Потерянные

      Честно обойдя небольшое приземистое строение, служившее группе временным пристанищем, Марина украдкой пошла в темноту. Но не просто, дуриком так, а за своим барахлом, к тому самому экскаватору.       Идея, может, и не самая лучшая, зато ее собственная. И последствия, если что, расхлебывать лично ей.       Идти в одиночку, в жуткой потемени, было непривычно и даже страшно. Но это даже хорошо: страх здорово вытравливал из башки стыд и комплексы. Внезапный шорох кустов, чье-то тяжелое пыхтение, отдаленный заунывный гул, неверные вспышки огоньков, дрожащие тени - все это было сейчас намного важнее, чем дурацкие сны и неловкие умолчания.       Пока что ей везло. Кроме пары плотей, которые сами шарахнулись в сторону, Марине никто не встретился.       Настоящей проблемой было, что она не знала, в какой стороне тот самый экскаватор. Шла исключительно по наитию, что в Зоне вообще-то граничит с идиотизмом. Но что поделать, если у нее даже компаса нет. Да и не поможет он здесь.       Что она знала точно: экскаватор с заначкой где-то на полпути отсюда до Янова. И шагать нужно в сторону станции. Так или иначе, куда-нибудь в безопасное место она выйдет: не на станцию. так на научный модуль. География здесь немудреная, лишь бы взять верное направление.       А направление она взяла по звуку: по ночам на Янове традиционно начиналась стрельба. Мутанты с заходом солнца привычно набегали на скопище вкусных человеков, а караульные привычно их отстреливали - и так до восхода. Спорадическая пальба, истошный рык, вой, рев и визги были слышны за несколько километров и служили неплохим звуковым маяком.       Шла она, шла - в темноте, спотыкаясь о кочки и древесные корни, запинаясь то о проволоку, то о ржавый металл, то обо что-то хлюпающее, похожее на мокрую резину - наверное, чьи-то бренные останки.       И вышла ровно к сцене побития одних бандитов другими. Разборки, назначенные двумя бандами, случились на нейтральной территории, возле болота. А всякий опытный сталкер помнит, что ночью на болотах силы зла властвуют безраздельно, как завещал сэр Баскервиль.       И Марина наблюдала, таясь в густых плавнях, как выжившие останки обеих банд в панике соединились в одну кучку, которую спасал затухающий огонь костра - а на них перла из болот стая слепых собак.       Ей было жаль этих людей, но лишь в том смысле, что они люди. Зрелище гибели гомо сапиенсов, хотя бы и откровенно гадостных представителей вида, ее не радовало. Особенно если их рвут на тягучее и еще живое мясо мутанты.       Этот бой закончился. Еще горел костер, а собаки, уже не страшась огня, пировали на горячих трупах.       Марина обошла их долгим гаком да тихой сапой, и вновь услыхала далекие звуки Янова. Стрельба, вой, рыки, крики - где-то далеко, в той стороне, где по небу с заката на восход темно-синяя заря ходит таинственным сокрытым путем.       В неверном зарёвом свете она и нашла экскаватор со своим рюкзачком. И при этом не попалась никому и ничему ни на зуб, ни на коготь, ни на прицел, ни на гравитационный вектор, ни на электрический разряд.       А теперь ей предстоял путь на юг, где горизонт набухает тьмой, и где не стреляют - потому что стрелять некому, а если и есть кто - сидят тихо.       И она пошла, стараясь уловить маршрут, по которому еще несколько минут назад шагала. Но уже и потроха под ногами попадались незнакомые, и проволока какая-то не такая, и корни древесные не от тех деревьев...       Короче, ей понадобилось минут двадцать, чтобы бесповоротно заблудиться.       Марине не было страшно - в конце концов, до света оставалось часа два-три. Но обидно, что так глупо проляпалась, и придется смотреть в глаза тому же Серпу или Фоме, не говоря уж о Морже - а он, как пить дать, устроит ей политинформацию в темном углу. Причем, «политинформация» - это ни фига не эвфемизм. Полчаса будет рассказывать, насколько она не права, а ей останется только краснеть, пыхтеть и изучать пол под ногами.       И вдвойне обидно, что сама же дура. На хрена все это было? Что за взбрык?       А главное: что теперь делать?       Для полного счастья Марина умудрилась свалиться в этакий классический буерак - в поросшую кустами и корягами яму. Выбралась из него, расцарапавшись и разозлившись до змеиного шипа - и тут же снова угодила во что-то сухое и вязкое, похожее на зыбучий песок. Материлась шепотом, кипела от злости заживо, но выползла и из этой беды.       Ровно для того, чтобы нос к носу столкнуться с кабаном.       Она тяжело вздохнула и приготовилась подороже продать свою жизнь.       Кабан ее жизнь не хотел покупать ни за дорого, ни за дешево. Понюхал, обдал соплями и ушел, проложив во мраке зарослей ощутимую тропку. Ароматически ощутимую: по запаху свежего свинячьего говна, распрысканного по кустам, словно из пульверизатора, можно было идти, как по компасу.       Марина не так уж много знала про уловки охотников, про способы разведения костра с помощью волос с жопы геккона, или в какую фазу луны псевдопсы становятся съедобными и даже вкусными: в общем, суровый выживальщик из нее был никакой.       Но про кабанов она слышала: любую опасность, любую аномалию, любое неудобство окружающего мира эта тварь огибает по широкой дуге. Соответственно, кабанья тропа - самая безопасная. Даже такие гуру тайных путей, как знаменитый, но лоховатый Вано, не гнушались пользоваться кабаньей чуйкой.       Самое главное, о чем Марина жалела - зря мылась. Суток не проносила свою чистоту, опять изгавнякалась по уши.       И тут же родилась следующая мысль, внезапная, как взрыв, к которому готовишься и даже ждешь, но он всегда - вдруг!       Мысль была такая: ушла-то она вроде как насовсем. Сбежать от неловкости, от стыда, от собственной неуверенности, от дурного сна казалось хорошей идеей. Но теперь-то искала дорогу обратно, к своим!       Иметь своих, быть с кем-то оказалось не так уж плохо. Всяко лучше, чем бродить в гордом одиночестве. Когда ты одиночка, то постоянно доказываешь себе, что никто-никто тебе не нужен, чтобы быть по-настоящему крутой.       А кто оценит твою крутость, а? Кому это хоть граммульку пользы принесет?       Вот такая каша болталась в голове, пока Марина искала дорогу назад.       Именно из-за этой каши она и сбилась с пути и в довершение всего влетела в Трамплин. Трамплин был неприятный, расположился прямо под толстенной буреломиной. Об нее Марину башкой и приложило, а куда запистонило потом, она уже не знала: всю кашу мыслей расплескало вместе с сознанием.       Но, надо сказать, Трамплин с ее личной фортуной постарались на славу: швырнуло ее далеко, метров на пятнадцать-двадцать. Обычно после таких полетов если и живут, то в качестве говорящей головы на колесном ходу.       А Марина уцелела, и даже не сломала себе ничего...       Ее нашли на склоне, под которым плескалось светящееся в ночи болото какие-то совсем незнакомые люди. Сталкеры, без униформы и опознавательных знаков: кто во что одет.       Первая мысль: бандиты.       - Девушка, вы живы? - задал один из них глупейший вопрос на свете: раз открыла глаза, значит, жива, наверное. Хотя… здесь всяко бывает.       В голове тут же включился «внутренний Фома» - и откуда только взялся? - Марина сама себя еще толком не осмыслила, но уже увидела шанс прикольнуться.       Она захрипела горлом, подпустив слюны в открытый рот, и потянулась к пыльной шее - типа, укусить по-зомбячьи.       Ее чуть не пристрелили, но старший в этой команде строго приказал: не трогать, пока в себя не придет. А для безопасности ее связали и отволокли к чахлому костерку, чтобы на виду была.       - Я пошутить хотела, - объяснила Марина, но ей не поверили. Ну, то есть, поверили, конечно, но на всякий случай оставили связанной.       - Мало ли как ты еще пошутишь, - пояснил старший. - Сиди пока. Разберемся.       Старшим он был, кстати, не по возрасту: парень лет двадцати пяти с серьезными старыми глазами, печальными и... будто он потерял что-то очень важное и никак не может найти.       Шнырями у него были трое разномастных: один юнец лет восемнадцати, тощий и с розовой прядью на длинной челке; другой - кряжистый дядька, похожий на вывороченный из земли пень, молчаливый в силу осознанной недалекости, и от того, видимо, глаза у него были любопытные: словно он все подряд хотел запомнить, не упуская, научиться и поумнеть; третий - примерно ровесник старшему, но более расхлябанный, вертлявый, этакий вечный живчик-перекати-поле.       Этому, третьему Марина жизнь свою не доверила бы. Но из всех четверых он больше всего напоминал Фому. К остальным знакомые аналогии, момент узнавания и прочие подобные категории как-то не приклеивались.       А ее «спасители» уже обсуждали, что с ней делать, когда доведут ее до Янова. Кто бы о чем ни клокотал, в итоге сошлись: проще по-тихому уконтропупить. А то мало ли: окажется какой-нибудь яновской особо авторитетной «богиней», или наоборот - всеми проклинаемой гадиной, и вместо почестей за спасение они отхватят сочных пиздюлей - что, кстати, совсем не нулевая вероятность. Что, в конце концов, делает баба в козырной снаряге да в такой близости от очага местной политической напряженности?       Порешили: от греха подальше - пристрелить в затылок из «макара». Этим-то добром пользуются все...       - А трахнуть? Спишем на бандюков, если что... Вон, на контейнерном терминале их целый рассадник, - предложил тот самый третий, похожий на Фому. - К тому же, у нас Эмо до сих пор ночами дрочит. Пора бы и ему приложить свой щуп к опасной мине...       Марине не было страшно. Ей было интересно. И эти четверо - они казались подростками, которые ненароком нашли на свалке настоящего, лишь слегка поломанного терминатора, и до сих пор не поняли, кто это на самом деле.       - Ладно, только по-быстрому и без палева, - сморщил лицо старший. И демонстративно отвернулся - магазины патронами набивать.       - Я могу и руками многое сделать, - ласково подсказала Марина. - Честное слово, хэндджоб - моя специальность, - она даже подмигнула пустившему слюну Эмо.       Пленители и потенциальные палачи призадумались и сально заблестели: кто глазами, кто вспотевшими ладошками, а кто и губы облизал. Марине было их жалко: настолько зависеть от возможности спаривания - самый уродливый вид наркомании на свете. Уж она-то знала…       А пока они потели и блестели, мир сдвинулся.       Первым на грунт очень тихо осел кряжистый дядька. Просто потерялся среди кустьев - как будто...       Потом холодное лезвие хирургически точно рассекло ремни за Марининой спиной. Она обернулась через плечо - и, конечно же, никого не увидела!       Ее парни умеют развлекаться, этого не отнять. Сидят, козлы, укромно, и наблюдают, как она выкручиваться будет. Небось, Фома еще и ставки принимает.       А вот отряд похотливых врагов не заметил потери бойца - причем, пожалуй, самого опасного. Для Марины - уж точно. Этот по-тихому удавленный селянин мог бы стать серьезной проблемой. Теперь остался лишь вертлявый «злой близнец» Фомы. Мальчик по кличке Эмо не в счет - он, похоже, ни у кого не в счет.       «Злой близнец», кстати, имея взгляд цвета нефти, уже приближался к ней, почесывая гульфик.       А Марина улыбалась ему призывно и снисходительно, точно шумерская богиня, соитие с которой - высочайшее и исключительно дарованное благо.       Руки, уже свободные, держала за спиной: типа, до сих пор в путах и под контролем.       Вот, кстати, ее парням стоило бы вложить ей ножичек в ладонь. Ну, или хотя бы вилку. А так...       А так - в ее заднем кармане лежала плоская зажигалка «Зиппо». Только заправленная не бензином, а белым фосфором. Достаточно крышку большим пальцем провернуть через стопор, и коробочка сфонтанирует людоедским вариантом бенгальского огня.       Ее личное оружие последнего шанса.       Марина зажала «Зиппо» в кулаке, и продолжила улыбаться призывно и снисходительно.       А у «злого близнеца» все маслянел и маслянел взгляд. Он старался выглядеть хозяином положения, но получалось слабо: руки дрожали, колени вихлялись, язык, словно у змеи, шарил по губам.       И когда он подошел совсем близко, когда взялся за ее ворот, чтобы властно распахнуть, салютуя своему насилию оторванными пуговицами, она не стала включать «бенгальский огонь» - а просто и без премудростей двинула его под подбородок, мысленно представляя свой кулак снарядом, пробивающим броню черепа от нижней челюсти до мозжечка.       «Злой близнец» удивленно моргнул и выпал творожистым осадком на грешную землю.       Рука же у Марины заныла, застонала, будто все косточки в ней превратились в кариесные зубы. Все-таки она не профессиональный каратист с кулаками-копытами - кирпичи на досуге не крошит.       А Эмо застыл столбом, и не знал, что делать. Обернулся: селянина нет, исчезнул, сморгнутый мирозданием, будто мелкая соринка. И - застыл паренек, туго ворочая многотонные мысли. Складывал в голове из геоглифов Наска извечное русское слово «ЖОПА»...       Марина поднялась на ноги, сразу в стойку «пригнувшись», чтобы макушка над пригорком не маячила: мало ли, кто там сидит, выцеливая шальные бошки...       - Что делать будешь? - тихонько спросила она, держа опухающий кулак «на замахе», немного за спиной.       - Ничего, - честно и искренне прошептал Эмо.       И даже демонстративно отстегнул магазин и выщелкнул затвором досланный патрон, очень профессионально сдаваясь в плен. Видимо, не впервой. И в эту компанию попал, должно быть, так же - разоружившись по полной программе.       - Верный ход. Почетный мат, так сказать, - усмехнулась Марина, хотя смеяться не хотелось.       Если честно, ей хотелось вторую руку ушибить о лицо того, кто эту проверочку на вшивость придумал.       Как по заказу, из кустов шуршащим привидением выпростался настоящий Фома. Посмотрел на Эмо, грозно приложил палец к губам: молчи, мол, дрищ, живее останешься.       У того глаза стали по семь копеек: медные, блестящие и совершенно нереальные. Словно он только что сдался в плен Брюсу Ли, и вдруг ему улыбнулся во все зубы настоящий тиранозавр. Передоз ужаса, короче...       - Твоя идея?! - беззвучно наорала на Фому Марина.       Тот ухмыльнулся и пожал плечами.       И вторую свою руку она разбила о его челюсть...       Потом они снова куда-то шли.       Марина тащила свой родной рюкзак, ради которого столько претерпела.       Фома был мрачен и молчалив. Он тяготился неотмщенной челюстью, словно граф Монте-Кристо.       Серп, напротив, был галантен и предупредителен. Словно пытался потихоньку замолить некие, одному ему ведомые грехи. Отбеливал совесть, образно выражаясь.       Эмо мотылялся в хвосте колонны, придавленный железобетонным взглядом Брони. Он был несчастен и военноплѐнен, а Броня над ним был монументален, словно Джомолунгма, и парадоксально заботлив, как пастух над гусенком.       Даже Морж шагал в сторонке, загадочен и мудёр, словно Гэндальф. И Тихий шел поодаль от него, безмолвен, словно Марианская впадина.       В общем, все были «каковы-то» и «словно что-то», со значением, и лишь Марина просто тащила свой рюкзак, никакая и ни на что эпохальное не похожая.       Словно говно в проруби...       Куда и зачем они шли, она понятия не имела. А спрашивать опасалась: побить не побьют, но поднимут на смех или обдадут презрением. Заслужила.       - Если ты идешь и думаешь, что мы считаем тебя дурой... - сказал вдруг Морж. - Да, считаем. Но это не страшно. И даже не стыдно. Дураки создают движение жизни. Их дурацкие поступки вызывают приключения. Так что все нормально.       - Ага, без дураков скучно, - согласился Фома и подмигнул Марине. Должно быть, обида выветрилась, и он уже забыл про удар в челюсть.       Ну да, она не Тайсон - не то что свалить, даже пошатнуть его толком не сумела.       И ей, наверное, должно было полегчать от такого мощного проявления галантности и сочувствия, но не полегчало.       Как чувствовала себя дурой, так дурой и осталась - и вдвойне обидно, что как дуре, ей еще и роль массовика-затейника приписали: приключения создавать да жизнь куда-то там двигать.       - Мы куда идем? - спросила она.       - Есть у нас один могильничек... - опять возник Фома.       - Уже не могильничек, - торопливо перебил Серп. - Трупы захоронили. Что можно - почистили. Дом ветхий, от Выброса не спрячешься. Зато банька крепкая. Должно быть, как раз в восемьдесят шестом и срубили, и поставили надежно.       - Короче, в баню идем, - сказал Фома. - Мыть тебя, болезная.       Марина еще не до конца уловила всю информацию, но четко поняла, что ее тут оскорбляют.       - Себя вымой, упырь! - отгавкалась она.       - И себя вымою, - легко согласился Фома. - Только уж не обессудь: отдельной помывки не будет. Сколько набьется в парную, столько и отмоются разом.       Марина представила себе этакую парную, с низким потолком, где не выпрямишься в полный рост. С дымной печкой-каменкой, от которой стоит держаться подальше, не то прикипишь кожей и лоскут-другой оставишь на раскаленной глиняной обмазке. С шайками да вениками, со скользкими досками на полу, пропитанными человечьим салом, наскобленными натоптышами и мочой, пролитой на пол без стеснения - а кого в бане стесняться? В бане все равны и невинны, как младенцы. С маленьким окошком - закопченным и с обязательной сушеной мухой на стекле, через которое свет и в самый солнечный день - тусклый и серый, похожий на неосязаемую паутину.       Словом, представила себе баню - и отчего-то даже ностальгию ощутила.       - Баня - это хорошо, - мечтательно сказала она.       И втайне порадовалась, что связалась с монолитовцами: по части гигиены эти ребята были не в пример щепетильнее даже похожего на форменную армию «Долга».       - Ага, - не унимался Фома. - Враз кабанью дрисню отскребешь. Лично я бы на твоем месте застрелился, чем этаким ароматизировать.       Не угадала она: не выветрилась у него обида. Впрочем, не обида это. Просто Фома по жизни такой. Ему не нужны внутренние причины, чтобы издеваться и подкалывать - достаточно повода, любого.       До бани добрались часа через полтора. И Марина воочию наблюдала самую что ни на есть дачу.       За густым ельником и частоколом неприятных аномалий, на берегу круглого, как пятак, пруда притаился от чужих глаз ветхий, но аккуратный домик с подпертым двумя бревнышками сараем и пристройкой-баней. И, разумеется, дощатый нужник - куда ж без него!       Все действительно выглядело ветхо и заброшенно, но пытливый взгляд улавливал то тут, то там признаки ухода, даже обжитости. Те же бревнышки, подпирающие сарай, совсем свежие. На окнах, где стекол не осталось, полиэтиленовая пленка натянута. На печных трубах виднелись сетчатые рассеиватели дыма, с излишним старанием увешанные каким-то гадким и определенно жгучим мхом. На мостках, вторгающихся в тело пруда, как микроигла в яйцеклетку, несколько досок выделялись на сером фоне явной свежестью, хоть и были натерты сажей.       А рядом с крыльцом, с одной стороны огороженный мелким заборчиком, а с другой - аномальными клыками вывороченной земли, меж которых дрожал воздух, окончательно нарушал маскировку палисадник в три квадратных метра. В палисаднике желтели да розовели мелкие цветочки.       То есть, ее парни, бывшие монолитовцы, суровые вояки и безжалостные убийцы устроили себе этакую уютную домушку посреди злого хаоса окружающего мира! И это было так... мило...       Марина поневоле заулыбалась.       - У тебя чё-то с глазами, - заметил Фома.       - Что опять? - отворчалась Марина. - Глаза как глаза.       - Аномально добрые стали. Еще минута, и пойдешь спасать слепых щенят и нянькаться с местными кабанятами.       - Да иди ты... - сказала Марина, хотя вдруг поняла, что в чем-то он прав.       - Вот и я о том же, - улыбнулся проницательный Фома.       Как только все прибыли на дачу, монолитовцы тут же распахнулись «до пеньюаров», лишь Марина и пленный Эмо остались не у дел.       - Гляди, Тихий, у тебя тут вянет. Поливай, дурила!       - Серп, твоя маскировка не работает...       - Над лесом же не видно. Значит, работает...       - Фома! Ты в прошлый раз заныкал мыла кусок - так его сперли.       - Мыши сожрали!       И всем было весело, будто с них шелуха какая-то слетела. Или, скорее, броня образа истинных воинов, скрывавшая под собой восторженных мальчишек, которым впору в пиратов играть и спускать на озерце плот под гордым знаменем Веселого Роджера.       Они, по большому счету, и были мальчишками, и поэтому всей компанией так прикипели к Марине - чисто детская заморочка: завести в своей ватаге девчонку. И, как рассказывают все детские фильмы и даже книжки, ватага с девчонкой всех побеждает.       - То есть, а я-то здесь чего? - спросил у Марины Эмо, чувствуя за ней какую-никакую, а решающую силу.       - Воду таскать! - весело гаркнул на него распахнутый догола Серп и для убедительности легонько ткнул в живот оцинкованным ведром.       Эмо хоть и растерялся, но ведро подхватил.       А Серп внезапным астероидом рухнул в озерцо, а, вынырнув, гордился вызванным цунами и выплеснутыми на землистый берег пескариками.       Пескарики были недовольны внезапной эмиграцией и свалили обратно в озеро.       А Эмо послушно взялся таскать воду, наполняя какой-то совершенно бездонный банный бак. И вполне справедливо чувствовал себя Данаидой.       - Чувствую себя Данаидой, - пожаловался он, совершая десятый рейс от озера к бане.       - А я - Наташей, - в ответ пожаловалась Марина, которую приставили следить за военнопленным.       - Какой еще Наташей? - скривился страдающий Эмо.       - Ростóвой, дурень! - Марине захотелось даже пнуть страдальца, но это было низко и недостойно звания Наташи. - Чему тебя в школе учили недавно?       - То есть, вокруг вас - Ржевские поручики? - оживился юнец, сверкнув пубертатно похотливыми глазами.       - Тьфу, дурак... Неси воду, неуч!       И Эмо, тряся цветной челкой, заторопился черпать воду.       Тем временем монолитовцы плескались в пруду, точно могучие морские звери.       - Пещку растопляй, щвах юнге! Шнелле! - гаркнул на пленного Броня с нарочито немецким прононсом. Он появился из-под воды эпично, точно советская подводная лодка в гавани Нью-Йорка. - Вода есть потойм. Дрова делай-делай!       - Они всегда такие уроды? - печально спросил Эмо у Марины, видимо, полагая, что и она у них в плену, а не по доброй воле. При этом он уже оставил за скобками, что вообще-то она была при нем вертухаем. Ну, то есть, выводным.       - Они не уроды. Запомни это. Они сильнее тебя. Это тоже запомни. И они - люди. Гораздо лучше, чем твоя прежняя компания. Это запомни обязательно, - пояснила она, завороженно глядя на игры морских зверей в озерце.       Эмо вздохнул.       - Пойду печь топить...       - Можешь сходить за грибами, - вдруг сказала Марина. - И заблудиться в нужную тебе сторону.       Она предложила ему побег, практически прямым текстом.       - Не хочу. Меня не просили - за грибами. Меня просили баню растопить, - подумав, очень ровно и крайне осмысленно ответил Эмо. - Я растапливаю баню.       - А тебя не смущает, как легко полегла твоя прежняя компания? - риторически спросила Марина.       Эмо риторически оставил вопрос без ответа. Выплеснул в бак очередное ведро и затопил печь.       Пока монолитовцы плескались в пруду, она разделась до майки.       Не ради похоти, не для соблазнения - ее влекла гигиена. Ну, и некий «социальный контракт»: вонючек никто не любит. Марина сама их не любит.       Майка была длинная, прикрывала задницу, но все же ветерок, обласкавший голые ноги и все самое нежное, подогрел забытое до поры возбуждение. Она досадливо поморщилась.       «Приступ» не ушел, задавленный встрясками прошедшей ночи, как она надеялась, а все еще маячил где-то на периферии.       Боже, дай ей сил…       Вся ее одежда, все снаряжение уместились в огромный таз зеленого цвета и упругого пластика. Не сразу Марина распознала в нем крышку от транспортно-пускового контейнера какой-то ракеты.       - Гадаешь, откуда крышка? - проницательно спросил Серп. - Нашли. Оторвали на зенитном комплексе, километра полтора отсюда. И не ломай голову, что за система такая. Видимо, в рамках конверсии подгоняли размер ракет под бытовые нужды. Чтобы, там, гильза проканала за вазу, а из БТР получалась двуспальная кровать.       Серпа не смущало при этом, что он был абсолютно голый. Впрочем, когда это вообще смущало монолитовцев?       - Стиральный порошок справа от двери, на полочке пакет такой мутный, - подсказал он. - Засыпь и оставь часа на четыре, потом прополоскай и суши.       - Очередной продукт конверсии? Ракетное топливо с мятным вкусом? - хмыкнула Марина.       - Порошок системы «Тайд», производства вероятного противника, - оборвал ее мечтания циничный Серп.       И - нырнул в баню, чем-то явно вдохновленный.       А Марина пошла за ракетным топливом системы «Тайд». И на нее сочувственно смотрел пленный Эмо.       Замочив шмот, она решила присоединиться к Серпу, пока в баню не набились остальные. Ну и в надежде поговорить тоже.       Хотя при одном только воспоминании о том самом эпизоде ей стало жарко, а по внутренней стороне бедра щекотно побежала предательская капля.       Разговор явно будет сложный.       Марина надеялась, что Эмо ничего не заметил. А впрочем, какая разница?       Перед входом в баню она стянула с себя майку, скомкала и забросила в таз к остальному шмотью.       - И тебе не стремно вот так? - спросил вдруг пленный.       - Как? - обернулась она.       - Ну... как это... - он выразительно повел ладонью сверху вниз, словно демонстрируя ее каким-то воображаемым зрителям. - Совсем дезабилье. До состояния «ню» прямо дезабилье.       - А чего стрематься? Вы, помнится, вообще жаждали моей девичьей плоти, уроды, - Марина пожала плечами. - Так или иначе, ты бы меня голой увидел. И лучше так, чем иначе.       - Я подумал про свободу нравов... Может, у вас не грешно... - Эмо теперь уже смотрел в грунт и не смел поднять глаз. - Ну, когда хочется...       - Я тебе отрежу все, что мешает танцевать и бегать. Поверь, смогу. Так что сиди и мучайся, чтобы яйца звенели, - усмехнулась она и демонстративно повела крутым бедром. - Это тебе моя месть.       - Тоже мне... - фыркнул Эмо. - Может, я вообще гей?       - Тогда ты в персональном аду, приятель, - ласково улыбнулась Марина. - Эти мужики - точно не про твою честь! А какие шикарные, а?       Она подмигнула и засмеялась, а он обозвал ее стервой.