Потерянные

      Баня после солнечной улицы казалась параллельным миром - теплым и сумрачным, словно утроба.       С Марины вдруг осыпалась вся ее лихость и уверенность.       Но она старательно сделала вид, что ее нисколько не волнует ни интимный полумрак, ни наличие рядом голого мужика, ни собственная первозданная нагота. Однако от Серпа все же села подальше.       А он, видимо, решил не дожидаться, пока закипит вода в баке, и уже домыливал правую ногу. В рассеянном пыльном свете из крошечного окошка шрамы на его коже блестели, как лакированные.       Марина украдкой рассматривала их и думала, что ей хочется пройтись языком по каждому. Особенно уделить внимание вон тому длинному, на боку, который кокетливо нырял за бедро и скрывался где-то в паху.       Она помотала головой, разбивая мечтательный транс. Попыталась собраться с духом, чтобы задать вопрос. Скрестила ноги. Потом руки. Ссутулилась. Поняла, что зажимается. Развязалась. И едва не заскулила от прокатившегося вязкой волной по нервам возбуждения.       Твою ж мать! Она же хотела просто поговорить. А теперь было страшно даже рот раскрыть: наверняка голос ее выдаст.       Поэтому Марина вскочила, схватила первую попавшуюся мочалку и кусок мыла и тоже принялась судорожно намыливаться. В первую очередь она пришла сюда смыть с себя кабанью вонь. Вот и займется делом. А разговоры подождут.       Ей пришлось приложить немалые усилия, чтобы не дергаться от каждого прикосновения грубой мочалки к коже. Она собой даже немного гордилась за то, что смогла намылить грудь, ни разу не вздрогнув. Но когда дело дошло до живота и того, что ниже…       Кажется, ей удалось не выдать себя ни стоном, ни вздохом, но колени предательски ослабли, и она осела прямо на пол.       - Снова кроет? - сочувственно спросил Серп.       Марина ощутила, как по хребту пробежал холодок.       - Так ты знаешь? - она набралась смелости и взглянула ему в лицо. - Значит, вчера… это все же был ты?       Серп на нее даже не смотрел: брился, глядя в неровный осколок зеркала.       - Нет, не я, - спокойно ответил он, не пытаясь делать вид, что не понимает, о чем речь.       Марине вдруг вспомнился его спич про нокаут и звездочки на фюзеляж.       - Снова «мы»? Но ты же знаешь, кто именно? - спросила она, изо всех сил пытаясь придать голосу уверенности, даже наглости. Безуспешно.       - Я-то да, - хмыкнул Серп. - А вот ты почему не знаешь?       - А я… Я не хотела знать…       Марина вдруг показалась себе невыносимо гадкой, грязной, и причина была совсем не в кабаньем дерьме.       Серп глянул на нее… Так взрослый мог бы смотреть на подростка, который думает, что его трагедия - самое худшее, что может случиться в жизни. Подобный взгляд можно было перевести как: «я был на твоем месте, и точно знаю, что это не конец света, но ты мне не поверишь, поэтому я промолчу».       И от этого несвойственного суровому Серпу мягкого понимания в голове у Марины на мгновение наступила благословенная тишина, а в груди что-то звонко оборвалось, будто струна лопнула.       А затем вернулся «приступ» и взялся за нее с новой силой. Мысли и эмоции путались, терялись, гасли, как огоньки свечей. А вместо них разворачивалось всеобъемлющее желание. Это было похоже на рассвет - когда огромное ярко-красное солнце встает над морем, оно затмевает собой все, и в этом свете становится незаметным не то, что пламя свечи, но и целого костра…       Возможно, Серп даже что-то сказал, но она уже не услышала.       Марина бессловесно молилась всем богам, включая Монолит - лишь бы отпустило, хотя бы ненадолго. Чтобы она успела сбежать, скрыться, спрятаться от грядущего позора.       Видимо, кто-то ее услышал. Возможно, даже Монолит.       Потому что в следующий момент ее окатило теплой водой, смывая пену, о которой она уже успела забыть.       - … Никак понять не могу, чего ты страдаешь, - вклинился в карусель ее панических мыслей усталый голос Серпа, - Вокруг тебя пять мужиков трется круглосуточно. Надо тебе - бери. В чем проблема? Все взрослые, все всё понимают. Хочешь - одного выбери, хочешь - чередуй, как трусы «неделька». Не думаю, что кто-то против будет.       Марина немного пришла в себя - ровно настолько, чтобы хватило сил зацепиться за невольно подкинутую идею - и теперь ворочала ее в голове, точно навозный жук свой драгоценный шарик. Мысль была тяжелой, неудобной и смутно отдавала чем-то нехорошим - наверно отсюда и ассоциация.       А действительно - чего она так боится? Сама же убеждала Дегтярева, что «Монолит» это прививка от стыда и страха. Скучала даже, втайне мечтала вернуться в их кровавую вольницу. Так зачем снова навесила на себя все возможные социальные табу, предписанные «хорошим девочкам»? Все равно «хорошей девочкой» ей уже не быть: репутация подмочена качественно и надолго.       И все же было одно весомое «но»…       - Не хочу стать яблоком раздора, - призналась она, поднимая взгляд и уже откровенно пожирая глазами сильное, бликующее гладкими шрамами тело.       - Ты забываешь, кто мы, - хмыкнул Серп, помогая ей подняться. - Сама же говорила, что не люди. Так что судить нас общечеловеческими категориями глупо…       Он усадил ее на полок и сам устроился рядом.       Ай, была не была!       Марина развернулась и лихим кавалеристским наскоком оседлала его колени.       Серп, даже если и удивился, не подал виду. И не пытался остановить, когда она схватилась за каменно твердый ствол и без лишних разговоров направила в себя.       В момент проникновения вздрогнули оба.       Марина так давно этого хотела, что не смогла сдержать тихого всхлипа.       Наконец-то она была там, где мечтала оказаться все время, что знакома с ним. Со всеми ними.       Она прижалась к Серпу. Втерлась в него, чтобы даже малейшего зазора не осталось. Вода надежно склеила кожу. А заполнивший нутро член сплавил их в единое целое. И не было больше ничего, кроме влечения, потребности, нарастающего напряжения…       Сквозь полуприкрытые веки Марина разглядывала лицо Серпа - острые стрелки мокрых ресниц, мелкие морщинки в уголках глаз, переломанную, будто бы выщербленную спинку носа, из которой словно вырвали целый кусок вместе с костью. Должно быть, это было очень больно.       Какое-то время она пыталась двигаться сама, но ослабевшие ноги плохо держали, поэтому Марина то и дело сбивалась с ритма. Вскоре Серп перехватил инициативу. Он был быстрее и выносливее. И плоть его с каждым толчком выбивала остатки стыда и всяческих сомнений.       А внизу живота уже скручивалась тугая спираль грядущего взрыва.       Марина настолько потерялась в ощущениях, что не обратила внимания на чьи-то голоса по фону.       - Оп-па!.. Не, ну чего-то такого я и ожидал, конечно…       - Ты же говорил, что все в порядке. Схалтурил?       - Ничего подобного! Может, те уебаны ей по башке настучали, вот и перемкнуло. Опять.       - А вдруг у них по любви… Может, выйдем?       - Ну нет, я сюда мыться пришел, так что, кто не спрятался, я не виноват…       - Не суетитесь. Это ненадолго. У Серпа давно никого не было.       - И что делать?       - Разберемся…       Марина поняла, что народу в бане прибавилось: по прохладному дуновению со стороны двери, по плеску и брызгам, по запаху березы и хвои. Но зрители ее не волновали. Пусть даже если они с Серпом оказались бы сейчас посреди главного зала Янова, в окружении десятков сталкеров - она не смогла бы остановиться, не смогла отказаться от этого, ощутить хоть каплю прежнего смущения.       Пусть все смотрят! И завидуют…       Ей оставалось совсем немного, когда движения Серпа вдруг стали резче. Он словно гвозди забивал - размеренно и жестко. И Марина знала, что это значит.       Она вцепилась в широкие плечи, мотнула головой, протестуя, но он выдохнул длинное:       - Прости…       Резко снял ее с себя и молча содрогнулся в оргазме, уткнувшись ей в шею. На живот плеснуло теплое, лениво покатилось вниз.       Марина тронула это пальцами, размазала по коже, со странным смирением прислушиваясь к тому, как начинает жечь и дергать нервы неудовлетворенная жажда. Другой рукой почухала бритый затылок - бездумно, как собаку почесала.       Но не успела она толком расстроиться, как кто-то стащил ее с Серпа и снова усадил на колени, на этот раз спиной к себе. Прижавшееся сзади тело было твердым и разогретым, точно камень в печке.       Марина хотела обернуться, но ощутила, как что-то упирается ей между ног, и личность нового партнера сразу же потеряла для нее какое-либо значение.       Вот только проникнуть он не пытался, будто ждал ее решения. Или разрешения?       Наверно, именно эта принципиальность и отличала действующих монолитовцев от бывших. Те, предыдущие, никогда не спрашивали. Впрочем, тогда ее и не надо было спрашивать - примерно, как сейчас…       Марина с благодарным стоном опустилась на новый член.       За спиной кто-то длинно выдохнул, словно все это время задерживал дыхание.       Ей вдруг пришло в голову, что она могла бы попробовать угадать своего вчерашнего любовника по этой самой части тела. Как в старом анекдоте: «а этот вообще не с нашей деревни!»       А потом ее подхватили под бедра, приподняли и опустили. И еще раз. И еще. Все быстрее и быстрее…       Восприятие привычно изменилось: поле зрение стало узким, мутным по краю и будто бы пульсировало, отключаясь на краткие мгновения так, что окружающая картинка напоминала слайд-шоу: вот Тихий, весь в пене, точно Афродита, опрокидывает на себя ведро воды. Капли долетают до Марины, и, кажется - шипят на раскаленной коже. Вот, слева от нее, затмевая собой почти все пространство, возвышается огромный Броня, смущенно потирающий затылок. А вот и причина смущения: не менее огромный член его маячит перед самым носом сидящего на полке Фомы. А Фома… Фома, заметив ее взгляд, демонстративно проводит языком по головке этого впечатляющего органа и подмигивает. На заднем плане раздраженно фыркает Серп…       В голове тут же вспыхнули воспоминания о «Монолите».       Это останется в ней - и в них - навсегда.       В следующий момент кто-то развел ей ноги и нежно тронул прямо там чем-то мягким и теплым.       Марина ахнула. Позади нее глухо выругался Морж.       Перед ними сидел Тихий. Сам он не шевелился, не пытался даже. А вот язык его при каждом толчке проходился по месту соединения двух тел.       - Парень, угробить меня решил? - прорычал Морж из-за ее плеча, но движений не прекратил.       Тихий молча улыбнулся, с усилием лизнул их обоих, и вдруг обхватил губами ноющий от возбуждения клитор...       Марина вскрикнула. Она даже не знала, что так можно.       Вообще-то, ей никогда не нравился куннилингус: то, что под этим подразумевалось большинством мужиков, было слишком грубо и неприятно. Но то, что творил Тихий, ощущалось совершенно иначе.       Ее будто током било, а под кожей танцевали крошечные разряды, заставляя ерзать и всхлипывать. Она пыталась схватить Тихого за короткий ежик волос, чтобы плотнее прижать к себе его восхитительный рот, но мокрые волосы выскальзывали из пальцев…       Тогда Марина вцепилась в предплечья Моржа - с тем же успехом можно было стискивать рельс - то ли подгоняя, то ли наоборот, пытаясь остановить.       Но ни Морж, ни Тихий останавливаться не собирались.       Вскоре очередной Маринин вскрик перешел в вой, а саму ее затрясло так, что Моржу пришлось перехватить ее поперек живота, чтобы удержать на месте.       Он терпеливо дождался, пока она немного успокоится, а потом улегся на полок, усадил ее на себя и продолжил двигаться.       Марина уткнулась ему в шею, вдыхая запах мыла, и просто наслаждаясь безмыслием и мягким прибоем вновь набирающего силу удовольствия.       Когда Тихий вопросительно погладил ее по ягодице, Марина кивнула. Говорить она уже не могла. Да и дышала с трудом.       Растекшийся по разогретому дереву Серп, всем своим видом напоминавший довольного кота, приоткрыл один глаз, глянул на нее, дотянулся до двери и толкнул наружу. В раскаленную баню хлынул свежий воздух.       Все-таки удивительно, как легко она согласилась. Как будто была готова заранее. Хотя после Скифа с компанией никого до своего «черного хода» не допускала. А желающие были: уговаривали, требовали, предлагали деньги, даже угрожали. Но она - ни в какую. А сейчас просто кивнула. Что это? Доверие? Или дело в том, что ее ребята тоже монолитовцы, пусть и бывшие?       Марине вспомнился ее первый опыт. Кровь по ногам и боль - такая, словно в позвоночник лом загнали. Бруту было далеко до нежного и осторожного Тихого. Впрочем, тогда никто не предполагал, что она выживет. Она была просто одноразовой игрушкой, которую не жалко поломать.       А сейчас Морж не давал ей остыть, пока Тихий готовил для себя.       За все это время оба они не обменялись и словом, но Морж каким-то образом угадал нужный момент - и замер. Марине оставалось только устроиться по его широкой груди и позволить делать с собой все, что заблагорассудится.       Тихий вошел очень медленно, делая паузы, чтобы дать ей привыкнуть, и это оказалось так легко и безболезненно, что она даже рассмеялась от облегчения.       Было что-то необъяснимо приятное в самом факте, что теперь они оба в ней. Почему-то это казалось очень важным. Словно все, что происходило между побегом из Припяти и этим моментом, было лишь прелюдией, суррогатом, заменой чего-то настоящего, чего она так жаждала и к чему стремилась все эти недели и месяцы.       Тихий так же медленно вышел, оставив внутри только головку, и снова подался вперед. Марина сжалась вокруг обоих членов и ощутила, как вверх от пальцев ног побежали мурашки - по бедрам, по спине, заставляя свести лопатки вместе, по шее, приподнимая волосы на затылке.       Уже на следующем толчке к Тихому подстроился Морж.       Монолитовцы умели двигаться согласованно. Даже бывшие, как оказалось.       Марина дрожала, рвалась из рук, и тут же подавалась обратно.       А Фома перед ней неторопливо вылизывал Броню. Именно вылизывал, как мороженое - проходился по каждой венке, оттягивал зубами крайнюю плоть, щекотал кончиком языка уздечку. И делал это настолько увлеченно, что Марине тоже захотелось попробовать.       А он еще и на нее поглядывал. Искушал, зараза.       Марина даже могла бы назвать этот взгляд жгучим, если бы не выцветшие до неопределенного желтоватого цвета глаза. Фома вообще весь был жгучим, как крапива, и таким же зудяще раздражающим.       Он даже непробиваемого Броню умудрялся раздражать: тот дышал через раз и, казалось, едва сдерживался, чтобы не зафиксировать голову засранца и не вставить ему по полной.       А может, именно этого Фома и добивался?       Марина приподнялась на руках, дотянулась до бархатистого ствола, едва не столкнувшись с ним носом. Фома улыбнулся и отстранился: уступаю, мол, даме. Она осторожно тронула языком гладкую головку…       Следующее слитное движение Моржа и Тихого бросило ее вперед.       Толстый член неожиданно растянул губы, заполнил рот, достал до самого горла.       Хорошо, что рвотный рефлекс она преодолела еще в Припяти.       Где-то наверху Броня пробормотал: «извини» и отстранился, ровно настолько, чтобы оставаться в доступности, если она захочет продолжить.       Марина хотела.       Она отказалась от мысли контролировать глубину проникновения. Просто расслабила челюсть, позволив ему свободно входить. Только подпирала снизу языком, направляя в нёбо.       Но Броня не был бы Броней, если бы заботливо не перехватил собственную плоть так, чтобы Марина не давилась. Второй рукой он ласково перебирал ее волосы, и от этого становилось так щемяще-щекотно, что слезы наворачивались.       Тихий и Морж постепенно ускорялись. Марина, уже не способная сдерживаться, глухо мычала сквозь живой кляп. От вибрации Броня вздрагивал и сам толкался в ее рот, но совсем чуть-чуть, словно боялся навредить.       А ей казалось, что она принимает новую форму: заполняет собой все пустоты меж обжигающих тел и запекается в таком виде - как половинка будущего орешка в тяжелой старинной вафельнице.       И наконец, от самых пяток до макушки прокатилась волна долгожданного, вышибающего дух оргазма.       Марина выпустила Броню и вцепилась в плечи Моржа ногтями и зубами.       А спустя бесконечно долгое мгновение опала марионеткой с обрезанными нитями: натянутые до предела нервы будто лопнули, оставив вместо тела безвольную тряпку.       Но неумолимые монолитовцы продолжали двигаться, снова закручивая в ней тугую пружину желания…       Вскоре Тихий вздрогнул, вытащил член. На поясницу упало несколько капель, потекло по бокам.       Сразу за ним последовал Морж - все мышцы его вдруг закаменели, пережидая самый пик удовольствия, и Марина ощутила внутри толчки живого жара.       А потом кто-то поднял ее на руки…       - Объясни, наконец, куда мы идем? - спросил Дегтярев.       - Не знаю, - качнул головой Бродяга. - Но знаю, что мне надо там быть. Мои ребята…       Он замолчал и прибавил ходу. Дегтярев вздохнул, перевесил винтовку поудобнее и быстрым шагом поравнялся с напарником.       - Ты чувствуешь, когда твои младшие в беде? - попробовал он закинуть удочку.       - Не называй их так, - Бродяга помрачнел лицом. - Пожалуйста.       - Хорошо, не буду, - покладисто согласился Дегтярев.       Какое-то время шли молча.       - Нет, не в беде, - наконец, признался Бродяга. И его вдруг прорвало. - Это как зуд, понимаешь? Тревожный зуд где-то в башке, словно мозги чешутся. Я даже не знаю, что там увижу. Но чувствую, что я им нужен. Впрочем, я всегда это чувствую. Они будто зовут меня. Постоянно…       - А может, ты просто скучаешь?       - С чего бы? - удивился Бродяга. - Я и знаком-то с ними на три дня больше, чем с тобой. Точнее, на три дня дольше их помню. Мы не друзья, даже не приятели: я понятия не имею, когда у них дни рождения, или какое пиво они предпочитают. Но… я за них отвечаю. Поэтому…       Да, именно поэтому они резко сменили курс, хотя Дегтярев собирался с утра наведаться к Плавням. Заодно и по цементному заводу пробежаться. Поэтому они сейчас проскочили мимо доедающих какого-то бедолагу собак, не вступая в бой. Поэтому перешли вброд мелкий ручей и, оскальзываясь на крутом склоне, взобрались на холм, откуда открывался живописный вид на постапокалиптические красоты Зоны. Поэтому же, не задерживаясь, миновали скопление разномастных аномалий, о чем Дегтярев мимолетно пожалел.       Хотя он все же успел обнаружить и подхватить пару артефактов. Не то чтобы он в них сильно нуждался, но ему нравился сам процесс «тихой охоты».       В раннем детстве родители частенько брали его с собой по грибы. Типа такой семейный отдых на природе. Хотя грибы он тогда в качестве еды не воспринимал: красивый крепкий подосиновик и плавающие в супе темные сопли как-то не очень совмещались в его юном сознании. А вот радость и гордость от найденной добычи оставались надолго.       И сейчас поиск артефактов напоминал ту самую «тихую охоту», с поправкой на то, что каждый «гриб» охраняет чудовище. А еще в процессе всегда присутствовал элемент неожиданности: любая из аномалий могла оказаться «Киндер-сюрпризом» с «игрушкой» внутри, а могла и не оказаться. Так что нахождение и порой смертельно опасные попытки добраться до артефакта вызывали в душе чувства, очень похожие на те самые детские радость и гордость.       На этот раз ему попались «Бенгальский огонь» и «Ломоть мяса».       Не коллекционные редкости, но тоже неплохо.       Дегтярев сунул палец в одно из многочисленных отверстий «Ломтя», попытался сломать тонкую стеклянистую пленку-перегородку. Та не поддалась. Тогда он помял на манер эспандера упругий полупрозрачный мячик «Бенгальского огня». От выданного артефактом напряжения загудела кисть, как если бы он ткнул пальцами в оголенные провода под слабым напряжением. Интересное ощущение…       - Пришли, - сообщил Бродяга, отвлекая его от баловства.       - Ни фига себе! - воскликнул Дегтярев, разглядев за мутировавшей рощицей маленькое озерцо и притулившийся на его берегу крошечный домик. Из трубы его поднимался едва заметный и тут же рассеивающийся дымок.       А уж цветочки в палисаднике привели его в полный восторг.       - Цветы! Долбанные петунии! И бархатцы! В Зоне! - завосхищался он, - А это что, малиновый куст? Вон там, под окном?..       - Тихо! - шикнул Бродяга, - Это еще что за хрен?       Дегтярев и сам увидел, как из-за угла дома вышел незнакомый и на первый взгляд безоружный пацан с детектором в одной руке и каким-то артефактом в другой.       Бродяга вскинул винтовку, приник к прицелу.       - Погоди, не стреляй, - Дегтярев положил ему руку на плечо и мягко сжал, - Может, их приятель?       - А чего тогда снаружи шляется? Мои-то все внутри.       - Давай просто подойдем и спросим?       …И опустил уже на что-то сухое.       Ткань неприятно липла к коже. После раскаленной бани здесь казалось слишком сухо и холодно. Но в пробивающемся из окна солнечном свете танцевали пылинки, и это было красиво и как-то… уютно, что ли?       Хотя все мелкие неудобства померкли, стоило ее парням оказаться рядом.       Слева от нее завалился Морж. Закинул руки за голову и прикрыл глаза. Справа примостился Броня. Серп остался стоять в изголовье, опираясь на частокол высоких кроватных спинок из редких вертикальных прутьев…       Марина подползла поближе, привстала на коленях и, повинуясь какой-то внезапной внутренней потребности, поцеловала его.       Это был ее первый поцелуй с монолитовцем.       Боже, когда она в последний раз кого-то целовала?       Она не помнила. Монолитовцы обычно не целуются. По крайней мере, с жертвами. А все остальные ни разу не вызывали в ней такого желания.       Какое-то время Серп не отвечал, но Марина откуда-то знала - это не от нежелания. Он просто растерялся и не знал, как реагировать.       А она нечаянно сталкивалась с ним зубами, посасывала язык, кусала губы, словно хотела проглотить или залезть ему в рот, и остаться там насовсем.       Серпа ее напор явно удивил и позабавил.       Он отстранился, взял ее лицо в ладони и поцеловал сам - нежно, вдумчиво - сначала в губы, потом под челюстью, затем по шее и ниже, ниже, до самых ключиц.       Это ощущалось так горячо и остро, точно к коже приложили подушечку из иголок.       Марина не сразу поняла, что он поставил ей засос. Пометил.       Яркое, болезненное возбуждение снова вспыхнуло, обожгло каждый нерв.       Она не смогла оторваться от Серпа, даже когда кто-то прижался к ней со спины.       Этот кто-то пробежался чуткими пальцами по животу, обхватил грудь - не слабо, но и не слишком сильно - именно так, как нужно.       И нарочито медленно вошел…       Марина застонала прямо в поцелуй.       Она узнала своего загадочного вчерашнего любовника.       - В прошлый раз ты была гораздо тише, - шепнул он ей на ухо. - Как мышка…       Ей потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что это значит.       - Ты тоже, - обернулась она к ухмыляющемуся Фоме. - Как рыбка.       Он вдруг звонко чмокнул ее в нос и дернул на себя, входя до упора.       Спинка кровати вероломно выскользнула из мокрых ладоней, и Марина оказалась на четвереньках, а прямо перед носом у нее замаячил еще один член. Она обхватила его губами и услышала, как сверху шумно выдохнул Серп.       Фома был безжалостен. Он вколачивался в Марину так, будто сваи забивал, и от его усердия зависела устойчивость будущего здания. А его руки снова обхватывали ее стальными тисками, не позволяя ни изменить положения, ни избежать своей участи.       Все слилось в калейдоскоп из хриплого дыхания, жестких ритмичных толчков и пронзительного скрипа страдающей койки…       Марина едва держалась на дрожащих ногах. Ей пришлось вцепиться в прутья, чтобы не биться об них головой и не задохнуться от заполнившей рот плоти. Она не могла даже кричать, только приглушенно хныкала и прогибалась Фоме навстречу.       А Фома переворачивал ее - и вдруг оказывался Броней. Слишком большим и неумолимым, как гидравлический пресс. Он укладывался на спину, усаживал ее на себя, предоставляя полную свободу действий, и терпеливо ждал, когда она приноровится к его исполинским размерам.       А рядом, оседлав Моржа, плавно покачивался Тихий. Морж делал вид, что его это не касается, даже глаз не открывал, но судорожно вцепившиеся в чужие бедра руки и сокращения пресса выдавали его с головой.       Серп, глядя на них, раздраженно выдыхал: «Черт с ним! Давай!». И у него за спиной вдруг оказывался пугающе серьезный Фома, обнимал рельефный торс, вгрызался в загривок. Серп жмурился, рычал и подавался назад.       Марине почему-то вспомнился фильм про спаривание львов: массивные звери, огромные клыки, неодолимая мощь и при этом - абсолютная покорность инстинкту.       Такое ощущение, что она сорвала какой-то вентиль, и их прежде обыденные, а ныне ставшие тайными и постыдными желания вырвались наружу. Получив внезапное молчаливое одобрение, ее монолитовцы, что называется, дорвались: пока никто не знает, пока не видит Старший, да и сами они не захотят это помнить, но сейчас они позволили себе на краткий миг стать прежними.       Марина не сводила с них глаз, и тяжкое возбуждение накручивало новые обороты, а болезненное проникновение вдруг становилось легким и скользящим.       Потом она вновь оказывалась между Серпом и Моржом, а Тихий сидел напротив, цепляясь за спинку кровати, и член его попеременно оказывался во рту то у нее, то у Серпа. Такой вот опосредованный поцелуй. А рядом Броня вбивался в Фому, закинув его ногу себе на плечо. Или, может, наоборот…       Все это напоминало ее сны о «Монолите». Она кончала раз за разом, лишаясь сил и снова воскресая, как феникс. И уже не понимала, попала ли она в свой личный рай или ад. Знала только, что ей это нравится. Наконец-то она вновь чувствовала ту самую свободу, то доверие на грани жизни и смерти, то единение, которые испытала когда-то в Припяти. Ей этого так не хватало…       Возможно, это было слишком беспечно - настолько отдаваться кому-то, надеясь, что ей не причинят лишней боли, не сломают, не вскроют, не пришпилят ножами к столу.       Но теперь Марина знала, что ей нужны были именно они, и ни за что не хотела с ними расставаться. Пусть даже убивают, если хотят, но на этот раз им не удастся ее прогнать.       Больше она не будет одна.       Она улыбалась от переполнявшего ее облегчения, и плакала от острой, перехватывающей дыхание нежности, а ее парни пугались, останавливались, о чем-то спрашивали. Но она качала головой и тянула их на себя - в себя - отказываясь даже на мгновение разрывать эту связь. И они продолжали, послушные ее рукам и желаниям…       Но это не могло длиться вечно. В конце концов, Марина стала мягкой и расслабленной, как тряпичная кукла, и больше не могла шевелиться. Язык не ворочался, глаза закрывались сами собой, и как бы она не старалась очнуться, дотянуться, но похожий на беспамятство сон неумолимо накатывал душным ватным одеялом…       Вдруг ее обессиленное тело сдвинули к краю кровати.       Он вошел осторожно, даже нерешительно, и все равно это было как удар молнии.       Граничащее с болью удовольствие прошило от пяток до макушки, заставило выгнуться, вцепиться в отсыревшую простынь. Притупившиеся ощущения обострились, точно по нервам прошлись наждачкой, счищая накопившийся нагар.       Не может быть!       Марина распахнула глаза.       Так и есть - над ней нависал Старший Брат. Настоящий Старший - Бродяга.       Он был полностью одет, не считая расстегнутой ширинки. И сейчас его член медленно погружался в ее нутро, заставляя задыхаться и судорожно хвататься за все вокруг.       Марина нащупала чью-то руку, кажется Тихого, вцепилась в нее, как в спасательный круг. Тот в ответ чуть сжал ее ладонь: все хорошо, мол, не бойся.       Она и не боялась. Ну почти…       Едва заметив в ее глазах разум, Бродяга тихо произнес: «я принимаю тебя». И эти слова отозвались в ней удивительным покоем, так что Марина даже не сразу сообразила, что говорил он не вслух, не голосом.       Будь она верующей, сказала бы, что на нее «снизошла благодать». Вот только она не верила, а точно знала, что за бог существует в Зоне. Даже знала, как его зовут.       Но Бродяга не предал ее Монолиту. Он был отступником и всего лишь сделал то, чего не смог Скиф: признал одной из своих.       Марина уже чувствовала это. Чувствовала остальных и даже могла сказать, кто где сидит, хотя и не видела их. А еще чувствовала своего Старшего.       Она наконец-то поняла, что это значит. И даже удивилась, что раньше он казался ей чужим и незнакомым. Теперь Марина была готова по первому его слову броситься хоть в огонь, хоть под пули. Больше всего на свете она хотела служить ему, и это внезапное обретение смысла жизни дарило ощущение спокойного счастья.       Но не успела она хоть как-то отреагировать, как Бродяга стремительно покинул и ее тело, и комнату.       Марина завозилась, порываясь встать и идти, а если не получится, то ползти следом, но множество теплых рук мягко прижало ее обратно к матрасу. А у нее, как назло, не осталось сил ни сопротивляться, ни возражать.       - Это пройдет, - успокоили ее. - Спи, теперь можно…       Она знала этот голос, верила ему. И поэтому позволила себе отключиться.       Марина уже спала и не слышала, как Броня вдруг задумчиво уронил:       - А она крутая…       - Да, долго продержалась, - уважительно покивал Фома.       - Я не об этом, - отмахнулся он, - Помните, она рассказывала про Припять? До меня только сейчас дошло. Походу, за те пять дней Монолит успел ее… как это?.. переделать. Она с самого начала была такой же, как мы.       - Это проблема? - вдруг ощетинился Серп.       - Для нее - да, - Морж провел ладонью по его спине, словно приглаживая вставшую дыбом шерсть. Помолчал и все-таки пояснил. - Нас пятеро и с нами был Бродяга. Вспомни, как ты очнулся на болоте и представь, что оказался там в одиночестве. Оса смогла сориентироваться, но ей пришлось несладко. Ее винят в том, что с ней случилось.       - Нас вообще-то тоже, - фыркнул Серп.       - Ну тебе же каждый второй не предлагает «уединиться на полшишечки»? - поинтересовался Фома, - Хотя слухи о монолитовцах ходят самые разные.       - Так я могу и в рыло дать, - хмыкнул Серп.       - А я добавлю, - сонно пробормотал Броня.       - Вот именно! - непонятно чему обрадовался Фома, - А она все это время была одна.       - А давайте ее себе оставим? - подал голос Тихий. - Насовсем, а? Скиф не мог, но мы-то можем.       - Она и так уже никуда не денется, - сказал Морж. - Ее ж Бродяга принял. Считайте, теперь полноценная младшая.       - Ушли из «Монолита», называется, - проворчал Серп, укладываясь позади Марины.       - Ура! У меня появилась сестренка! - разулыбался Фома, устроившись с другой стороны, и легонько потыкал ее пальцем в кончик носа.       Марина поморщилась, но не проснулась.       - Да отзынь ты, нечисть! - Серп поднял голову, снова похожий на сторожевого пса. Того гляди, зарычит.       - Все-все, молчу, - вскинул ладони Фома. И даже честно замолчал на целую секунду. Но вдруг снова воспрял. - А тебя поцеловать перед сном?       Не успел Серп ответить, как Броня грузно развернулся, и рука его накрыла рот Фомы, отсекая того от вербального общения.       Фома обиженно глянул, смиренно вздохнул и угомонился.       Но перед тем как заснуть, притянул Марину поближе к себе.       А она во сне закинула на него ногу.