Потерянные

      Вскоре вся честная компания перебралась в их комнатку-казарму на Янове. Чинно пили чай, болтали ни о чем, и это было как-то очень...       Марина назвала бы это милым. Словно собралась большая семья. В смысле, не просто люди, связанные общностью участков ДНК, а общим прошлым. У такой семьи есть, например, эксцентричная тетушка, которая рисует картины в духе Пиросмани и готовит отвратительную солянку, искренне считая, что жареная селедка и отварная свинина круто сочетаются в одном бульоне. Есть непутевый племянник - веселый алкаш и позор на отцовы седины. Есть троюродная сестра - затворница и кошатница. Есть куча историй и одним им понятных фразочек, намеков, приколов. Семья - и этим все сказано.       Сама же она была среди них кем-то вроде молодой жены троюродного деверя двоюродной тетки. Номинально своя, но - за пределами тесного семейного круга.       Примерно в том же статусе пребывал и Дегтярев. И хотя он был гораздо более авторитетным - буквально с противоположного полюса значимости - а все равно «пришлым».       Так что в чем-то он становился ей своим. По крайней мере, товарищем по несчастью.       Они оба растянулись на койках, молчали, слушали. Время от времени обменивались взглядами, невольно так. Любопытство, взаимное сочувствие - что-то заставляло их поддерживать визуальную связь.       А Бродяга все болтал со своими. О какой-то сущей ерунде: о том, каков на вкус чай; о гадком характере профессора Германа; о подозрительной активности крыс-мутантов под окнами свободовской половины станции; и даже о погоде!       И было ясно, что им пофиг, о чем трындеть. Важен сам факт общения. Совместные колебания воздуха, ощущение близости.       Им явно не хватало друг друга.       Марине вспомнилась одна древняя мудрость: с друзьями можно даже не смотреть друг на друга, и счастье возникает от того, что окружен людьми, с которыми тебе хорошо. За точность цитаты она не ручалась, но смысл, кажется, такой.       Видимо, у монолитовцев меж собой было именно то чувство, к пониманию которого и она, и Дегтярев - даже если он был парнем их верховного парня… Ну, ходили такие слухи. А уж она-то наверняка знала, что в «Монолите» всем плевать, кто и с кем реализует свою ориентацию - хоть козу еби, если на то Воля Монолита, а согласия ебомого там никогда не спрашивали... - вряд ли когда приблизятся.       И, возможно, это было именно то, что пока еще держало этих парней в ранге человеков.       Большинство сталкеров человечность теряли. Потому что, на самом деле, сталкеры - гребанные неудачники, которым на Большой Земле места нет. Они не могут жить среди нормальных людей, среди торговых центров, кинотеатров, кафешек, а главное - в тесной клетке правил, которые еще и меняются если не ежедневно, то, во всяком случае, ежемесячно.       Новая мода, новый закон, новое поколение - и ты уже устарел. И в один прекрасный момент понимаешь: пора бежать с этой планеты, которая обгоняет собственное вращение и вот-вот превратится в ад.       Для таких людей Зона становилась чуть меньшим адом, нежели Большая Земля. Чистилищем или вроде того. Вот они и бежали туда, где время остановилось и можно все, что не запрещено. В Зоне пока еще ни одна сила не смогла ничего запретить. Дикий Запад и местечковые правила, которые всегда можно поставить под сомнение. Но подавляющее большинство сталкеров, что рвались к абсолютной свободе, не умели этой свободой пользоваться и превращались в животных.       А эти, пройдя «Монолит», умудрились остаться людьми. Причем, образцовыми такими.       Марина полагала, что их удержала в человечности именно эта... даже не дружба, а нечто большее, чему и названия не придумано.       И поэтому они с Дегтяревым чувствовали себя сиротками на общем празднике жизни - потому что никогда не состояли в «Монолите», а значит, никогда не влиться им в эту почти насекомью общность.       Потом в «летучих мышах» кончился керосин. И пока фонари еще теплились, на потолке перед глазами Марины угасал свет.       От странных мыслей начала болеть голова, и ей очень хотелось недоступной в Зоне роскоши - лечь спать, и, чтобы пока сама не проснется, никто бы не дергал. Не устраивал стробоскоп безжалостного света, не грохотал даже пистолетом за окном - таким уютным и надежным, что солнце через эту линию обороны - едва-едва, а вот сейчас - яркие звезды сквозь щели меж досками и стальными листами.       В общем, ей хотелось заснуть, но она не могла. Всем остальным тоже хотелось, чтобы она заснула, но они это деликатно не афишировали.       Свои головные боли Марина четко определила: бухло закончилось. Причем, настолько, что и спать не получится: еще хотя бы «сонную дозу», раз уж она так уклюкалась.       И в момент ее алкогольного кризиса, когда погасли лампы, когда стало не стыдно, и Марина потихоньку стянула с себя надоевший комбез, оставшись в своем новом безразмерном исподнем, которое запросто сошло за пижаму.       Темнота решает многое, если не все...       В этот самый момент вдруг послышался на-два-часа-полдень-по-вертикали голос Дегтярева.       - Итак, парни… и девчата, конечно же… предлагаю поиграть, - торжественно произнес он. - Пускаю по кругу бутылку вискаря. Передача - «правда или действие». Подхватили? Тихий, правда или действие?       - Правда, - ответил тот, и в темноте комнаты, где самое то рассказывать пионерские страшилки про разноцветные руки, глаза, простыни и гробики на колесиках, послышалось ужасающее бульканье стекающей в глотку жидкости.       - Ты голубой? - едва Дегтярев задал этот вопрос, как тут же получил весомый тычок в бок - здесь большого ума не надо: Бродяга сунул под дых.       - Нет, - невозмутимо ответил Тихий.       - Соврал-вышел! Беги за штрафными санкциями к Гавайцу! - приказал Дегтярев, при этом никто не возмутился.       А Тихий - тихо пошел за «догоном».       Значит, он голубой? В смысле, гей? В смысле, для нее не новость, но зачем?!       Сукин сын этот Дегтярев...       В темноте он протянул Марине бутыль - именно ей, ибо Тихий «вышел», проигравши, и теперь ее очередь.       «И молодец, что вышел, целее будешь», - подумала она. - «Хорошему человеку такие игры противопоказаны».       Однако бутыль взяла и, не пролив ни капли, щедро заглотнула из горла.       А потом выбрала правду.       - Клан «Монолит», - очень четко проговорил Дегтярев. - Ты ненавидишь его?       Марина снова отхлебнула и ответила «Да». А потом передала бутылку Серпу, лежащему на соседней койке.       Серп очень долго думал, прежде чем принять квадратнобокую эстафету.       Наконец, взял.       - Правда, - глухо сказал он из темноты.       - Кто я для вас? - не вытерпела Марина. Она готовила этот вопрос стратегически, чтобы круга через три-четыре получить пусть нетрезвый, но максимально честный ответ, причем, от всех.       А тут - само вывалилось.       - За всех не скажу. За себя только, - в паре метров от нее тягучая жидкость преодолевала гортань с мучительными звуками: Серп не хотел пить, но - правила, черт возьми!       - Ты для меня... - тут он замолк. Надолго. И даже их дружный монолитовский междусобойчик не помог.       Серп справлялся с вопросом сам.       - Лично я хотел бы сделать для тебя идеальный мир, - глухо и монотонно признался он, наконец. - Взять - и вылепить, как скульптор. И чтобы тебе в нем было хорошо. Чтобы птички и белочки, молочные реки и... ну, все, как полагается. А я, убедившись, что ты счастлива, пошел бы дальше.       - А если мне нравится бегать и стрелять? - не выдержала Марина.       - Молчи, - коротко приказал Дегтярев. - Нарушаешь правила. Он ответил.       Дальше бутылка перекочевала к Броне, и тот выбрал действие.       - Глупый выбор, - прокомментировал Серп. - На будущее: всегда выбирай правду, чтобы съехать на действие. Но раз уж так... прямо сейчас иди и принеси сюда карту Зоны из кабинета Шульги.       - Не вопрос, - пробасил тот и ушел за дверь.       А пока его не было, Дегтярев заметил:       - Тихий отпал, ибо соврал. Броня - беспредельщик. Мудрое решение: играть впятером, остальные - зрители. Но если кто-то еще захочет присоединиться - гнать не станем. Так как?       Все ожидали слов Бродяги.       Но тот, оказывается, беспробудно дрых.       - Талантище! - восхитилась Марина. Ей еще пока не встречался человек, способный так безмятежно спать, когда вокруг аж воздух звенит от напряжения.       - Мне похер, - проворчал Фома с верхней полки. - Я чистый, я сытый, я хочу спать. Играйте шепотом, пьянчуги.       И уже через десяток секунд забормотал что-то себе под нос. По отдельным словам Марина поняла, что по ту сторону реальности он уже завел беседу с какой-то тварью, но разговор не заладился, и собеседник вот-вот отправит потустороннего Фому в глубокий нокаут - разбудит, наверное.       В итоге они остались вчетвером - Марина, Серп, Морж и Дегтярев.       Когда вдруг…       - Сделал, - выдохнул Броня, эпохально ввалившись в комнату с огромной доской, на которой была расшпилена карта с пометкой «секретно».       Следом прозвучал очень осторожный стук в дверь.       Открыл Дегтярев.       - Вы у нас секретную карту уволокли, - с обидой в голосе сказал бронированный долговец.       - Для сохранности, - коротко и веско ответил Дегтярев. - Не мы, так свободовцы бы взяли.       - Отдайте, - пробасил долговец сквозь бронешлем. - Пожалуйста...       И в этом «пожалуйста» звучала вся тоска всех расстрелов на рассвете, что случились с момента изобретения аркебузы.       На верхней койке расхохотался Фома, а Броня, даже в темноте пахнущий крайним смущением, без лишних слов вынес карту. А отдав, запер дверь на скрежещущий засов.       - Все, я спать, - буркнул он.       Плюхнулся на койку, и в какой-то момент показалось, что панцирная сетка не выдержит - разойдется на кудрявые стальные лоскуты.       Ан нет - выдержала!       - Я тоже, - зайдя через укромную вторую дверь, сказал Тихий, с порога вручив бутыль Дегтяреву, как распорядителю мероприятия. Неслышно просочился на свое место и затих.       А Фома вдруг воскрес.       - Не думал, что Броня настолько беспринципен, - пробормотал он и принюхался: - О как? Теперь по кругу «Талмор Дью»? Какая роскошь в наших пенатах. Не могу пропустить.       Он тяжко вздохнул.       - Я в круге...       Наступила тишина и темнота. Тишина, конечно, относительная. В три горла храпели Бродяга, Тихий и Броня. Морж сидел, привалившись к стене, и, похоже, дремал. Фома лежал на верхней койке, и скрипел. Скрипел, разумеется, пружинной сеткой, но Марине отчего-то представлялось, что зубами: когда еще до него вискарь дойдет?       А бутылка в качестве эстафетной палочки была у Дегтярева.       А он сидел в самой темной темноте комнаты, и его можно было триангулировать только по томному бульканью. Сам он не пил, но назойливо искушал остальных - словно комар, заряженный наркотой: укушу, мол, и при этом обоим участникам процесса стыдно и приятно.       Наконец, из кромешного угла, где предполагался Дегтярев, исторглась мужественная и очень какая-то телескопическая рука и прицельно водрузила эстафетную палочку, в смысле, бутылку, прямиком Марине на грудь, имея в виду задавать неудобные вопросы или же ставить в еще более неудобные ситуации.       - Правда или действие? - вкрадчиво спросил Дегтярев. Кажется, при этом он потирал свои раскладные руки, но это не точно.       - Правда, конечно! - фыркнула Марина, потому что знала, что после вопроса можно выбрать «действие», а по этой части она считала себя, ну... незамутненной. А вот назад отыграть уже не получится.       - Тогда вопрос: как ты выбралась из монолитовского «Вивария»?       Она почувствовала, как в комнатке резко уплотнился воздух, и стало трудно дышать. Не то чтобы вопрос был ей неприятен - то есть, да, был. Но дело не в этом. Просто Марина ощущала в нем какой-то подвох, недобрую волю, что ли...       Ну и похрен! Она махнула вискаря из горла, и даже не закашлялась. Хотя, признаться, столь насыщенное пойло, да еще крепче обычной водки, уже плохо лезло в пищевод, норовя взбрыкнуть.       - А вам не кажется, мсье, что это становится похоже на целевой такой допрос? - расхрабрившись, спросила она.       - Не по пра-авилам, - с наигранной обидой провыл из своей кромешности Дегтярев. Но у Марины хватило воображения - или, чем черт не шутит, телепатии - чтобы представить, как у него хищно сузились глаза.       - Вопрос вне игры. Как тебя по имени?       - Если вне, то могу не отвечать, - хитро разулыбился Дегтярев, изогнув своей троллиной гримасой всю комнатную темноту.       - Сергей он, - подсказал сбоку Серп. - Местами даже Александрович.       - Ребята, вы игру разваливаете! - темнота под управлением Дегтярева провисла по стенам показной обидой. Обидкой такой, обидонькой даже. И на какую-то секунда Марина поверила, что ему и правда хочется поиграть в эту самую «правдодействию», потому что иначе у него, может, и с людьми не получается сходиться.       - Ладно, Сергей Александрович, - сказала Марина. - Слушай...       В «Виварии», в той самой клетке, когда от непрестанного скальпельного света, прозрачности, запертости и соседства с кучей людских трагедий сначала начинаешь бродить душой, будто давленная ягода в бутыли, потом пузыриться гневом и бросаться на стены, а затем успокаиваешься, и все это брожение в итоге качественно глохнет, превращаясь в нечто новое...       ...Монолитовцы это чувствуют. И тогда они открывают клетку, как опытный винодел вовремя вынимает молодое вино для дальнейшего созревания. Или как дозревшее из погребка - в качестве подарка.       И, видимо, кто-то там решил, что она уже дозрела, когда в соседней клетке очередная Жертва Жертвовна Жертвовская, пятнадцати лет от роду, с целеустремленностью лемминга пережевала собственные запястья.       А Марина смотрела на это - и ей было скучно. Она даже не пыталась отговорить. Какой смысл? В чем вообще смысл всего? Есть сила, ты ей подчиняешься. Если ты сильнее этой силы - подчиняешь ее себе. Первичный бульон, как он есть.       А ежели не нравится - сбеги. Убей себя.       Та измученная девчонка вообще-то молодец: у Марины не хватило воли так самоубиться.       Но она была дура, и искренне верила, что жить и сохранять рассудок - важнее всего. А прыгать под пресс в надежде, что твоя смерть его переубедит - верх идиотизма. Он же просто машина, ему плевать на твой внутренний мир - и все, что гибнет с тобой, раздавленное.       Если бы она только знала…       В общем, Марина ничего не сказала, когда та девчонка отжевала себе левую кисть почти до полной ампутации. И ничего особенного не подумала: и не такое видела.       А в соседних клетках выли и причитали клуши, дамы постарше подбадривали: дескать, повтори подвиг героев-пионеров, покажи супостатам.       Идиотки... Супостаты и так видят. И после дурацкого броска на несуществующую амбразуру просто уберут труп и прополощут клетку из шланга.       В тот день Марина спокойно легла спать, и сны ее даже были приятными: что-то там про жаркое лето и спелую вишню.       А поутру ее вытащили из клетки. Провели по длинному коридору, колышущемуся от воплей и стонов. Омыли - в душевой кабинке, не просто шлангом! То есть, дали кусок мыла и нечто мохнатое, что можно использовать как мочалку, а потом пустили воду из лейки под самым потолком.       При этом даже не торопили!       И ей бы обрадоваться, но Марина уже не умела радоваться. И горевать тоже. Поэтому просто смыла с себя грязь, заодно слегка размялась - так уж физиология требует, не зря же люди по утрам потягиваются.       И - вышла.       Что-то она сказала такое... «я готова», кажется. И в этой фразе была самая настоящая готовность к чему угодно. Ей на самом деле было глубоко похер, что с ней будет дальше. Она просто жила - и это хорошо. Перестанет жить - ну, рано или поздно все это делают.       - Одевайся, - сопровождающий монолитовец указал на аккуратную стопку одежды. Бесполое белье «в облипочку», длинная, как платье тельняшка, носки - плотные, но «дышащие» - «полартек» или что-то еще из новомодного...       И ботинки. Прочные такие, скрипучие берцы, на размер больше, чем нужно.       На мгновение стало смешно. Ну не то, чтобы смешно, скорее - забавно.       - А оружие полагается? - спросила Марина, сделав невинное лицо.       - Нет, - даже не улыбнувшись, ответил конвоир.       Как оказалось, ее выдали в качестве поощрения разведгруппе «Монолита».       Закопченные, проткнутые насквозь ветром и радиацией, изрезанные ножами, зубами и болотной осокой, ужаленные огнем, пулями и кислотой, ее новые хозяева казались героями Джека Лондона. Или Марине хотелось так думать.       На самом деле, они были такими же мудилами, как и подавляющее большинство мужиков на ее пути. По крайней мере, так она вначале считала.       В принципе, когда тебя выдают кому-то в качестве поощрения, по умолчанию подразумевается, что ты - вещь, и своего мнения у тебя быть не может.       Марина как раз дозрела до такого состояния. Поэтому особо и не выпендривалась.       Вообще, если провести с монолитовцами хотя бы сутки и умудриться при этом не сдохнуть, судить их людскими мерками становится сложно. Они выглядят, как люди, но людьми уже не являются, потому что лишены даже самых элементарных этических норм. Не помнят их или просто не понимают, Марина так и не разобралась.       Но это было и не важно.       Главным среди ее новых хозяев был молчаливый жилистый человек, похожий на жамбок колонизатора, и звали его Скиф…       - Вообще-то он был даже милым, - глухо произнесла Марина. - Для монолитовца.       И продемонстрировала шрамы на ладонях от пробившего их насквозь ножа.       В темноте, естественно, никто ничего не разглядел, но у ушлого Дегтярева «как раз по случаю» оказался фонарик.       И все, кто не спал, увидели.       Она отхлебнула из бутылки - глубоко так, насколько глотки хватит - и передала эстафету наверх, Фоме.       Он, конечно, тоже выбрал правду.       А Марина никак не могла придумать, что бы у него спросить. Что может рассказать человек, который ничего о себе не помнит?       - Засада, верно? - издевательски поинтересовался Фома, поскрипывая кроватью и побулькивая вискарем.       - Ты что, мысли читаешь? - удивилась она.       - Нет, - быстро ответил он. - И это чистая правда.       - Сукин кот! - восхитилась Марина этакой неприкрытой наглости. И не возразишь: все по правилам.       - А то! - гордо фыркнул Фома. - Теперь буду терзать Серпа. Му-ха-ха!       - Иди-ка ты, терзала неуемный, - проворчал Серп.       Но как оказалось, играть с монолитовцами было неинтересно - даже самим монолитовцам. Что с них взять-то, себя не помнящих?       Так что ополовиненная бутылка как-то очень быстро и незаметно снова оказалась у нее.       - Как тебе удалось выжить и сбежать из Припяти? - спросил Дегтярев.       Марина даже не удивилась.       В прошлый раз она уже догадалась, что ее мягко допрашивают. Ну еще бы - редкость краснокнижная! - живой свидетель монолитовских порядков.       - Это уже два вопроса, товарищ майор, - икнула Марина, и посетовала, - Грубо работаете, кстати. Без изящества. Совсем ФСБ навыки растеряло. Или откуда вы там?..       Но, к слову, она не обиделась. Почему-то была уверена, что эти его подкаты не ради праздного любопытства и смакования «клубнички». Какие-то у Дегтярева свои планы на «Монолит». А спросить некого - наверняка Бродяга тоже ни хрена не помнит.       Марина вдруг засмеялась: вот же облом, небось, случился, когда это выяснилось. И все жертвы, что ему пришлось принести ради завоевания доверия монолитовского инсайдера, оказались напрасными.       Смех вышел нервным.       Совсем недавно ее страшила сама перспектива подобного разговора. Но сейчас - в уютной безопасной темноте да хмельной лихости шанс облегчить душу, исповедаться, переложить на плечи Дегтярева хотя бы часть груза, что ей суждено таскать всю жизнь показался вдруг отличной идеей.       И пусть потом живет с этими откровениями, как хочет.       Сам напросился.       Марина вздохнула поглубже и наконец-то позволила себе погрузиться в воспоминания о самых странных, страшных и сомнительных отношениях в своей жизни...