Потерянные

      Марина проснулась, точно кто-то ее жестко реанимировал с помощью дефибриллятора. Чувство было такое, будто она - картина Пикассо с нитевидным пульсом. Аллегория боли и нехороших излишеств.       Кажется, вчера по ней проехался каток, потом ее соскребли с асфальта напильниками и сложили кучкой на кровати. Где руки, где ноги - непонятно. Состояние было, как с лютого бодуна, разве что башка не болела.       Зато «приступ» отступил: еще бы, под таким-то напором! Даже его вечно блуждающего по фону эха не чувствовалось. В голове и теле царил удивительный покой. Марина уже и не помнила, когда ей в последний раз было так… тихо.       Где-то вдалеке, где предполагался живот, валялось тяжелое. По ощущениям - морская мина, круглая и с рогами во все стороны. А за спиной ощущалось мясистое бревно. Возможно, даже крокодил.       Крокодил и морская мина... Кто-то явно не хотел, чтобы она шевелилась.       Вокруг светило солнышко, скреблись в стены всяческие звуки, очень хотелось жить, дышать, творить - хотя бы несусветную дичь и беспредел. Мир был издевательски ярок и оскорбительно радостен.       Марина разлепила губы и простонала емко и безадресно:       - Еба-а-ать...       - Шо? Опять?! - просипела морская мина, пошевелив рогами.       Оказалось, что это не мина, а голова Фомы, и не рога это, а уши и, возможно, нос.       - Я ног не чувствую, - снова пожаловалась она.       - Потому что у тебя нет ног, - прогнусавила голова.       - Блять, и зачем я с вами связалась?! - прохныкала Марина.       Она сосредоточилась, скомкала волю и шевельнула коленом голове по уху.       - За что?! - окуксилась недавняя морская мина.       - За бородатые киноцитаты. И за дезинформацию. Как минимум, одна нога у меня есть. Сейчас вторую проверю.       Голова Фомы тут же вознеслась с ее живота, надежно прикрепленная к голому организму.       - Это произвол и рукоприкладство! - с деланным возмущением заявил этот цельный организм.       - Ного... - буркнула Марина.       - Чего - ного?       - Прикладство. Ного. Вода есть?       - Хоть залейся! - Фома театрально вытянулся в струнку и щелкнул пятками. Натурально щелкнул, по-прусски так.       Какая же сила в его гладких пятках, если они так щелкают!       - Ну? - поторопила его Марина.       - Что «ну»? - Фома издевательски склонил голову к плечу.       - Воды. В идеале, еще реаниматолога. Но для начала - воды. Можно ведро. Можно даже вылить на меня.       - Вылить на тебя? Ох, божечки, ты такая фантазерка... - жеманно махнул рукой Фома.       - Просто принеси уже, шут гороховый. И не смей на меня лить. Только не ты.       - Но здесь-то воды нет, - он пожал плечами. - Она далеко.       - Где, сволочь? Где вода, упырь?! - возопила Марина сухим горлом. Вопль получился змеиным шипением, предсмертным хрипом, зомбячьим требованием мозгов.       - Дальше, чем отсюда видно, - вздохнул Фома, при этом наэлектризовался внутренним смехом так, что его морская мина, пристегнутая к шее, засветилась.       Марина знала, как это победить. Она проигнорировала. Просто прикрыла глаза.       Это был поединок воли. Кто первым сдастся? Что победит: разум или опыт?       - Ладно, вода за дверью. Там бидон на сорок литров, - сдался, наконец, опыт, побежденный разумом. - Но отсюда-то не видно!       - Не напрягайся. Просто принеси, - вздохнула, не открывая глаз, Марина.       - Ага, тащи воду. Много. Ведро, - вдруг прошипел крокодил за ее спиной. Оказалось - Серп. И тоже голый.       Что-что, а улыбка у него сейчас была натурально крокодиловая. Так мог бы улыбаться крокодиловый чемодан, например. С замком-молнией на пару сотен зубов.       Фома схватил оцинкованное ведро, стоящее у кровати, и распахнул дверь.       - Лютой диареи эксплуататорам! - воздел он кулак на пороге.       А Марина подумала, что голый мужик с пустым ведром - примета хуже некуда.       Фома ушел. Серп остался. И что-то было в нем такое, что даже звуки перестали скрестись в стены, и солнце как-то потускнело, будто тучка наползла.       - Ты как? - участливо спросил Серп.       Марина пожала плечами.       - Жива. По крайней мере, пульс есть.       - Это хорошо, - заметил он и замолчал.       Лучше бы хоть что-нибудь болтал, нес бы чепуху в массы, как тот же Фома, чем притворяться безмолвным и чересчур высокомерным камнем. Или даже нет, не так. Что-то здесь другое, не высокомерие - а вот что, Марина понять не могла. Отчужденность? Отстраненность?       Словом, гадость какая-то. А какая - хрен его знает. Вроде и мужик он неплохой, но тяжело с ним. Душный, как пучок укропа. И в его душноте Марина ощущала себя... словно прилюдно воздух испортила или, там, взяла чужое. Стыдилась чего-то, хотя сама не знала, чего.       Такой вот был паскудный талант у Серпа. Причем, сам-то он и не старался его применять: выходило само собой.       - Сейчас стукну, - вдруг сказал он.       - За что? - удивилась Марина.       - Лежишь, молчишь, хуйню всякую про меня думаешь, - ответил Серп, глядя в потолок.       И непонятно: шутит или нет. На лице эмоций, как у Ленина в Мавзолее. В голосе разве что скользнула этакая звонкая смешинка. Но не факт: Марина могла ее себе и придумать.       Она осторожно отодвинулась от него, а потом издевательски выдала:       - Ха... ха... ха...       Серп взметнулся на треугольнике локтя.       - Издеваешься? - строго спросил он, грозный, как Иван Грозный.       И все та же смешинка, уже явная, невыдуманная, его и выдала.       - Никак нет. Это мой настоящий смех. До этого был крашеный, - ответила Марина.       - Сволочь ты... - вздохнул Серп.       - С чего бы?       - Издеваешься - вот и сволочь.       - А тебе, значит, можно? Ты, вообще-то довольно пугающ и угнетателен, когда шутить пытаешься.       - Так мне идет серьезное лицо?       - Оно у тебя всегда серьезное. Хватит. Проще надо быть...       - Вот ты-то как раз... - начал Серп и вдруг осекся. - Ладно, ты права. Хотя, как говорят, старого пса новым трюкам не научишь. Но я постараюсь. Неохота чувствовать себя старым. И вдвойне неохота - мудаком.       Марина глянула на него, и ей стало стыдно. Сейчас он был угловатый, точно поломанное чучело, и мешок головы свесился и болтался, пряча пуговицы-глаза. И это она его ненароком так поломала. Вот вроде бы суровый вояка, а - глянь-ка! - и у него есть якорный канат, который она походя перерезала.       Очень вовремя возник Фома. Голый и с ведром, искристый, как бенгальский огонь.       - Вы не поверите! Этот наш, как его, трофейный хиппи, короче... - он брякнул ведро о палубу, в смысле, о дощатый пол, и издевательски прозрачные капли, как в рекламе аш-два-о за пятьдесят баксов поллитра, полетели во все стороны, соблазняя и усугубляя своим сверкающим видом болезненный сушняк.       - Пить дай! - проревела Марина.       Фома стремительно протянул ей ведро. И на всякий случай отшагнул.       Она нырнула туда с головой и стала пить прямо из-под воды. Этакое контролируемое самоутопление.       Голове стало прохладно, мокро и уютно - и снаружи, и изнутри. Только вот еще немного, и можно было реально утопнуть.       Марина нехотя вынырнула, с болючей ясностью в мозгах и омерзительно счастливая.       - Это не трофейный хиппи, - отфыркиваясь по-моржовому, сказала она. - Это трофейный эмо.       - Пофиг, - Фома хитро улыбался всем своим голым телом. - Этот поц два артефакта нарыл, пока мы... ну, мылись пока. Козырные такие, особой редкости и цены, говорят, сказочной.       - Здесь нарыл? - усомнился Серп. - Тут же сроду ничего аномального не водилось, кроме комаров и нас, грешных. Все облазали.       - Значит, такое ему панковское счастье, - развел членами Фома. - Его Бродяга с Дегтяревым с утра забрали.       - Куда забрали-то? - всполошилась Марина, чувствуя некоторую ответственность за подотчетного военнопленного. А еще - легкую обиду и разочарование от ухода Бродяги, и одновременно облегчение, что не придется прямо сейчас столкнуться с Дегтяревым.       - Сами съедят, наверное, - пожал плечами Фома. - Да не суетись: пристроят, как котенка, в добрые руки. А пока что повели в ближайший артефактоприемник. Ну, типа, чтобы не обобрали, не обманули, не обидели сироту убогую. Он же - видала? - какой!       - Какой?       - Плюшевый. Мякотный. Человек ржаной, цельнозерновой, с отрубями, пять злаков.       - Скорее, белый хлебушек, пшеничный и для сэндвичей, - лениво протянул Серп.       - Да пофиг, - отмахнулся Фома. - Детеныш он, короче. А артефактов - на безбедные полгода минимум. Но сунется хоть даже на Янов, я уж не говорю за Свалку - и пес скажет «да» котенку. А вот Дегтярев своим авторитетом продавит. Всех продавит. Видал, каким козырем он по Зоне шляется?       - Ага, харизма плюс пять в атрибуты... - усмехнулся Серп.       - Можно подумать, осуждаешь? - съехидничал Фома.       - Не. Завидую. Талантище же ж! - признался Серп, вздохнув. - Мне бы его социальную нишу хоть денек поносить...       - Не стоит. Ты делов натворишь, - сморщился Фома, причем, не только лицом, но и всем остальным: и прическа у него сморщилась, и лицо, и... душа, наверное.       - Натворю, - согласился Серп. - Об том и мечтание. Чтоб если уж творить, то по полной...       - Фи, примитив. Животное ты и режущий инструмент в одном организме.       Марина едва улавливала смысл происходящего, да ей и неинтересно было.       - Еще ведра дай, - потребовала она.       - Хватит тебе, - сказал ей... ну, сказал-то Фома, но стоял он так близко, что, казалось, она разговаривает с его хищно подрагивающим причиндалом лично. - Держи-ка...       И ей на лицо плюхнулась тяжелая медузообразная тварь, холодная и удушающая. Не сразу Марина поняла, что это - мокрое вафельное полотенце. А когда распознала напавший на нее объект, тут же сняла с лица и положила себе между ног: там жгло ничуть не меньше. Заодно и срам прикрыла.       Впрочем, срамом своим Марина теперь втайне гордилась. Как бы это ни было похабно и по-мужицки, накануне она поняла: у нее крайне рабочий срам. Выдающийся. Срам-стахановец просто, куда там всяким порнодивам, впору отрастить волоса и привесить туда орденок Героя-Чего-Нибудь-и-Всяческого-Труда.       И только она так подумала, как руки сами сдернули полотенечную медузу обратно на лицо - ибо вдруг от воспоминаний стыдно стало, и душа затребовала занавесить окна. Глаза же - окна души? Или все-таки зеркала? В любом случае, прикрыть стоило.       - А вообще, граждане соратники и сокроватники, пора бы уже вставать, - сказал Фома. - Там, небось, из завтрака одни салфетки и соль остались, а из чая - только вода, и та остыла.       В соседней комнате звенели ложки, а может вилки, и гудел тихий разговор.       Марина, завернувшись в простыню, прошмыгнула через освещенный солнцем дом до бани. Встречаться взглядом с Моржом, Броней или Тихим не хотелось совершенно. Она была еще морально не готова. Даже побаивалась этого.       Баня же казалась естественным убежищем, темной комнаткой с низким потолком, где можно окопаться, забаррикадироваться - и привести свой разбушевавшийся внутренний мир в порядок. Пещера для медитации такая.       Солнце уже зацепилось за верхушки елей над озером, и болталось там, жгучее и откровенно задолбавшее. Но трава под босыми ногами была прохладной, мокрой от росы, словно хранила себя с раннего утра специально для нее.       Зона все-таки чаще всего - фильм ужасов пополам с криминальным триллером. Но здесь и сейчас Зона была диснеевским мультиком, где герои спотыкаются о чудеса на каждом шагу, птички и мышки шьют платье, а трудолюбивые еноты-полоскуны...       - О-хре-неть... - пробормотала Марина.       Она уткнулась в свои собственные шмотки, постиранные и высушенные. Даже кевларовый броник успел обсохнуть - впрочем, неудивительно. Насколько она помнила, кевлар - тот же тефлон, и на нем влага не шибко задерживается. Как это? Гидрофобный материал, во!       Но комбез! Футболка! Трусы, бля!       Последней чертой позора в своей прошлой, до «Монолита», жизни она полагала, если вдруг мужик постирает ее трусы.       И некий мужик их все-таки постирал!       - Приходил енот-полоскун, - флегматично заявил из-за спины Фома. - Привыкай, теперь ты тоже умеешь повелевать животными.       - И преодолевать время? - усмехнулась Марина. Рядом с ним она даже думать в серьезном, практичном и продуктивном ключе не могла: уж слишком он был шут.       - Мысль первична, физика вторична. Доказано Монолитом, между прочим! - изрек Фома. - Так что если ты сегодня заказала енота-полоскуна, он еще вчера это понял.       И при этом, гад, премерзко улыбался.       Марина тяжко вздохнула, приняла все как должное, соскребла с веревки свой скарб, уложила на лавку и скрылась в бане.       Обширный бак с водой еще не успел остыть. Все-таки бочка кипятка - это всерьез и надолго. А уж если обложена шамотным кирпичом и камнями-окатышами, да на этакой жаре...       Вода в баке была градусов сорок с небольшим. Не кипяток, но откровенно горячая. Как в хорошей такой ванне, куда медленно сползают с ойканьем и бережением нежной попы.       Марина начерпала воды в огромный таз и стала меланхолично ополаскивать себя ладошками. Ей было уютно, безопасно и наконец-то немножечко одиноко, хотя бы на время.       Ныло все: суставы, мышцы, связки. А еще синяки - на коленях, на бедрах. Саднили засосы и ссадины на шее. А уж изнутри прямо-таки циклевальная машина поразвлекалась. Со всех сторон.       Боже, как это все болело и мешало жить!       Она смыла с себя все липкое и заскорузлое, а потом уселась на полок и затихла, боясь пошевелиться.       Фома, имея на прицепе молчаливого Серпа, бесцеремонно вторгся в парилку.       Они парадно прошагали мимо и взялись за мочалки. Какое-то время старательно смывали с себя следы вчерашнего грехопадения. Ойкали, айкали, шипели, закатывали глаза. И Марина их прекрасно понимала и даже немного сочувствовала.       Надо признать, Фома ойкал и айкал за двоих - от души, со всей полнотой страданий. Серп крепился и шипел - тихо, как ниппель на велосипедной шине, но очень честно, без наигрыша, и от этого Марине было его жальче.       - Что делать станем? - наконец, выстрелил Фома. Промазал, естественно. Потому что никто из присутствующих ничего делать не хотел. Не для того в баню пришли. Во всяком случае, все, кроме Фомы.       - В моих планах - блаженное ничего, - ответил ему Серп.       - По мне как танком проехались, - чистосердечно призналась Марина. - Так что тоже - ничего.       - И то верно, - вдруг горестно вздохнул Фома. - Староваты мы уже для таких подвигов, брат Серп.       - Староваты? - усмехнулась Марина. - При таких стариках, знаешь, врачи бы без работы остались.       - Ах, оставьте! - наигранно смутился Фома. - Вы меня в краску вгоняете.       Он опустил глаза и вдруг снова весь воспрял в энтузиазме:       - Оп-паньки... Гляньте-ка, чего нам фея-крестная оставила.       На лавке, девственно алюминиевый, лежал тюбик с маркировкой мелким черным шрифтом. Ни логотипа, ни хотя бы предупредительных знаков - тускло-серебристый металл, и буковки на шве.       От одного его вида Марину затошнило.       Бывшим монолитовцам с потертой памятью, конечно, простительно так по-детски наивно радоваться этим штукам и видеть в них просто подарочек.       Но она прекрасно помнила и подобные тюбики, и колбы такого же тусклого металла, с той же неброской маркировкой. Экспериментальные препараты из лабораторий «Монолита», проверенные на таких же, как она, несчастных узниках «Вивария».       - Зря кривишь лицо, - сказал Фома, споро откручивая крышку. - Знаешь, какая крутая штука? Это, брат, ST-14, по-простому, «стычка». Намажешь - и все махом заживает. Даже иногда отрастает что-нибудь лишнее. Так что с дозировкой аккуратнее.       И тут же навыдавливал прозрачного геля в ладонь и щедро размазал по этому самому. Это самое от его манипуляций опасно оживилось.       - У меня комплексы, - пояснил он беспечно, заведя руку за спину. Что он там делал, Марина даже думать не хотела, но помнила, что досталось вчера не только ей. - Вдруг отрастет как раз не лишнее, а вполне себе нужное?       И прикрыл глаза: мазь, кажется, работала на отлично.       Марина фыркнула.       - Куда тебе еще?       - А вдруг второй комплект проклюнется, а? Ниже главного калибра, поменьше и пошустрее, - Фома изобразил пальцами двустволку-вертикалку. - Представляешь, какие возможности откроются? Или, допустим, щупальце, которым можно щекотаться...       - Или рак яичный, - буркнула Марина, принимая тюбик от Серпа и осторожно намазывая свои потертости буквально-таки каплей прозрачного, пахнущего стерильностью геля.       Поначалу она думала этим и ограничиться. Несмотря на вчерашнюю оргию, наличие Серпа и Фомы ее смущало. Но мучиться ради приличия - глупо, а в компании монолитовцев - еще и недальновидно. В конце концов, их же нисколько не смущает ее присутствие.       Так что она повернулась к ним боком и по очереди сунула обмазанные гелем пальцы в пострадавшие места. И едва не застонала от облегчения.       Боль стремительно уходила, оставляя после себя только невнятные зудочесные микрошевеления. Хотелось их даже потрогать, но они сбегали шустрыми жуками в пятки и там растворялись окончательно.       Действительно, крутейшее лекарство. Прямиком из научно-фантастического завтра.       - Да, Бродяга все-таки предусмотрительный, - впервые за утро улыбнулся Серп. - И заботливый. Прямо как мама.       При упоминании Бродяги Марину снова кольнула странная тоска.       Ей вдруг очень захотелось, чтобы он оказался где-то поблизости.       - То-то он вас постоянно бросает и куда-то испаряется, - проворчала она, тоже берясь за мочалку. - Сомнительная какая-то мама получается. Кукушка, блин.       - Он и тебя бросает, между прочим. Привыкай. Теперь ты однозначно одна из нас, - напомнил Серп.       - А испаряется именно потому, что заботливый, - заметил Фома. - Пораскинь мозгой: мы для него всегда немножечко рабы. Сама же знаешь: Старший Брат - суть, закон. Даже больше, чем закон. В его присутствии у всех у нас со свободой воли проблемы. А для чего мы из «Монолита» ушли, а?       - Для чего же? - спросила Марина.       - Чтобы стать свободными, разумеется! - воскликнул Фома, потрясая свежим и угрожающе вздыбленным членом. - То есть, пойми, братишка...       - Сестренка... - напомнила Марина, загипнотизировано следя за покачивающейся в такт словам головкой.       Казалось, член смотрел в ответ и если бы не был надежно прикручен к Фоме, уже бросился бы на нее, чтобы свести на нет все достижения волшебной монолитовской мази.       - Все наши - братья. Ты уникальный случай. Пока мы разберемся, придется тебе привыкать, братишка, - хмыкнул Серп.       - Впрочем, сестренкой ты мне нравишься больше, - подмигнул Фома всем, чем только можно было подмигнуть.       - Как бы еще это половчее в голове уложить, - вздохнул Серп. - Бродяга бы справился, а нам придется без него.       - Побочные эффекты свободы воли, брат Серп, - развел руками Фома. - Все самим решать, самим ошибаться, самим за ошибки отвечать.       - Умеешь ты с умным видом сказать очевидное, брат Фома, - ответил Серп. - Брат Оса, не желаешь ли снарядиться и пойти к остальным?       Брат Оса, которая сестра Марина, согласилась. В конце концов, откровенный разговор приближался к полному исчерпанию, тела - к полному заживлению, а второй раунд вчерашних забав, пусть и в сокращенном составе, лично она сейчас вряд ли бы потянула.       Вышли они, значит, из бани. Снаряженные, исцеленные, оскорбительно бодрые и парадоксально задумчивые. Втроем, молча, не оборачиваясь и не глядя друг на друга. Не хватало только слоу-мо и взрыва бани за спиной - вот это был бы кадр!       В доме был накрыт стол. За ним сидели остальные.       А на столе серебрились маринованные огурчики, белела яичница из явно не куриных - мелких, с темными желтками яиц - на огромной чугунной сковороде с тушенкой и луком, собственно, лук - зеленый стрелками. На обширной тарелке лежали, распластанные, жаренные карасики. Галеты, пачка шоколадных пряников, чайные пакетики в коробке, и кофе три в одном - горкой…       На Броню, Тихого и особенно Моржа Марина старалась не смотреть.       Будь ее воля, она бы отозвала каждого в сторонку, чтобы… что? Поговорить? Обсудить отношения? Убедиться, что они ее не презирают, не прогонят, не низвели еще до уровня отрядной шлюхи?       Она неосторожно подняла взгляд.       Морж смотрел на нее в упор. Осуждающе, как ей показалось.       Но почему-то из головы тут же вымело все опасения и угрызения совести.       Глупости это все. Метастазы ограниченной человечьей морали. Все было добровольно и по обоюдному согласию. И никто ее здесь не презирает. Не за что. И не прогонит. Это раньше еще могли, потому что она была случайной попутчицей, прибившейся к ним по нужде и от одиночества, но вчерашнее явление Бродяги окончательно утвердило ее статус полноправного члена группы.       Марина несмело улыбнулась своим - а своим ли? - мыслям, и Морж отвел взгляд.       - Вас ждали, - угрожающе нейтрально произнес он.       - Ваши чаяния увенчались, - в тон ему ответил Фома. - Держи, босс, подарок от Бродяги.       И протянул початый тюбик початой мази.       - Мы уже, - признался Морж. - Он два оставил.       - Схрон что ли какой вспомнил, - задумчиво протянул Серп, светски нацелившись на рыбу.       Фома пожал плечами, сунул ценный тюбик Марине в нагрудный карман: пусть, мол, у тебя побудет. Уверенно вкопался задницей в лавку и начал жрать, размахивая случайной вилкой.       Все-таки Фома - это не просто имя. Это, вестимо, целый диагноз с неблагоприятным прогнозом. Так Марина решила, наблюдая.       Но вот что интересно: никого из присутствующих его поведение ни капли не обеспокоило. Всем все нормально. И это было... так хорошо, правильно, естественно!       Она начала понимать Бродягу. Вот эту свободу он им и дарил, к ней и приучал, как умел. Делать так, как тебе удобно, не подстраиваться. Как настоящий старший брат, если бы он когда-нибудь был у Марины.       А вообще, она начала делить их у себя в голове на категории: веселый, злой, суровый, добрый. Классификация была убогая, но другая на голову не приходила.       Вот, Фома: веселый и злой. Плохой ли при этом? Он же и для всех окружающих злой. Насмешник-беспредельщик такой, который и авторитеты ставит под сомнение - чисто в качестве юмора.       Или Серп: суровый и злой. Все-таки злой. Не прощает. Лезет на рожон. Вечно в противоречиях с окружающим миром, отчего и страдает. И с ним не пошутишь особо. С ним слова нужно подбирать, и не просто слова - мысли. Теперь уже, когда она полноценный Брат - особенно мысли.       Тихий - суровый и... суровый, наверное. Не добрый, не злой. А тихий в силу природной суровости. Прямо на координатной оси.       А Броня - так тот другая ось. Добрый и добрый. Перпендикулярно Тихому получается. При его биомассе - лучший способ взаимодействия с социумом. Злого динозавра суровые люди убивают на месте. А доброму, глядишь, место найдется.       И только Морж - всякий. Ноль на графике. Точка отсчета. И, да, от ноля - лучшие рычаги до любой точки. Идеальная позиция руководителя.       А Бродяга, получается, в плоской системе координат - третье измерение, вышедшее за пределы «добрый - злой» и «веселый - суровый». Всячее Моржа и однозначно свободнее.       Ей же, для равновесия системы, нужно привыкать к позиции «веселый и злой». То есть, становиться этаким «гендер-бендер» Фомой. Математика, мать ее...       - Опять ерунду думаешь, - подсказал Серп.       Похоже, она начала рассуждать вслух и этого не заметила. Или же - телепатия, кто этих монолитовцев разберет.       Но Серп почему-то оказался в курсе ее межнейронных штормов. И решил что-то объяснить. Разгладить, так сказать, погоду в мозге.       - А все другое - суета, - снова подсказал Серп. - Все ерунда и суета. Даже не пробуй нас куда-то числить. И себя тоже.       - Во-первых, любая классификация - это не смешно, - заметил Фома, подумал и добавил: - Хотя, впрочем, смешно. Хошь, подскажу? Знач, гляди: перпендикуляры «смешной - не смешной» и «животных любит - не любит». Тогда я получаюсь «смешной, не любит», а Серп - «несмешной, любит».       Тут Фома задумался, долго скреб мозг через щетинистый подбородок, а потом высказался:       - Но Морж и тут неуязвим. Он животных недолюбливает, но питает слабость. А юмор у него солдафонский, но с интересными культурными отсылками. Куда его? Только в начало координат.       - Стихли, математики, хором! - вдруг рявкнул над тремя ухами Морж. - Что не доели - закопать на грядке!       - Несмешной солдафон, - вздохнул Фома.       - Если голодные, доешьте то, что в прошлый раз закапывали! Растения не резиновые! - добавил Морж.       - Но - не отнять, да. Жжет глаголом! - добавил Фома, когда ухи снова стали различать речь.       - Пять минут - построение и марш пять километров! - сказал Морж на солдафонском языке, а потом добавил на человеческом: - Хватит уже дурака валять, ребята. Мы и так себе внеплановые выходные устроили...       Марина тут же устыдилась, вспомнив, что это из-за нее они потащились всей толпой в баню.       Но Морж глянул на нее предупреждающе, и ей сразу же расхотелось грызть себя новой виной, сомнениями и сожалениями.       Кажется, она начала понимать реальные плюсы настоящего монолитства…