Потерянные

      Кто и что говорил и делал дальше, Марина помнила плохо. Вернее, совсем никак не помнила. Алкоголь ее все-таки доконал. Только что она слышала Серпа с Фомой, вокруг было темно и таинственно, а мир казался волшебным и полным приключений.       И вдруг все залито ядреным, как кислота, солнечным светом. Марина пыталась прикрыть глаза, но рука была тяжелая, будто на нее подвесили невидимую гирю. И если пудовку она бы еще осилила, в этой гире-невидимке было пуда полтора: рука шевельнулась, но сил хватило лишь на пару сантиметров тяжкого превозмогания пространства против жестокой гравитации.       Вторая рука... ее просто не было! А из-под подушки, как лошадиная голова в известном фильме, недвусмысленным намеком торчала безжизненная ладонь.       То есть, ей отрезали руку и подложили ей же под подушку?!       Марине захотелось блевануть, и она-таки блеванула - хорошо, что хватило сил под гнетом жестокого радиоактивного света из окна, похожего на распахнутый реактор, протащить себя до края кровати...       Кто-то что-то по этому поводу сказал, и прозвучало это, точно Марине в ухо сунули болгарку на полных оборотах.       От звуков голова тут же взорвалась тяжелой болью. Ей и горизонтально-то было... так, словно ее свинцом пропитали. А уж оторваться от подушки...       - Рогатит? - сочувственно спросил издевательски свежий Фома.       Марина сморщила себя о матрац, но окружающий мир от этого не пропал.       Послышалось гнетущее хлопанье швабры по дощатому полу. Ей стало стыдно. Вернее, не то, чтобы стыдно - не по себе. На полноценный стыд ее пока не хватало.       - Ага, рогатит, - ответила Марина через подушку. Ей понравилось слово, емкое такое: «рогатит». Оно стремительно обретало смыслы. И вот сейчас ее... да, рогатило по-полной.       - Рассказать интересное? - спросил мучительно бодрый Фома, свесившись сверху, точно назойливая лиана.       - Изыди, - емко простонала Марина.       Фома не изыдел... не изошел... не изделся никуда... в общем, остался там, где и свисал - всем своим глумливым портретом с обертонами философского садизма в пугающе трезвых глазах.       - Что последнее помнишь?       - Тебя. Мертвого. С перегрызенным горлом. И вкус твоей крови, - Марина артистично вздохнула. - Приснилось, должно быть. Дай воды.       О, ей действительно хотелось воды. Причем, не просто кружечку, а чтобы ее подключили ртом к артезианской скважине, а выходными отверстиями - ну, хоть к сливу, хоть в общий водопровод. Грубо говоря, Марине мечталось стать проточным фильтром - лишь бы через нее протекала живительная влага без малейшей остановки.       - Броня ушел за водой, - обломал ее мечтания портрет Фомы на лиане. - Он у нас самый ходячий сегодня.       Ее хватило только на то, чтобы вытолкнуть из горла «угу», точно баллистическую ракету из шахты. На более осмысленный обмен ударами высохшего голосового аппарата не хватало. У нее даже головной мозг засох, превратившись в грецкий орех, и в нем остался лишь очень скупой, аварийный набор функций: болеть, паниковать, звать на помощь стонами на азбуке Морзе.       Броня с водой все не шел. Фома продолжал быть издевательским портретом на ловкой лиане тренированного тела. Солнечный свет наполнял лучистым ядом комнату и глаза.       Все было плохо.       И первый, самый главный вопрос: за что? Почему все - так?       - Э, мать, тут даже не гадай, - с геббельсовым сочувствием в глазах вещал сверху шаржированный Фома. - Когда градус превышает самое себя, реальность изгибается, и причинно-следственные связи расползаются по швам, как заношенные труселя. Так что - не терзайся. Смысла нет искать причины.       - Ты точно мысли не читаешь? - спросила, уткнувшись в подушку, Марина.       - У тебя крайне выразительные уши, - ответил резиново свисающий Фома. Теперь он был похож на забытую на жаре жвачку. - Когда-нибудь трактат напишу про мимику ушей, ей-богу.       - Натворила? - через подушку спросила Марина и даже почувствовала, как уши ее поникли, как у виноватой овчарки.       - Натворила, - притворно-сочувственно подтвердил Фома.       С этой секунды подушка стала не только защитой от ядовитости солнечного света, но и надежным блиндажом от всего внешнего мира, который так и ждал рухнуть на нее монументальными погребальными гранитами обвинений.       Марина ничегошеньки не помнила. Хотела знать, как все было. И в то же время - не хотела ничего слушать. Ей бы объективного знания хоть кусочек, а не яростной атаки чужих субъективностей...       - Никого не...? - спросила она.       - В разной степени - всех, - не замедлил с ответом Фома.       Потом явился Броня с двумя двадцатилитровыми канистрами ледяной воды. И напоил, приспособив трубочку прямо внутрь подушки. Его бульдозерная пятерня наплевательски проникла не только прямиком ей в рот, но и во всю уютную постель.       - Ты грубый, - где-то между жадными глотками холодной воды сказала Марина.       Броня виновато пошевелил плечами, и что-то такое, пернато-ангельское, показалось по ту сторону ощученного под миллиметр военного затылка: вроде пафосных крыл, растворяющихся в едком сиянии солнечного света.       - Прости, - гласом изрек Броня, осторожно низвергнув длань на ее больной затылок.       А Марина сосала воду, и ей было плевать на все, что не касается этой пухлой, наполненной, противоречивой, обжигающе-холодной воды.       - Прощаю, - нахлебавшись и повлажнев организмом, сказала она. И только подумала: а за что извиняться-то? И за что прощать?       Это была та еще загадка. Загадища прямо-таки.       Если уж Марина чувствует себя заочно виноватой перед всем миром, то за что же извиняться Броне, который, на минуточку, спал?       Может, воспользовавшись ее беспамятством, он бесконтрольно развязал ядерную войну? Или же, воспользовавшись ее беспамятством, пустил на ботинки последнего белого носорога? Или...       - Слушай, ты пользовался моим беспамятством? - спросила Марина.       - Нет, - с пионерско-пернатой честностью ответил Броня.       - Что ж оно помятое-то такое... - простонала она, и от отчаяния укусила подуху.       Замученная подуха легко укусилась и даже пожевалась.       - Что помятое?       - Беспамятство, - вздохнула Марина. - Почему ты такой сильный, красивый, большой, добрый - и такой неврубающийся?       - Не начинай... - поник крылами Броня. Даже прикрылся ими, будто серафим, оставив снаружи только виноватые глаза.       - Когда ж меня попустит? - спросила Марина у подухи, уже готовой выпустить наружу колючие пернатые потроха.       - Возможно, никогда, - вздохнула уютной складкой подуха.       И она, сволочь, резала правду-матку.       В комнату вторгся Серп. Ограниченно подвижный, но предательски вертикальный.       - Морж пропал, - заявил он, предварительно заткнув хлебало двери. - Кто его видел последним?       Взгляд Серпа скакал по углам и лицам, как неподкупный дознаватель, и излучал конкурирующую с солнцем серьезность.       - Морж вышел гадить, - тут же сломался Фома.       - Когда? - спросил Серп пытательно.       - Еще темно было. На часы не смотрел.       Серп вдруг сдулся и осел на табурет.       - А где Тихий? - уже не пытательно спросил он.       - Вот тоже вопрос, ага, - заметил, шевелясь от койки до охламленной тумбочки, Броня: чай, кажется, заваривал. - Это его трагедия, между прочим: его пропадание всегда проходит незаметно.       - На то и Тихий, - опять встрял Фома. - А с Моржом-то что?       - Нет Моржа, - припечатал Серп. - Я только что из сортира, и Моржа там нет. Даже во глубине руд никого, кроме руд.       - У Шульги? - деловито уточнил Броня.       - Шульга сам его ищет. Я, собственно, потому и завопросился: ко мне полковник подвалил и затребовал, чтоб мы, засранцы, отыскали своего командира да предоставили ему пред ясны очи.       Повисла тишина, и уши Марины стали отдыхать. И в этой тишине, точно хор ангелов, шипел кипящий чайник.       - А где Бродяга с Дегтяревым? - поинтересовался Броня, набулькав в кружки кипятка и спровоцировав густой чайный запах.       Запах ударил по носу, аж до искр.       - Ушли же! - восстегнулся с утра резиновый Фома в попытке донести.       - Когда ушли?       - Да вот когда наша, прости господи, Оса издала последнее ночное жужжание и окончательно вымерла, - качнулся он, вдруг почувствовав себя неловко - уж непонятно, с чего такого. Будто сам виноват, а признавать не хочет.       Повисло колючее одеяло молчания, потеснив безобидную тишину в ее экологической нише «повислости».       - И Морж пропал... - задумчиво произнес Серп, оглаживая несуществующую бороду.       - И Тихий, - добавил Броня. Ему, похоже, было неуютно без своего еще более немногословного друга.       - И здравый смысл, - этакой кодой завершил всеобщие стенания Фома - в зародыше придушив трагедию одною фразою.       Все тут же уставились на него требовательно, вопрошающе и неуютно. Естественно, что его резиновость втянула его под спасительное одеяло.       Марина бы тоже втянулась на его месте.       - А давайте пить чай! - воскликнула она, украдкой сглаживая острые углы ситуации.       - А давайте не пить чай! - прошелся Серп по затупившимся острым углам напильником.       Все опять впали в прострацию, и никто не мог решить, что делать.       - Этак мы ни до чего хорошего не договоримся, - начала Марина, но ее прервали.       - Помолчи! - цыкнул на нее Фома с верхнего этажа.       Тишина теперь уже грянулась всей массой, точно небо рухнуло. Марине даже показалось, что она оглохла - такое было ватное безмолвие.       - Итак, кто что помнит из последнего? - взял на себя командование Серп.       Все стали говорить, и говорить много. Все сводилось к тому, что Марина что-то натворила, но никто толком не мог вспомнить, что конкретно. И вдруг - тогда, ночью - возник Фома с идеей «расслабить конфликт» чем-нибудь, кроме алкоголя. И пошел к свободовцам за веществами...       Последнее воспоминание всех присутствующих: возвращение Фомы с лучистым обещанием счастья в глазах. А потом - лучистое счастье и мрак черной дыры.       - У кого брал? - строго спросил Серп.       - У кого-то... Помнить бы еще... - ответил Фома, протянувшись с верхней койки до пола.       - Помнишь же, - ощерился сторожевым псом Серп.       - Да нет же, мамой клянусь! - воскликнул тот, старательно тараща на всех свое честное лицо.       Марина-то догадалась, что врет. А вот его соратники друг другу доверяли, и это их подводило.       Она отпустила изжеванную и промокшую праведным стыдом подушку. Ей даже показалось, что та облегченно выдохнула.       Встала - и это стоило клевания незримых птиц ада во все важные центры мозга. Им, в смысле, птицам, незримым и сугубо индивидуальным, особенно нравилось правое полушарие - просто деликатес!       Поэтому, когда Марина встала, то некоторое время ничего не соображала, и даже какое-то время была не собой. При этом ей было больно, словно голова наполнилась зубами, страдающими от кариеса.       - Серп, замолкни, - тихо приказала она. - И ты, резиновый, тоже, - и ткнула указующий перст прямо под нос Фомы.       Совершила Крестовый поход до тумбочки с чаем. Захватила стратегически ключевую табуретку. Стала пить чай. И остальные, глядя на нее, стали пить чай. Молча и громко.       Разве что Серп не унимался.       - Что ж вы творите-то?! - возмущался он. - Наши братья, возможно, в беде. И, возможно, счет идет на минуты! А вы чаю решили попить?!       Он был прав по сути, но не прав в методах. Поэтому Марина решила взять метод в свои руки.       - Значит, ситуация у нас очень странная. И я, похоже, единственная, кто давеча ограничился алкоголем. Фома, главный вопрос: что ты брал у свободовцев?       Фома вспух, как праздничный шарик, наполнившись праведным негодованием и кислой обидой. Но быстро сдулся под вопрошающими иголками взглядов.       - Попросил забористого, - признался он.       - В «Свободе» самое забористое делает Повар, - подсказал Броня. - А уж чего он там химичит, никто не знает. Даже сам Повар, похоже, не знает.       - Но Повар далеко, так что идти до него смысла нет. И дилера тоже нет смысла тянуть за яйца. А вот часовые «Долга» могли бы что-то подсказать.       - Я вам подскажу сейчас! - вдруг рявкнула дверь, зычно распахнувшись Моржом. Морж был взъерошен и громок, а за ним, как поникшее знамя, свисал Тихий.       - Морж нашелся! - искренне обрадовался Серп.       - Хорошее слово: нашелся! - продолжал сотрясать стены Морж. - Не нашли, а нашел сам себя. И где, интересно вам? Я сейчас буду рассказывать и гневаться. Так что у вас есть примерно десять секунд, чтобы сбежать.       Никто не сбежал. Всем было любопытно, где он пропадал. Зудящая в воздухе интрига была сильнее даже страха перед мифическим Моржовым гневом. Марина, конечно, знала его без году неделю, но и ей этот гнев казался чем-то из разряда лохнесского чудовища: о нем много рассказывают, но никто толком не видел.       - Всем интересно, - выступил воплощенной очевидностью Тихий. - Рассказывай.       И Морж, отобрав чью-то кружку с чаем по праву завоевателя, рассказал.       Последнее, что он помнил из вчерашнего: приняли по чайной ложке подозрительной микстуры. Она немила язык, щекотала мозги и раскрашивала мир развеселыми красками.       Оса, зараза такая, и без веществ едва не по стенам скакала. Пошла искать своих давешних обидчиков, подралась с кем-то из ни в чем не повинных свободовцев, покусала бедного парня, потом ворвалась к свободовскому же медику, отобрала у него шприц с антирабической вакциной и закатала иглу в неприкрытый броней живот покусанного.       Остальные, звеня матом и хохотом, пытались поспеть за ней, но путались в горбатых искажениях реальности, спотыкались о разноцветных кривых людей, вязли в неловких, но очень цепких щупальцах друг друга. Словом, искренне наслаждались веселым приходом.       Их пытались угомонить часовые «Долга», но в итоге как-то поразмазались по станции, пораскатились по углам, порастворялись в мешанине всеобщей суматохи.       Потом Оса упала, будто у нее закончился бензин - прямо посреди незавершенной замысловатой траектории. Ее подхватили, унесли, закрыли двери, оставив станцию кипящим человеческим супом.       И тут Моржа угораздило пожаловаться, что от всеобщего неуемного шевеления у него разболелась голова.       В коллективном мозгу его соратников, собутыльников и соприходников тут же зароились впечатляющие картины страшных диагнозов, самым безобидным из которых была аневризма. Все зателепались, точно водоросли в шторм, стремительно обросли безумными идеями.       - Морж, тебе нужен лучший лепила, до которого можно дотянуться, - проникновенно заявил тогда Серп. - И лучшая диагностика. Лично я не дам тебе сдохнуть!       И он торжественно возделся, и от него, кажись, крепкий такой радужный лучище ударил сквозь крышу прямо в небеса.       Все-таки, варево у Повара крепкое...       Остальные его поддержали, заволновались, обертывая командира хлопотунством.       Морж прибалдел: о нем еще никто никогда так не суетился, даже Бродяга. Впрочем, его «никогда» довольно коротко. И Бродяги в его осознанном прошлом лишь на трое суток больше, чем коварного змея Дегтярева.       А потом подкрался некто и уколол в шею. Последнее, что Морж запомнил: расползающееся на стороны сочувственное хлебало Тихого...       ...Очнулся он в темном тоннеле, неуютном и клаустрофобическом.       Морж не был истеричкой, поэтому замер, собирая информацию, словно черепаха в засаде.       Вокруг темно - и грохот. Первой мыслью было: запихнули в камнедробилку. Грохот был отчаянный, а тело не ощущалось.       Он даже пытался выползти из этой тьмы, но сложно ползать, когда в твоем распоряжении только голова.       А потом раздался Голос Свыше, Авторитетный.       - Не дергайтесь, потерпите три минуты.       Морж услышал и уверовал, и не дергался ровно три минуты: Голос Свыше же, не поспоришь...       Вместо шевелений физических, он нечеловеческой силой воли заставил себя думать: Лунный Морж, дай мне силу, блять!       Лунный Морж дал ему ясность понимания: он - в томографе. В самом, сука, настоящем! И в конце темного тоннеля, где свет, маячила задумчивая физиономия Тихого.       - Где мы? - спросил Морж.       - Если честно, хуй его знает, товарищ командир, - ответило улыбающееся светило Тихого в конце тоннеля. - Но тут Герман на каблук налип. У научников, стало быть.       Томограф грохотал и чего-то скрытного хотел от Моржа. А Морж выползал, ощущая себя почти реальным моржом, то есть, тяжелым и неповоротливым. А на утыренных без его согласия снимках выглядел сущим Кракеном, исторгающимся во гневе из своей раковины.       - Кофейку, может быть? - встретил его по ту сторону грохочущего тоннеля Тихий.       Они пили кофе, и в процессе очередного пития Морж осознал, где он.       Вокруг была лаборатория, и руководил ей профессор Герман. То есть, профессоров по Зоне натыкано множество, и Германа еще заслужить нужно. О чем Морж сразу и заявил. На что Герман почему-то обиделся, хотя это был комплимент его ученостости.       Когда, наконец, взаимоаннигилирующие профессор и Морж дотолковались, а Тихий поупражнялся в нецензурной брани, отсеивая в дверях ненужных людей, общая ситуация нарисовалась во всей трехмерной полноте.       Герман впечатал: Морж, у тебя доброкачественные опухоли. Или глиоз, возможно.       Морж отбился: а мы и без того отбитые. Есть у тебя пациенты без глиозов?       Герман смялся, как лимон над рыбой. Не было у него таких пациентов, в этом Морж оказался прав. Это Зона, в конце концов, и здесь башкой таранят даже несуществующие стены. А глиозы - суть естественные трещины в таранном бревне, пусть оно и оковано бронечерепом и бронешлемом.       Но смялся он не только поэтому. Моржу и Тихому было невдомек, но профессор Герман хотел быть академиком Германом и бронзовым портретом на памятной доске. И чтобы патину с его бронзового портрета вытирали букетами цветов и пивными пальцами нерадивых студентов - на счастье, чтобы, так сказать «халява пришла» на экзамене.       Но все загадки природы либо уже разгаданы Эйнштейном и прочими Планками, либо находятся где-то очень далеко и дорого. Гравитация, темная материя и темная энергия, галактические войды и стены, и та самая квантовая пена, и М-теория, математически выросшая из теории суперструн - все очень далеко и еще более дорого для профессора Киевского универа. И он уже почти сдался, и не рвался к вершинам, когда вдруг появилась Зона...       И Герман одним из первых рванул туда: изучить, воздвигнуть новую теорию, понять и на всю жизнь заболеть этим самым пониманием, как Эйнштейн. Словом, нырнул в тематику Зоны, как в живую воду.       Только вода оказалась не такой уж и живой, и общая теория Зоны у Германа никак не срасталась. Оттого и физиономия все чаще была кислой, а характер - скверным. А еще он был не женат.       Потому и сминался всякий раз, когда кто-то тыкал его носом в неудачи и промахи. Даже если тыкающий и не подозревал, что тыкает кого-то во что бы то ни было.       Но теперь, когда у него был полный МРТ мозга монолитовца...       Есть, черт возьми, шанс на бронзовый портрет в позе снисходительной улыбки!       - Итак, я не протух мозгом злокачественно, но слегка припух доброкачественно, - перетолковал Морж длинные излияния Германа.       Профессор-то продолжал чесать терминами, диагнозами и теориями, думая о своем. Коллеги замечали, что он может это делать, когда ему снится что-то интересное. И все четыре его девушки, не сговариваясь, считали его психом, потому что в самый острый момент флирта, на прямой дорожке в страну смятых простыней, он вдруг вспоминал, что М-теории не хватает математики, что Эйнштейна неправильно поняли, когда он ваял Великую Единую Теорию, представляя частицы сингулярностями геометрически четырехмерного пространства.       По части простоты Морж однозначно уделывал Германа. Да и всех сложных людей, которых встречал на своем пути. Разве что Дегтярев был и сложнее, и проще одновременно.       - Именно так и есть, - успокоил Моржа профессор.       А сам подумал: теперь бы еще и Дегтярева отсканировать, и, желательно, полностью. До копчика. До пяток. До пределов ауры. Очень уж необычный экземпляр. Даже по сравнению с монолитовцами.       Только как его заманить, сукиного сына? Приоритет научного поиска для него - пустой звук. Ему, мерзавцу такому, люди важнее...       - Короче, хотелось бы мне найти того, блять, терапевта, который мне это обследование назначил, - подытожил Морж. - Он у меня разика три без оружия до научного модуля сбегает в целях диагностики.       - Диагностики чего? - осторожно спросил Фома.       - Да хотя бы анального сфинктера! - рявкнул Морж. - На крепость сжатия!       Тихий выглянул из-за плеча командира.       - На нас кровосос напал... - почти беззвучно шепнул он присутствующим.       А Морж довершил эпическое полотно «Возвращение Героя», швырнув нечто мокрое и слизистое на середину комнаты.       Все вспухли эмоциями, и какое-то время не могли говорить.       - Это... - начал потрясенный Фома, и заткнулся, будто боялся произнести вслух.       - Ага... - столь же потрясенно продолжил Серп.       А Марина чувствовала себя героиней камерного ужастика. Все вокруг потрясены, а она до последнего ничего не понимает...       Она выглянула из-за могучих плеч своих собратьев и увидела - на дощатом полу, подтекая чем-то гадким, валялось помятое лицо кровососа.       Натурально: лицо. С глазами, щупальцами, гнилостно-розовой лысиной.       - Представляете?! - тараторил Тихий, задыхаясь от многословия. - Прямо рукой! Вот прямо пальцами!       - Хотел всю башку, но у него глазницы скользкие, - скромно потупившись, добавил Морж. - Так что, как получилось, так и оторвал.       Он был откровенно польщен всеобщим благоговением, и гнев его стремительно сменялся милостью.       Марина видела это, хотя остальные, похоже, не замечали. Да и как не трепетать перед человеком, походя сдернувшим с кровососа все лицо вместе с глазами?       Морж, каким бы он ни был на самом деле, сейчас даже ей представлялся благородным супергероем.       А когда они выпили весь чай, что нашелся в запасе, а Броня, распереживавшись, съел две банки тушенки в один присест - заправить в себя литр мяса это, кстати, тоже подвиг - все снялись с места.       Великолепные кочевники, настоящие бродяги, им нигде не было места, потому что их место - как минимум, вся Зона.       И их это устраивало: бродить, ловить на лету приключения, жить ради самой жизни.       Поэтому, совершенно по-дурацки, они ринулись в поход. Зачем? Они и сами не знали. Лишь бы не киснуть в тесной каморке на станции, не костенеть в неподвижности и рутине: таков, должно быть, их принцип существования.       Марина и сама не заметила, как они всей честной компанией уже шагали куда-то. Куда? Да черт его знает. Морж сказал, что Шульга снова нашел им боевую задачу.       Хотя ей вся эта ситуация представлялась в несколько ином ключе...       ...Марина помнила старую сказку, кочующую из мифологии в мифологию. От Индии до Исландии существует сюжет про наемных бесов, которым необходимо давать задания, иначе они разнесут все вокруг и самого нанимателя заберут с собой в ад. Ей, например, больше всего запомнился орех с тринадцатью мухами Вельзевула - из французской сказки...       ...И Шульга, похоже, получил в подарок от Дегтярева тех самых наемных и неуемных бесов. А теперь еще и она с ними, пристяжная, для вящего кайфа командира «Долга».       Марина спросила, куда и зачем они идут. Никто ей толком ответить не смог. Просто гуляем, мол, решая по пути свои и чужие проблемы. И только Морж сказал что-то насчет целительной физкультуры.       Физрук, блин. Марина ненавидела физруков: все они психопаты и скрытые извращенцы. А еще - не самые умные люди на свете.       И сейчас Морж вел себя совершенно по-физручьи. Прибавлял шагу на марше, выбирал путь посложнее, по горкам и буреломам. И злорадно усмехался, когда замечал распаренное, истекающее потом лицо.       «Страдайте, суки!» - читала Марина в его глазах.       Она уже понимала, что и задание от Шульги если не миф, то точно какая-нибудь чепуха, вроде сорвать аномальный одуванчик на холме возле «Юпитера» и отнести его ученым - типа, от этого геополитическое влияние «Долга» резко улучшится.       Но - шустро шагала вместе со всеми, стараясь не отставать. Прямо как на физре - кросс на двенадцать кругов вокруг школы. Сердце ее стучало где-то под горлом, пот со всего тела стекал в ботинки и уже начал откровенно хлюпать. А Морж все подгонял и подгонял - натуральный физрук, черт бы его побрал.       Отмахали они, по ее внутренним ощущениям, километров семь, а то и все десять - по колдобинам да рытвинам. Потом Морж сжалился и объявил привал.       Монолитовцы растянулись на траве, наполняя атмосферу стонами и жалобами. Наигранными, нарочито театральными, конечно же: этих суперменов такой ерундовой прогулкой всерьез не пронять.       А Марина даже стонать и жаловаться не могла. Она вообще едва шевелилась и всерьез планировала вот сейчас лечь и больше никогда не вставать.       Над ней раскинулось тяжелое от жары небо, оно давило и плющило, словно вселенский утюг. И казалось, что оно тяжелеет, насасывается какой-то дрянью, как презерватив, который детишки наполняют водой из-под крана.       И, наверное, это был спецэффект тяжелого похмелья, но перед глазами, прямо в воздухе, танцевали электрические искры, маленькие молнии. Да и сам воздух пульсировал, будто огромное прозрачное существо, чем-то растревоженное.       Морж, хоть и выглядел бодрячком, хоть и не терзал пространство стенаниями, но был какой-то смурной. Озабоченный, в исконном смысле этого сомнительного слова. Время от времени включал рацию на прием и слушал многоголосый треп в эфире. Кто-то кого-то убивал, кто-то звал на помощь, кто-то сообщал про необычно злых мутантов. Словом, все, как всегда. Будни, что тут скажешь.       Но Морж словно бы чувствовал в многоголосье жизни и смерти что-то еще, чего остальные пока не улавливали.       - Так, всем подъем, - скомандовал он, наконец.       - А в чем, собственно, дело? - картинно завозмущался Фома.       - Надо... - жеманным голосом Иоанна Васильевича Грозного промолвил Морж.       Все посмотрели на него с пониманием, и только Марина - с непониманием, даже с недоумением. Должно быть, она еще недостаточно «моржовец», чтобы понимать без объяснений. А они, в смысле, объяснения, ей сейчас очень требовались: хоть какой-то веский обоснуй, с чего ей вменяют встать сию же секунду. Ей и на траве хорошо, и небесный утюг не так уж тяжел.       Но - теперь Марина слышала воробьев. Они весело щебетали, предчувствуя едьбу. Или беду. Или на что еще там слетаются воробьи.       Но! Их в Зоне не водится, а значит, это глюк. Или что похуже. Может, инсульт или еще какое-нибудь короткое замыкание в голове, грозящее превратить мозги в кровавый йогурт.       Вот что значит: добегались. Хреновая идея - устраивать марш-броски в жестоком похмелье.       Она заткнула пальцами уши и закрыла глаза - накрепко так. Но отчаянный воробьиный щебет стал только громче, а под веками запульсировал кроваво-розовый стробоскоп.       - Бегом, бля! - Морж грубо вздернул ее в стоячее положение, Тихий напялил на нее рюкзак и карабин, словно она была вешалкой. Впрочем, примерно так Марина себя и ощущала: неустойчивой палкой с раскоряченными во все стороны крючками-отростками. Проклятые воробьи в голове оглушали, и всякая мысль, всякое намерение вязли в этом шуме и растворялись.       Она даже не сумела ни обидеться, ни разозлиться на грубость. Ни чувств, ни желаний не осталось: одно сплошное чириканье.       А они уже куда-то бежали. То есть, остальные бежали, а она просто переставляла ноги, чтобы не упасть. Ее по очереди тянули «на прицепе» то Броня, то Фома, то Серп, то Тихий. И снова - по буеракам и колдобинам.       Куда и зачем ее приволокли в итоге, Марина не соображала. Но - вокруг было темно и... надежно, пожалуй.       Бетонные стены, бетонный потолок, какие-то бетонные блоки навалены, и разве что для разнообразия в бетонный же пол вмурованы толстые ржавые швеллеры с занозистыми круглыми дырами: здесь явно стоял трансформатор или что-то похожее.       А сверху накатывал тяжелый гул: гум-гум-гум... И казалось, что толстый потолок волнами ходит.       - Что это? - спросила Марина.       - Выброс, - коротко ответил Морж. - Внезапный и сильный.       - И что делать? - растерянно пробормотала она, оглянувшись по сторонам.       Монолитовцы выглядели откровенно вяло. Разве что Морж еще как-то пребывал в сознании. Остальных хватило лишь на то, чтобы аккуратно опуститься на пол. Серп, например, уже улегся на правый бок, склонив голову. И Марина почему-то сразу догадалась: готовится блевать и не хочет рвотой захлебнуться.       А вот ей стремительно лучшало. Воробьиный свист стал гораздо тише и теперь выступал неким мелодичным фоном.       Но главное: она снова могла думать и чувствовать. Хотя, конечно, ходящий волнами потолок здорово ломал ощущение реальности.       - Что должно, то и делай, - сказал ей Морж, тоже укладываясь на пыльный бетон.       Потом закрыл глаза и больше ничего не говорил.       А сверху, с неба, из зенита условной преисподней, обрушился Выброс.