Потерянные

      Что такое Выброс в Зоне не знали только новички и кое-кто из мертвецов. Для остальных он был суровой реальностью. Неприятным, но неизбежным условием игры.       Если бы не случалось Выбросов, Марина решила бы, что мир наткнулся на небесную ось, ну или там из-под разрушенного реактора вот-вот вылезет Князь Мира лично, при всех своих рогах, копытах и прочих атрибутах адского величия.       Но такой, как сейчас Выброс - без предварительных намеков, с какой-то очень скомканной гнетущей прелюдией, прошедший мимо всеведущих научников, традиционно семафорящих в эфир грозными предупреждениями - это как раз из разряда столкновения с небесной осью. В смысле - нарушение устоявшейся нормы.       Марина остро это чувствовала.       А ее монолитовцы, похоже, ничего уже не чувствовали. Валялись колодами и пускали слюни. Точнее, не колодами: квашней. Ибо колода мертва и неподвижна, а квашня, хоть и мягкая, и даже жидкая, но живая и шевелится.       И эта неразумная жизнь и шевеление были самыми страшными. Лучше бы они в обмороках валялись, честное слово!       Марина осталась одна. Это сбивало с толку, вгоняло в прострацию.       Но она не была бы сама собой, если б не заплела себя в тугой узел воли и бесшабашной лихости.       - Хрен тебе, Зона! - тихо и зло прошипела она. - Не отдам!       И рванулась к Моржу. Повернула на бок, чтобы рвотой не захлебнулся и язык не заглотил. Пощупала пульс: на двадцати ударах сбилась со счета, секунд примерно за десять. То есть... Господи, сто тридцать минимум, и это в покое, без нагрузки!       Приподняла веко. Зрачок у Моржа метался, как стрелка осциллографа...       ...да, Марина знала про осциллографы, но если бы у них были стрелки, они бы именно так и метались...       ...и зрелище этого скачущего зрачка откровенно пугало. Не может у нормального человека глаз так дергаться. Значит, в мозгу серьезное замыкание, тут и без томографа понятно.       А что с этим делать? Она ж не невролог, не экстрасенс-целитель, даже не медсестра.       Но обещание есть обещание: она попросту не имеет права ничего не делать.       Марина обхватила Моржа за голову. Прямо как американский футболист свой продолговатый мячик. Обернула собственным телом такое ценное вместилище человека. И зашептала, забормотала инстинктивно:       - Тихо, тихо, хороший мой. Скоро пройдет. Потерпи, милый…       Морж задергался, будто в эпилептическом припадке, ногами засучил, застучал каблуками по полу. Не иначе, что-то в закороченной голове прострелилось в спинной мозг. А потом и все тело его выгнулось страшной дугой, ломающей кости в живом человеке.       Марина зажмурилась, стиснулась вся, как спрут на добыче, но голову Моржа не выпустила. Не дала ему биться о бетон. Только продолжала шептать ласковую чушь, и слышала через давящий гул Выброса скрежет Моржовых зубов.       А сила в нем была такая, что ее лупило об пол до синяков.       Но - удержала. И вскоре Морж перестал биться, расслабился и задышал ровнее…       Серпа крючило по-своему. Когда Марина к нему подошла, он орать начал - даже не орать, а рычать, точно раненый зверь. А когда она уже отработанным на Морже способом обхватила его голову - вцепился зубами ей в руку. Проломал резцами рукав, вдавил до самой кости, растирая тупыми тисками сухожилия.       Марина вскрикнула, заскулила, от боли на глаза набежали едкие слезы, но - не отпустила. Так и держала, пока биться не перестал и не разжал капкан челюстей.       Как Серп растянулся вслед за Моржом, как затих и успокоился, она осторожно вытащила рукав из его рта.       Из-под обшлага капала кровь.       Ей вдруг припомнились монолитовские обычаи. Серп, должно быть, мог этакими сильными зубищами заживо ее обглодать...       Стало жутко и в то же время - на какое-то мгновение - Марина зауважала, даже заблагоговела перед подобной мощью, перед разрушительной силой монолитовцев, которую ей, кажется, удалось приручить, пусть и на время.       И раз смогла вынести, справилась, так теперь ей горы по плечо - хоть кровососа обоймет, если нужно будет!       С этими мыслями она рванулась...       А к кому рваться-то? К Фоме? К Броне? К Тихому?        Это важно...       Марина понимала: под этим конкретным Выбросом, внезапным, как зимняя молния, ее монолитовцы гибнут медленно и неотвратимо. Словно сам Монолит протянул к ним гнетущую небесную руку. И чем дольше они находятся под этой смертоносной дланью, тем сильнее и необратимее ломается гигантский комок нейронов, называемый мозгами.       Кого спасать в первую очередь? Чей разум ценнее?       Марина не могла припомнить более сложного выбора за всю свою жизнь. И каждая секунда ее сомнений - что-то непоправимое в их головах.       Между Броней и Тихим она выбрала Броню.       Тихий, по ее мнению, был прост, как палка, а нейронные связи его - бронированные кабели, толщиной в руку. Этакую мощь простых убеждений Выброс будет еще долго расшатывать и расковыривать.       Броне сложнее. А Фома - вот кого стоило бы отформатировать: пройтись утюжком по его вездесущей, вездеебущей, вездераздопиздящей язвительности, подкрепленной крепкой эрудицией и заемными цитатами.       Фому она будет спасать в последнюю очередь...       Броня ударил ею об пол так, что Серп показался просто младенцем с парой молочных зубок. Броню нужно было объезжать, как тиранозавра, на которого решили вдруг седло напялить.       Но Марина не разжалась и не расслабилась: нельзя, черт побери! Она справится, преодолеет! И плевать, что будут ушибы, вывихи, переломы - пока жива...       - Братцы, милые, держитесь! - стонала она шепотом, словно языческое заклинание. - Пожалуйста, только держитесь!       Броня вскочил - вместе с ней, вцепившейся в голову, точно осьминог. Заревел по-медвежачьи, и даже что-то складное рычал - не по-русски, не по-английски, а на каком-то неведомом зверино-птичьем языке, чуждом не то, что людям, а вообще всему, что на планете существует.       Подпрыгнул, как гигантский взбешенный еж, врезая Мариной в потолок. Прямо-таки впечатал - она всхлипнула, но удержалась, хоть и представила вопреки желанию, как выходят из своих сложных соединений ее позвонки, как рвутся сухожилия…       Марина была избита, вывихнута и, кажется, переломана. Оставалась лишь воля.       Но где в организме сидит эта мышца, она сказать не могла. Должно быть, это что-то вроде «короткого замыкания»: случается только когда без нее - хана. Но при этом ее необходимо тренировать, иначе - как любая другая мышца - зачахнет и атрофируется.       А еще у этой самой воли есть паскудная черта: ей плевать, кого искалечить или на тот свет отправить. Главное: тебя разбудить, чтобы ты был и действовал.       Когда Броня угомонился, Марина метнулась к Фоме, похерив свое собственное решение.       И, превозмогая, кажется, даже законы физики, подтащила к себе за шиворот Тихого.       Уложила головы обоих себе на колени. Держала из последних сил, гладила по взмокшим вискам, вздрагивающим плечами и шептала - сама уже не понимая, что и кому именно, но что-то ласковое, баюкающее, самое нежное, что только могла придумать.       А Выброс все так же завывал над головой злой собакой, бился в клетке ребер низкочастотным гулом, и все, что Марине оставалось - просто верить в своих ребят...       Еще не отгремели последние раскаты, как поплохело уже ей самой.       Вдруг затрясло, да так, словно температура подскочила градуса на три, все потроха заныли разом, в суставах засвербело, будто там муравьи забегали, а по ногам, по бокам, по затылку покатились волны пугающего жара.       Марина не сразу сообразила, что кошмарит ее не с похмелья, а от очередного, долго бродившего вокруг да около и, наконец, дозревшего «приступа».       Он рухнул на нее, как Выброс на монолитовцев, минуя стадии мягкого кокетства, твердых намеков и суровых предупреждений - сразу и всей мощью.       Как не вовремя! Что же делать?! Куда бежать?..       Скомкав себя из последних сил, Марина кое-как, по стеночке, потащилась на выход. Но доползла лишь до соседней комнаты. И поняла, что далеко, такая побитая и вывихнутая неуемным своим спасительством не уйдет. А значит, и грядущую кошачью безмозглость переживать придется здесь, в опасной близости от своих. Главное, забиться подальше, желательно туда, где есть крепкая дверь с надежным замком.       Хотя за попытку переломаться «насухую» Марине грозит настоящая агония, прекратить которую можно только одним известным способом. Ну или самоубийством. Очень, кстати, в духе авторитарного «Монолита», который и подарил ей эти «приступы»: простой, по сути, выбор - трахайся или сдохни в мучениях.       Но потрахаться-то было не с кем!       То есть, теоретически, в соседней комнате приходили в себя целых пятеро мужиков. Но не могла же она обратиться к ним с такой постыдной просьбой!       Не гадь в собственном доме - железное правило.       А подобный финт был именно что гадством, и грозил потерей уважения, и возможным разбродом в группе. Поэтому оставался только один вариант - страдать. Авось как-нибудь доползет в здравом уме и на своих двоих до Янова, а там уж…       Марине не к месту припомнились Кепарь с… как его там? Пролетарий?.. - и ее замутило. Пока еще. К тому времени, как она окажется на станции, будет уже плевать.       Но до настоящих страданий было далеко. Сейчас ей предстояло «испытание огнем»: возбуждение разгоралось, как лесной пожар, зудело под кожей, стучало в висках…       Марина зажала ладони меж бедер, вдавила изо всех сил в надежде хоть немного замедлить кровоток. Какое-то время старалась не шевелиться, знала - будет только хуже. В итоге не выдержала, потерла ноющую промежность прямо через штаны, и беззвучно захныкала.       В ней боролись две противоположности - гордыня под девизом «я справлюсь!», и что-то мягкотелое, безвольное, стремящееся сдаться, но при этом прикрывающееся не менее гордым «имею право!».       Хотелось разреветься от бессилия.       Она знала, что в итоге победит…       Каждый раз в начале «эпизода», когда Марина уже не могла себя контролировать, но еще продолжала все осознавать, она чувствовала себя жалкой и зависимой настолько, что мечтала застрелиться. И каждый раз что-то ее останавливало. Вероятно, та же самая слабость, что не позволяла ей справиться с этой зависимостью.       Но позже, в процессе, когда Марина получала свое, она благословляла эту слабость. А потом снова ненавидела, пыталась простить себя или хотя бы забыть. В конце концов, смирялась с последствиями, и… все начиналось заново.       Когда давление и тяжесть в паху стали нестерпимыми, Марина зажмурилась и привалилась к стене. Холодный бетон на мгновение остудил пылающие мозги. Но только на мгновение.       Вскоре жар вернулся с утроенной силой. Марина всхлипнула и принялась торопливо стягивать штаны, в надежде справиться своими силами. Кажется, в процессе порвала свои эпичные трусы. Ну и черт с ними!       И тут кто-то тронул ее за плечо.       Марина вздрогнула, но глаз не открыла.       Плевать кто это, она не хотела знать.       В том, что это человек, сомнений не было. Он пах дымом, пылью, сырым бетоном, оружейной смазкой и той самой длительной походной жизнью, которой благоухают все без исключения сталкеры. Но сейчас обострившийся нюх выделил в этом букете запах пота - свежего мужского пота! - и он подействовал на Марину, словно валерьянка на кошку. Ей хотелось завернуться в этот запах, покататься по нему, как по ковру, облизать, сожрать, втереть в кожу и просто трахнуть.       Неизвестный - да кому она врет? Наверняка это Серп! - прижал ее к себе, отчего запах многократно усилился, заполнил голову, вытеснил последние разумные мысли.       Марина жалобно застонала. И тут же возненавидела себя за этот позорный звук.       В ответ Серп - или кто бы он ни был - легонько погладил ее между ног.       Марина раздраженно рыкнула, вцепилась ему в разгрузку и пару раз двинула тазом, недвусмысленно намекая, что именно от него требуется. Способность к связной речи она, кажется, тоже утратила.       Он понял и без лишних реверансов ввел сразу два пальца.       Вторжение было резким, даже грубым, а пальцы - слишком жесткими и мозолистыми, но Марина задохнулась от острого удовольствия. И только поэтому не заорала в голос.       Чужая рука двигалась быстро, точно игла швейной машинки. Ноги дрожали и подкашивались, и Марина повисла на Серпе всем весом, подвывая куда-то ему в шею.       Слышат ли их в соседней комнате, ее уже не волновало. Весь мир сжался до пульсирующего жаром узла внизу живота и благословенных пальцев, что пытались этот узел разбить.       Марина подгоняла, царапала чужую руку. Но одних только пальцев было недостаточно.       Напряжение усиливалось, нервы стояли дыбом, а облегчение все не наступало.       Серп прижимал ее к себе, и она чувствовала, насколько он возбужден. Как же ей хотелось, чтобы он оказался внутри. Если бы ей сказали, что через минуту ее убьют и спросили про последнее желание, Марина выбрала бы именно это.       Она извернулась в его руках, дотянулась до ширинки и обхватила член прямо сквозь ткань. С силой провела сверху вниз.       Серп намек понял.       Все так же, не проронив ни звука, он развернул ее лицом к стене и слегка нажал между лопаток. Марина с готовностью прогнулась. А в следующий момент ощутила, как в нее проникает что-то гораздо больше и объемнее пальцев.       Чужие руки тисками обхватили талию. Держали крепко, не давая упасть и не оставляя пространства для маневра.       Это было именно то, что нужно. Контроль. Ей нужен был контроль. Она привыкла к нему еще в «Виварии». А потом, после «списания», подсела окончательно. Она страдала без контроля. Превращалась в бомбу замедленного действия, обезвредить которую могло только возвращение - пусть даже мысленное - в то самое время, когда ее тело, душа и сама жизнь принадлежали «Монолиту».       Возможно, Серп тоже это понимал. В конце концов, ему наверняка знакомо это чувство. Поэтому в его движениях не осталось ни нежности, ни бережности, зато были так нужные ей скорость и напор.       На мгновение Марине почудилось, что она снова оказалась в той самой Припятской девятиэтажке. Ей даже захотелось приоткрыть глаза, чтобы убедиться, что напротив все еще голый бетон, а не выцветшие обои в ромбик. Но она не стала.       Потому что с каждым движением мучивший ее узел рос и уплотнялся, пока, наконец, не взорвался, как гребаная мина.       Марина вскрикнула и осела, будто ее подрубили. Но глаз так и не открыла. И только молилась, чтобы Серп - это же он, правда? - не лез сейчас с разговорами.       Потому что едва стихла острая судорога оргазма, как по щелчку включились мозги. А вместе с разумом пришли и стыд, и смущение, и осознание того, что она натворила.       Он - кто бы он ни был - видимо, снова что-то понял, потому что ушел, так же молча и неслышно, как и появился.       А Марина еще долго сидела в одиночестве, пытаясь собрать разъезжающиеся застежки, конечности, мысли, всю себя в кучу…       Когда она набралась смелости и прокралась в соседнюю комнату, оказалось, что монолитовцы уже в полном порядке и даже успели пожрать и заварить чаю.       Они растеклись по бетонным блокам вокруг умирающего костра, тихо беседуя и являя собой буквально эталон походного отдыха. Для полноты картины не хватало только сосен и закатного неба над головой.       Не то чтобы Марина думала, что они по-прежнему будут валяться лужами страдающей опары там же, где она их оставила. Но чего точно не ожидала, так это чинного послеобеденного чаепития.       Ее возвращение восприняли спокойно, косо никто не смотрел. Из этого она сделала вывод, что вся остальная группа пока не в курсе ее выходки. Отчего на душе стало еще гаже: стыд и раскаяние вгрызлись в нее с новой силой.       Марина даже пожалела, что не открыла глаз. Так хоть было бы неловко перед кем-то конкретным, а не перед всеми, как сейчас.       - Подползай, болезная, - позвал ее Серп. - Жрать будешь?       И, не дожидаясь ответа, натянул перчатку и вытащил из углей закопченную консерву.       Неужели для нее греться поставили?       - Ага, - отозвалась Марина, не зная, то ли растрогаться такой заботе, то ли обидеться на «болезную».       Она огляделась в поисках удобного места.       По правую руку от Серпа восседал Морж, и между ним и остальными сама собой образовалась уважительная дистанция. Напротив о чем-то шептались Броня с Фомой. Сбоку от них примостился скромняга Тихий.       Все остальные горизонтальные возвышенности были усеяны бычками, гильзами, битым стеклом и всяким растительным мусором. А вот пол выглядел на удивление чистым.       На него-то Марина и плюхнулась - прямо под ноги Серпу.       Вцепилась в горячую банку, как в спасательный круг, пряча за жадностью тревогу и остаточную дрожь.       А Серп вдруг взял и уткнулся подбородком в ее макушку. Так естественно, будто делал это не первый раз. И этот маленький интимный жест окончательно убедил Марину, что во время «приступа» с ней был именно он.       - Как прогулялась? - светски поинтересовался Фома.       - О чем это ты? - мгновенно напряглась она.       - Ну лично мне стало не по себе, когда, очнувшись, я не обнаружил рядом ни тебя, ни Моржа. А Серп, вон, даже расплакался.       И ехидно заулыбался.       Моржа?! Неужели?..       - Заткнулся бы ты, - поморщился Серп. - Хочешь поглумиться - не втягивай меня.       - А кто сказал, что я глумлюсь? - Фома деланно удивился.       Броня поднял руку, словно на голосовании. Так он подтвердил одним лишь жестом: да, мол, глумишься.       Тихий тоже покивал.       Даже Морж усмехнулся и согласно качнул головой.       - Ладно, я глумлюсь, - признал Фома. - Я вообще по натуре вредный. Но если серьезно - не ходи в одиночку. Место здесь не самое безопасное. В подвалах гиганты водятся, иногда наверх вылезают. А ты на вид хоть и чахлая, но наверняка же вкусная. По сравнению с местной фауной так вообще диетическая…       Марина секунду раздумывала, как бы его осадить позаковыристее. Но решила, что лень. Ее неудержимо клонило в сон. Так, что глаза слипались.       Поэтому она просто запустила в него ложкой.       - В следующий раз банкой кину. Вместе с жиром, а он горячий, - предупредила она.       - Чахлая - это точно не про нее. И вообще, скажи спасибо, - Броня пихнул Фому в бок, едва не скинув с насиженного места. - Если бы не она...       И замолчал. Видимо, запас вербальности истощился, и теперь будет накапливаться, как мана или, там, выносливость в компьютерных играх.       - Согласен, - авторитетно добавил Морж. - Спасибо тебе, Оса. Без тебя нам пришлось бы намного хуже.       У нее слегка отлегло от сердца. А еще вдруг заныло прокушенное Серпом запястье.       Но - Морж?!       Хотя… ему-то как раз могло хватить и мудрости, и такта и - чего уж там - опыта.       Марина покосилась на командира группы.       Несмотря на всю кажущуюся расслабленность и благодушие, сейчас было особенно заметно, что он уже далеко не мальчик. У остальных тоже заострились черты, а под глазами залегли нездоровые тени. Нелегко им дался этот Выброс, ох, нелегко…       Они просидели в бункере весь остаток дня.       Подъедали запасы, приходили в себя. Лениво болтали о том, о сем, замолкая, лишь когда из-под земли доносился топот и шум, а пол начинал ощутимо подрагивать.       Как оказалось, про псевдогигантов Фома не врал. Но из своих катакомб эти мега-куры выбирались нечасто. А уж остальные мутанты на их территорию заходили и того реже.       Так что вечер прошел в ленивой праздности и ничегонеделании. Марина даже успела вздремнуть, откинувшись на жесткие Серповы колени.       Заночевать решили там же. По большей части из-за нее.       Нет, она не ныла. Она же боец! Но так обреченно на всех смотрела, так печально вздыхала и так старательно морщилась при каждом шевелении, что даже у Моржа, в конце концов, дрогнуло сердце.       Хотя на самом деле жилось ей вполне терпимо - уж всяко лучше, чем по пробуждении.       Но она же видела, насколько измотал ее парней недавний Выброс. Они, конечно, бодрились, как и любые мужики, но Марина не хотела, чтобы они надорвались, пытаясь что-то доказать себе ли, ей или кому угодно еще.       А она… А что она? Ей слабость не позорна. По крайней мере, в их глазах: девчонка же, что с нее взять?       И пусть она потеряла пару очков авторитета, зато ее монолитовцы целее будут.       Когда все стали укладываться, Марина раскатала очередной пожертвованный - на этот раз Броней - спальник, сняла броник и куртку, оставшись в необъятной майке, и вдруг поняла, что спать придется в штанах. Раритетные трусы «конструкции Калашникова за подписью Сталина» погибли смертью храбрых в борьбе с ее «приступом», а их героические останки, послужившие ей полотенцем, нашли свой последний приют в одном из пыльных углов соседней комнаты.       Пока она в очередной раз поминала родной рюкзак, печально ждущий спасения где-то там, в ночи, рядом неслышно появился Тихий с аптечкой.       На этот раз за нож Марина не хваталась. Но вспомнила, что тоже не услышала, как к ней кто-то подошел - тогда, в соседней комнате. Хотя на тот момент ее мало заботил окружающий мир. Но именно Тихий мог передвигаться настолько бесшумно. И вот уж кто точно был не из болтливых…       А Тихий без лишних слов задрал ее рукав, обнажив уже воспалившийся укус - заметил же! - и так же молча обработал, напоследок бесцеремонно вколов ей что-то в бедро прямо сквозь штаны.       Марина только ойкнуть успела.       Тихий сочувственно улыбнулся и показал пластиковую ампулу из-под «антибиотика широкого спектра». Подозрительно безымянная, но рабочая штука, такие у каждого уважающего себя сталкера имелись. В том числе у нее.       - Спасибо, - искренне сказала Марина.       И как сама не сообразила? Ах, ну да - ее аптечка тоже осталась в рюкзаке.       Тихий уже собирался отойти, когда она вдруг спросила:       - И часто с вами такое? Ну… во время Выброса?       - Всегда, - ответил он. Помолчал и добавил. - Но сегодня легче. Благодаря тебе.       Снова улыбнулся и ушел.       …Марина стояла на четвереньках на жестком скрипучем раскладном диване. Голая, если не считать носков, мокрая - хоть выжимай. Залитая своим и чужим потом, смазкой, спермой…       Она давно сорвала голос. Руки и ноги дрожали от многочасового секс-марафона. Немного саднили стертые колени и пробитые ладони, но после вчерашнего укола все заживало буквально на глазах. Там, где еще вчера зияли сквозные раны, теперь красовались темные блестящие рубцы.       Хотелось пить, и в голове шумело в ритме пульса. А может - мерных движений Доброго за спиной.       Он и, правда, был добрым: держал хоть и крепко, но осторожно, и двигался плавно, можно сказать, нежно. Но ей уже не хотелось нежности. Натертая промежность почти потеряла чувствительность, несмотря на обилие смазки.       Рядом с ней в такой же позе стоял Аспид - вчерашний послушник, новобранец Скифа. Позади него пристроился Залп. Кажется, он был уже вторым, а то и третьим по счету.       Из-за жадного гула в голове, Марина осознавала их присутствие урывками. Но даже в эти проблески разумности успевала залюбоваться и втайне позавидовать пластичности Аспида. Монолитовец походил на хищного зверя или, скорее, идеальный механизм со сложной амплитудой движений.       В сравнении с ним Марина казалась себе негнущейся колодой, вроде козла из школьного спортзала.       Аспид же открыто наслаждался своей ролью. И будто бы даже не уставал.       А еще он время от времени бросал на Марину взгляды, от которых по спине бежал холодок. Она чувствовала, что из глубин этих обесцвеченных глаз, помимо их естественного хозяина, ее изучает кто-то - или что-то - еще…       Но когда перед ней на пятки опустился Скиф, лишние мысли разлетелись, как стая воробьев.       Марина потянулась к его члену и чуть не столкнулась носом с Аспидом. Они быстро приспособились друг к другу и поделили «сферы влияния»: ему досталась головка, а ей - все остальное.       Добрый ускорился, стал резче, порывистей. Значит, скоро кончит. И ей снова придется искать себе партнера, чтобы хоть немного унять болезненное возбуждение и мешающий связно мыслить мозговой зуд.       «Развернись», - прозвучало прямо в голове, минуя уши.       Голос был холодный и ультимативный, как росчерк скальпеля. Он задевал внутри что-то больное и постыдное, тревожил, как занозу в ранке, причиняя щекотную боль.       Марина хихикнула: это такая фишка Старших - говорить прямо в голову. Ей вдруг подумалось, что они, наверное, даже умеют резать мысли…       Когда-то давно она слышала, что шизофреники не могут противиться «голосам в голове»: те зарождаются изнутри этой самой головы, минуя префронтальную кору, где обитает критическое мышление, а потому их указания не подлежат сомнению и воспринимаются, как прямое руководство к действию.       Поэтому, еще до того, как осознала приказ, Марина рыбкой соскользнула с члена Доброго, прижалась спиной к Скифу и едва не вскрикнула: настолько ярким было прикосновение кожи к коже, будто она всем телом влипла в раскаленную печь и отдирать придется «с мясом».       Марина уже знала: со Старшим всегда так - все становится острее, чище, сильнее - на грани выносливости.       Скиф одной рукой перехватил ее под ребрами, второй аккуратно вставил член в уже растянутую за сегодня задницу...       Марине показалось, что вся она истончается, медленно налезая на ствол, но боли не было. А жаль…       Она попыталась выкрутиться, насадиться рывком, но Скиф держал крепко.       Желание становилось нестерпимым. От него сводило даже веки и мочки ушей. Словно внутри нее зародилась черная дыра, которой всегда мало. Она хотела еще!       Кто-то бесцеремонно раскинул ее ноги в стороны.       Перед Мариной стоял Брут. Он приставил головку к «основному» входу и вдавил в нее всего себя.       Монолитовцам не нужно было приноравливаться друг другу: они были единой системой и сразу умели двигаться слажено.       Марине оставалось только дышать и стараться не сдохнуть. Она ощущала себя корабликом, сдуру встрявшим между Симплегадами, и скалы бились об нее в попытках раздавить.       Она вцепилась в Брута, нечаянно дернула его за плечо и тут же пожалела об этом: оба монолитовца ускорились.       И Марина окончательно перестала понимать, кто она, где и зачем.       Кончая, она хрипло выла, потеряв всякий человеческий облик. А когда, наконец, сумела открыть глаза, первым делом увидела в дверях знакомую по «Виварию» девчонку. Местами на ней не хватало кожи, и от этого она казалась черно-полосатой.       Монолитовцы вдруг замерли на середине движения, и внутри Марины стало горячо и мокро, а девчонка, в лучших традициях ужастиков, протянула к ней руку и беззвучно прошептала: «помоги…».       В ответ Марина потерлась щекой о строго выбритый висок Брута и расхохоталась...       Так она и проснулась - мокрая во всех местах и смеющаяся.       Кажется, кошмар спровоцировал новый виток «приступа». И теперь он снова бродил вокруг угрожающей мигренозной аурой.       Как же так? Слишком быстро! Еще даже суток не прошло.       Марина едва не разревелась: это просто нечестно!       И вдруг ее словно озарение постигло: а что, если это не кошмар виноват? А что, если ее «приступы» придуманы Монолитом не чтобы лично ей испортить жизнь и карму, а чтобы облегчить, так сказать, пользование «премией»? И «эпизоды» провоцирует присутствие ее парней? Они ведь пусть и отставные, но все же монолитовцы.       Ей, конечно, просверлили голову, но куда электроды ни пихай, это что-то неестественное даже для жертвы экспериментальной нейрохирургии. А вот для Монолита сделать из человека истекающий похотью кусок мяса, небось, раз плюнуть...       Да не, чушь какая-то. Не может все быть так просто. Слишком удобная отмазка: не я, мол, виновата, а злая вышняя воля.       Но, так или иначе, Марина не могла оставаться со своими ребятами. Ей и без того было стыдно смотреть им в глаза.       Нужно будет разобраться с этим позже. Поговорить с Серпом. Или все-таки с Моржом? Или с Тихим? Или лучше не говорить, оставить все, как есть? Если они кому и расскажут - ну, слухом больше, слухом меньше, хуже ей от этого не будет. Наверное...       Она даже головой помотала, чтобы избавиться от удушливого чувства вины.       Сама дура. Неужто не могла дотерпеть до Янова? Надо было бежать, пока была возможность. Всеми правдами и неправдами ползти до кого-нибудь, кого не жалко, и перед кем не стыдно. Или забиться в темный угол - да хоть в подвал к псевдогигантам - и сдохнуть там. Но не позориться перед своими. Еще и место выбрала… Додумалась же встать у стенки, не могла подальше отойти? Чтобы не нашли, не увидели, не узнали. И если уж поддалась, позволила - почти заставила! - а потом вдруг испугалась посмотреть в глаза? Ну и страдай теперь от стыда и неизвестности. Поделом, значит…       Марина, не переставая ругать себя, на чем свет стоит, тихонько натянула куртку, подхватила карабин и выскользнула из комнаты.       По закону подлости, на выходе стоял не кто-нибудь, а Фома. То ли часовым, то ли просто поссать вышел.       Она попыталась незаметно просочиться мимо. Естественно, не получилось.       На плечо опустилась тяжелая рука. В припадке самобичевания Марине показалось даже - обвиняющая.       - Куда собралась? - светским тоном поинтересовался Фома.       - Тебе-то что? - огрызнулась она, но тут же устыдилась своей резкости, попыталась сгладить ее голосом. - Проветриться хочу. Прогуляюсь и вернусь. Можно?       - Конечно, валяй, - он даже рукой повел в сторону дверного проема: не смею, мол, задерживать.       А потом так заразительно зевнул, что она всерьез задумалась, не вернуться ли в теплый спальник.       Но Фома сам развеял ее сомнения.       - Если что - зови, - напутствовал он.       - Ага, - покладисто согласилась Марина. - Непременно.       И вышла в ночную Зону.