные в Зоне штаны с обилием карманов и цвета любого болота, что на пути встречается.       Под ними скрывались объемистые трусы, которых она стеснялась, как отца-маньяка.       Нет, они не были застиранными или дырявыми, не танга, не стринги - нет таких идиоток, чтоб по Зоне в стрингах бегать - обычные слипы, мать их, персиковые, «с котиками».       А под ними скрывалась мясистая попа. А ниже - бедра, которые «слипаются», если пятки сдвинуть. И эти бедра, вместе с тугими лодыжками, можно было какой-нибудь свинье пересадить - в качестве компенсации всему свиному роду за вырезанные митральные клапаны.       Она скомкала трусы в кулаке - сменных-то не было - все осталось под экскаватором бог знает где.       За кафельной стенкой зашипел душ.       Выходить из-за дверки оказалось неожиданно страшно. Она могла бы еще очень долго сидеть в раздевалке, и на нее солярки бы не хватило, но упустить из-за дурацких комплексов шанс по-человечески вымыться это верх идиотизма.       В душевой было громко. Вода хлестала, выбивая струями пар.       Марина вошла, целомудренно прикрывая грудь. Хотя было бы что прикрывать.       Ей всегда казалось, что она - полная некондиция. Что-то вроде хоббита-трансвестита - ни сисек, ни ног от ушей, ни тонкой талии. С чего ее вообще прозвали Осой? Осиного у нее разве что жало, то бишь, карабин, лежащий в запертом ящике при входе на станцию.       - Не парься. Ты замечательная, - вдруг шепнул ей Тихий, проходя мимо.       Сам он выглядел этаким сушеным панком - гибким, жилистым на фоне остальных.       И - чего не отнять у ее монолитовцев - у всех были задницы, как в сталинские времена из бронзы отлитые. То есть - идеальные.       Ох, как бы Марина хотела себе суперспособность: трезветь по щелчку пальцев!       Потому что иначе эта помывка добром не кончится.       Она спряталась в свободную душевую кабинку и попыталась успокоиться.       Но вокруг, как породистые кони в стойлах фыркали и брызгались... Господи, за что ей это?!       Вода струилась из тронутых ржавчиной леек на волосы - черные, как гудрон, светлые, как первый луч солнца на ковыле, золотистые, как... да, золото, намытое в здешней радиоактивной реке. И - скатывалась дальше, по мощным шеям, на грудь и ниже, ниже…       Вскидывались руки: граненые предплечья, украшенные бугристыми следами ожогов и шитых ран. Рельефные бока, расчирканные шрамами, точно на них хотели что-то важное записать. Капли скатывались по коже, не задерживаясь, а пальцы перебирали струи, как струны арфы.       Марина даже слышала эту мелодию.       Справа от нее, резной, как античный бог, плескался Фома. Вот кого бы она не хотела видеть еще суток двое. А, может, трое. А может, вообще никогда.       Едва заметив Маринин взгляд, он подмигнул.       А руки его, взявшиеся намыливать волосы... Эти пальцы, твердые, сильные и при этом ловкие, будто ножки паука, плетущего паутину - ей вдруг представилось, ЧТО он может сделать с ней этими руками, достойными музыкального виртуоза.       А он еще и подмигивал, сволочь!       «Сыграй на мне, как на гитаре!» - подумала Марина, и ей тут же стало смешно. Это был нервный смех, глупый и беспочвенный. Защитная реакция.       Она хотела бы не хотеть их, но получалось хреново.       Горячие струи стекали по ней, смывая усталость, напряжение и даже - черт возьми! - вискарь из мозгов.       Марина держала глаза закрытыми, но четко представляла себе, что происходит вокруг. Она слышала, как мыло скользит по груди Фомы, оставляя пенный след. Слышала, как Броня неловко трет мочалкой меж натруженных, точно у быка, бедер - и его пыхтение да фырканье просто от смущения. Не будь здесь Марины, никто бы его не услышал.       Время от времени она опускала глаза и смотрела на себя.       Поначалу ей было стыдно: бледная моль со статями доярки, но без сисек. И впрямь: ей бы радоваться, что Планетарий и Кепарь сочли ее привлекательной.       Но напротив, ничуть не смущаясь, плескался под душем Серп. Ему было откровенно по кайфу показывать ей себя а, главное, видеть ее в ответ. Настолько откровенно и настолько по кайфу, что Марина отвернулась к стене: Серпа постигла могучая эрекция...       ...Ее подруга - там, на Большой Земле - называла такую эрекцию «пламенной». Она писала стихи и фанатела от Блока.       ...Марина была человеком попроще, поэтому банально смутилась. Хотя и понимала, что теперь взору Серпа стали доступны сливочные полукружия ее ягодиц.       Но она не переставала оглядывать себя, насколько возможно. И, хотя ей никто ничего не говорил, Марина уже сама понимала, что ее могут хотеть не просто за наличие вагины, или за то, что порой она сама готова броситься на любого мудозвона. Нет, здесь нечто иное, чего в ее жизни пока еще не случалось.       Или - случалось, но пронеслось незамеченным.       Словом, она глядела, как катятся по коже капли воды, ощущала спиной жаркое желание Серпа - и приходила к выводу, что тоже может быть красивой. Даже не может - уже!       Кожа цвета томленых сливок, слегка тронутая веснушками - самую малость, в качестве визуальной приправы. Сильные плечи. Грудь, маленькая, но крепкая - и под ней тоже мышцы, игриво приподнимающие все, что нужно приподнимать.       А там, где... куда... в общем - там - очень эстетичный треугольник-просвет между сомкнутыми бедрами и лобком.       Она знала: шириной ровно в ее ладонь. А три самых длинных пальца ложатся как раз, куда нужно - точно антикварный револьвер в бархатный футляр.       Одним словом, кто бы и когда ни считал ее страшненькой, рыхлой и толстой - да пошли они все!       Она была пьяна, она стояла в одной душевой с отборными мужиками, которых только на обложки в журналы снимать. И понимала, что по-настоящему красива. А еще счастлива, кажется.       - Парни, мы вообще-то ведем себя по-хамски, - сказал вдруг Морж. - С нами дама! Прикрылись - и на выход! Воду закрыть!       Остальные посмотрели на него с ленивым удивлением: чего, мол? какая дама?       Для пущей убедительности Морж указал пальцем на Марину и сделал страшные глаза. Как у козодоя под светом фонарика.       Тихий, Броня и даже Фома нехотя закрыли краны и зашлепали босыми ногами на выход. Один только Серп остался и смотрел на происходящее взглядом философа.       - Мужики! - крикнула им Марина. - Марш обратно: что я, хуев не видала?       Все замерли, глядя на нее с некоторым даже испугом. А за ними Морж - голый и властный. Словно индус, гонящий перед собой стайку обезьян.       Она едва не расхохоталась, но опять прикусила губу.       Ее монолитовцы были настолько непосредственными, что смеяться хотелось все чаще. В то же время, смеяться над голым мужиком - над пятью голыми мужиками! - когда ей захочется самоубиться, найдет способ попроще.       - Простите, членов, - едва сдерживая смех, сказала она. - Без обид, парни. Вы клевые. И мне нравится, когда вы рядом.       «Обезьянки» прямо-таки расправились. Заулыбались. Пошлепали обратно.       А Морж, возвращаясь в свою кабинку, глянул на нее и, будто извиняясь, пожал плечами: перестарался, мол, бывает.       После, в раздевалке, вытираясь хрустящим от свежести полотенцем, Марина осознала, что надеть-то ей нечего! Все ее бельишко, скудное, но лелеемое, зарыто под экскаватором. А единственные трусы, которые она мяла в кулаке, сейчас, вероятно, валяются среди человеческого сала и грязи на полу душевой.       К ней, растерянной и озадаченной, подошел Тихий. Молча сунул синие бязевые труселя, из тех, что «колени греют» - явно из каких-то военных запасов времен СССР. И отошел, как бы не при делах.       - Спасибо, - промямлила она ему в спину.       А потом залезла в эти самые труселя, точно космонавт в скафандр.       Они были огромные, рассчитанные на самых больших солдат погибшей «империи зла», но резинка на поясе помогала им - в смысле, трусам, а не солдатам - не падать вниз.       В раздевалке были и зеркала.       И Марина в «Синих Безразмерных Трусах конструкции Калашникова, Грабина и Королёва, за подписью Сталина…» выглядела замечательно! Черт возьми, никогда в жизни она так не нравилась самой себе!       Два дня назад она была какой-то приморенной затравленной мышью, которая хотела лишь одного: чтобы ее оставили в покое.       А теперь с той стороны зеркала на нее глядели немного пьяные, но яркие синие глаза. Смелые, радостные. И зовущие - не в смысле «я вся ваша!», а словно у Алисы Селезневой - зовущие куда-то вперед, к достижениям, к переворачиванию мира с ног на голову, к... блин, да к революции, в конце концов! Прямо как тот самый Че на исторической фотке.       И - капризно изогнутые губы? Нет, не капризно. Это - воля и готовность рискнуть. И мягкие скулы, которые обычно трактуют как беззащитность. А они не про мягкость. Они про доброту. Глубокую, мудрую. Наверное. Она же спасла сегодня энное количество людей, приняв может и не самое верное, но доброе решение!       И русая челка, лезущая в глаза и еще утром казавшаяся дурацкой, теперь выглядела этакой кокардой-эмблемой, обозначающей ее собственную, хорошую армию, состоящую из нее самой - и, время от времени - из пяти самых, пожалуй, опасных людей в Зоне.       На мгновение ей показалось, что это они завели ее, будто кота: чтобы было кого за пухлые щечки потерзать и впустить пальцы в простор, называемый «пузиком». А она в благодарность за это требовала бы еды громким мявом.       Но - лишь на мгновение. Марина не превратилась в кошечку на содержании. Она была полезна, хотя бы тем, что отменный стрелок, каких еще поискать, даже в том же «Монолите».       Монолитовцы же просто люди, она это знала. Единственное отличие: эти люди намертво спаяны иерархией и мутной идеей, которую сами объяснить не в состоянии. Но благодаря этой идее, они - бойцы до самой смерти, этакие «новые спартанцы».       Впрочем, насколько Марина помнила - даже по монолитовским меркам ее парни - почти супермены. Как Монолит вообще позволил им уйти?!       На мгновение в голове ее электрической искрой прощелкнулась яркая мысль: а может, он хотел самоубиться, и выпустил наружу команду эвтаназии?       Да не, не может быть.       Мысль мелькнула, и тут же забылась, когда Броня швырнул ей трепещущую на сквозняке майку - майка напала на нее, точно белесая летучая мышь, и накрыла лицо.       Марина натянула ее на себя. Содрогнулась от ощущения прилипшей к мокрой коже ткани и с грустью вспомнила те три топа, что остались... ну, где остались, в общем. Она за ними обязательно вернется, и это будет ее личный квест.       А вот майка от тех же модельеров, что и трусы, блин... она оказалась не то, чтобы прозрачной, но мокрые и вечно твердые соски бодали ткань, как баллистические ракеты шахтного базирования, готовые вырваться на волю и немного поубивать человечество.       Такая вот майка. И Марина ее стеснялась. Вернее, даже не майки, а собственных мыслей. Пока еще невнятное, недооформленное желание кружило на границе сознания, как аура приближающейся мигрени.       Она вдруг осознала - грядет очередной «приступ».       Вот черт!       - Сопли не жуй там, - внезапно рявкнул Морж. - Выходим вместе-сразу. Придется привыкнуть. У нас нет мальчиков-девочек. У нас - бойцы и не-бойцы. Пока что ты боец...       Марина четко поняла его намек насчет «пока что».       Собралась - то есть, напялила на себя комбез в темпе вальса.       А зашнуровав ботинки, глянула на Моржа вопросительно: а как же, типа, ваша стыдливость-по-команде, когда вы послушной вереницей из душевой сбегали, поняв вдруг, что она немного не того пола?       Морж в ответ сказал ровно два слова, которые объясняли все:       - Мы учимся.       Этого признания было достаточно. Тем более, вряд ли хоть кто-то в Зоне слышал подобное от монолитовцев.       Так что она ощутила себя - первой! Словно одним своим согласием составить с ними единый коллектив разом лишила их всех некой ментальной девственности.       Они учатся - быть не монолитовцами, но людьми. И у них получается!       Марина буквально-таки вытатуировала в сознании: «Сказать при случае, что они гораздо больше люди, чем все, кто обитают на этой станции, и не их вина, что остальные числят их уродами».       У нее получится. Она сама еще два дня назад была такой же.       В дверь ПУСО вдруг что-то ударило. Гулко, будто бетонным блоком кинули.       - Опаньки, - флегматично произнес Тихий и намотал на руку ремень так, что пряжка осталась болтаться снаружи.       Все оружие осталось на станции, в ящиках «под роспись».       Серп, стрельнув глазами по сторонам, тут же схватил с пожарного щита топор.       Фома пожал плечами и взял багор.       Броня нацелился было оторвать дверцу от шкафчика, но подумав, решил не вандалить и вооружился конусообразным ведром для песка. Ничего более убойного на щите не осталось.       А за дверью рычала и скребла когтями какая-то тварь.       - Выходим и мочим, - коротко приказал Морж.       Марине стало страшно. Вроде как она была не просто балластом, но из оружия у нее... блять, мочалка! Мокрая, мохнатая и абсолютно не смертельная. А еще недошнурованный ботинок, тяжелый и твердый, который можно использовать как кистень. Если стянуть с ноги и намотать шнурки на руку.       И пока она думала, вооруженная мочалкой, Морж дернул на себя дверь...       В раздевалку ввалилась туша химеры. Узнаваемая, даже если головы не считать: иных монстров подобных габаритов и статей Зона пока еще не рождала.       - Нам пиздец, - констатировал Серп.       А Броня, не заморачиваясь, принялся охаживать монстра ведром - прицельно так - по одной голове, по другой, по одной, по другой...       - Хорошо получается, - опустив багор, сказал Фома. - Продолжай, пока не добудешь мозг.       - Она дохлая, - подсказал Тихий.       - Хорошее замечание, своевременное, - согласился Серп, и было не очень понятно, шутит он или говорит серьезно.       Марина уже поняла: бояться нечего. Но, даже зная, что это нелепо, дважды стеганула мочалкой труп мутанта - не столько ради подурачиться, сколько в отместку за испуг.       А потом, потеснив тушу дверью, в раздевалку протиснулся человек. Чем-то похожий на Серпа - если бы ему пересадили голову от стереотипного супергероя.       - Что ж вы мышей-то не ловите? - раздраженно сказал незнакомец.       Впрочем, Марина не раз видела его на Янове и знала, кто он такой.       - Это - мышь? - поддела она, ткнув мочалкой в труп химеры.       - Смешно, - скривился Бродяга.       А когда она попыталась сказать что-то ответно-едкое...       - Молчать. Сидеть. Сохнуть, - не повышая голоса, крайне авторитетно приказал он.       Марина замолчала, села на лавочку и стала старательно ждать, когда высохнут волосы. И только потом поняла, что вообще-то не собиралась делать ни того, ни другого, ни третьего. Тело исполнило приказ, не спросив ее саму.       «Монолит... - с какой-то даже нежностью подумала она. - Как ни крутись, а дотянется...»       Все остальные тоже уже сидели, и даже Фома, обычно не лезущий за словом в карман, как-то притих и потускнел.       Морж и тот замер, ожидая не то приказов, не то осуждения. Любой судьбы.       Бродяга влез в раздевалку, заляпанный кровью и монументальный, как статуя Свободы.       А за его плечом в дверном проеме появилось небритое улыбчивое лицо. И как бы Марина ни старалась, она не могла его ни с кем сравнить. Это был Дегтярев - легендарный распиздяй с нечеловеческим запасом удачи.       - Бродяга, охолони, - посоветовал он, пробегаясь по всей нелепой мизансцене любопытным взглядом.       - Они расслабились, - уже не так уверенно сказал Бродяга, не переставая угнетать «моржовцев» одним своим суровым видом.       В конце концов, он был их реальным Старшим братом, и Марина - какая ирония судьбы! - прекрасно знала, что такое Старший для монолитовцев. Первый после Бога - пожалуй, наиболее точное определение.       - Юпитер, бля! Ты сердишься, а значит, ты не прав, - Дегтярев протиснулся следом, подошел к нему и легонько хлопнул по плечу.       - Да, точно, - глухо согласился Бродяга, и могутные плечи его, увешанные бронепластинами, чуть поникли, расслабившись. - Ладно, мужики, проехали для ясности.       - Ага, - согласились все хором.       А Марина все сидела на лавочке, послушно сушила волосы усилием воли - и как-то отстраненно офигевала от происходящего.