Дом с ласточками

И то, что было — набело, Откроется потом. Мой рок-н-ролл — это не цель и даже не средство. Не новое, а заново, Один и об одном. Дорога — мой дом, и для любви это не место. Прольются все слова, как дождь, И там, где ты меня не ждёшь, Ночные ветры принесут тебе прохладу. На наших лицах без ответа Лишь только отблески рассвета, Того, где ты меня не ждёшь. «Мой рок-н-ролл» Би-2

      В баре пахло кровью и мочой. Несмотря на подкатывающую тошноту, Рю пытался дышать глубже, успокоиться, но паника держала цепко, заставляла ребра ходить ходуном, а сердце стучать в заполошном темпе. Этого нельзя допускать! Ток крови должен быть медленным, если он не хочет окочуриться — так его учили.       За окнами взревел шторм, море ударило в прибрежные скалы, а дождь в два раза яростнее забарабанил по слюдяным стёклам.       — Имя и порт, — у спрашивающего был негромкий голос, но он каким-то чудом перекрывал буйство стихий.       Рю замычал.       Удав на его шее предупреждающе шевельнулся.       — Имя и порт! — напомнил мучитель.       Рю молчал. Если не скажет, его пришьют здесь и сейчас, если скажет — его пришьют позже, но уже свои. Так какая разница?       Мелкие змеи, обвившие руки и ноги, вжимали его спиной в столб посреди зала. Он чувствовал шершавую древесину сквозь майку, насквозь мокрую от ледяного пота. Но больше всего Рю пугали не удав на шее и не змеи, распявшие его на столбе. У него была отрублена кисть руки, он видел её на полу, лежавшую поодаль, как что-то чужое, и никак не мог поверить глазам. Пока мелкая змея словно петлёй стискивала запястье, кровь из перерезанных вен вытекала медленно, как из плохо закрытого крана. И тяжёлые капли ежесекундно срывались вниз. Если бы не оглушительный шторм, он бы слышал, с каким стуком они ударяются о замызганный пол, унося с собой жизнь.       — Имя и порт.       — Я ничего не знал!       — Всё ты знал. Твоё судно зафрахтовано для переправки медикаментов в Страну Полумесяца. Гуманитарная помощь от Страны Огня для пострадавших от цунами.       — Я ничего не знаю!       Допрашивающий его парень сощурил глаз. Второй был не виден за чёлкой, и Рю не горел желаем узнать, есть ли там глаз вообще. Совсем юнец, такие худосочные у мамкиных юбок сидят. Однорукий, но это мало кого удивляло, с войны многие вернулись калеками. Когда Рю зашёл в бар пропустить стаканчик, он на этого дурилку и внимания не обратил, а тот вдруг возьми да достань из-за спины катану, да как начни резать направо и налево завсегдатаев, ни в чём неповинных, или почти неповинных, а кто не без греха? Многих моряков Рю лично знал, а теперь кому полбашки снесло, кому ноги отрезало, кому грудь разворотило. Рю пытался бежать, но двери заблокировало. А потом его привязали змеями к столбу. И отрубили руку с ножом. Скрюченная кисть до сих пор валялась рядом белым пауком, никому не нужная… Его родная кисть…       И когда-то тогда начался шторм… Его ж вроде не было, когда Рю понесло в этот клятый бар…       — Ты знал, что твой груз — медикаменты, — псих с катаной не шевелился, стоял, как истукан, но это и пугало больше всего. — И слил информацию. Мне нужен порт, куда ты сгружаешь часть гуманитарки с наркосодержащими анальгетиками. И имя заказчика.       — Пшёл ты… — удав на шее стиснул кольца. Силища у этой твари была неимоверная. Словно пеньковый канат скрутили на горле.       — Название порта. Имя.       Рю захныкал, но смолчал. Сердце стучало, как сумасшедшее, он его чувствовал — кусок плоти в груди. Запястье уже онемело, но разгоняемая бешеным пульсом кровь стекала быстрее и быстрее. В ушах начало тонко звенеть.       — Рю-кун! — раздался знакомый голос. Миюки? Она-то откуда здесь?       — Рю-кун! — веснушчатое лицо Миюки возникло перед глазами. — Чёй-то с тобой? Отвести тебя домой?       Кухарка в затюханном баре, его лучик света, та, что всегда встречала на берегу, когда он приходил из морей.       — Беги! — взвыл Рю.       Псих схватил Миюки за волосы и приставил катану к тонкому женскому горлу с голубой ниточкой жилки.       — Порт и имя. Иначе ей не жить.       — Порт Акинори в Стране Морей! — заорал Рю, трепыхаясь в своих узах. Миюки, милая Миюки, только не так, только не тебя! — Суи из клана Тачибана!

* * *

      — Рю-кун! Рю-кун, чёй-то с тобой? Очнись, Рю! — веснушчатая женщина лет тридцати тормошила за плечо дебелого моряка, лежащего головой на стойке бара в лужице собственной крови, что только что шла носом.       — Порт Акинори в Стране Морей… — бормотал тот. — Суи из клана Тачибана.       — Суи — так Суи. Только пойдём домой! Чё ж ты так наклюкался! Нос об стол расквасил…       — Миюки, — вмешался дядька за стойкой, перебирающий бутылки. — Сделай доброе дело, уведи отседова своего хахаля! И убери за ним потом, он, тля, тут лужу напрудил! Всех клиентов распугает!       — Да, да, — закивала Миюки, запрокидывая безвольную руку Рю себе на шею. — И уйдём, и приберусь, всё-всё сделаю. Только не пои его больше своим пойлом, он весь барыш здесь спускает!       — Э, он и пригубить не успел! Почём я знаю, с чего его так развезло? Где-то уже хлебнул, поди, сивухи, с утра-то пораньше!       — Порт Акинори в Стране Морей… — продолжал повторять Рю, пока его вели к выходу.       Саске поморщился и отодвинулся от заляпанного места соседа по стойке, чей взгляд он перехватил минуту назад и погрузил в гендзюцу. Иллюзия спадёт, а что дальше случится с этим Рю — не его забота. Оглянулся на посетителей, которые обсуждали погоду и улов, перемежая слова отборным матом. «Защищать Коноху из тени» звучало романтично, на деле это оказалось то ещё дерьмо, и Саске не любил в нём валяться.       Он бросил пару монет на стойку и вышел вон, на берег моря Шиигару, где дул лёгкий утренний бриз, а солнце слепило сотнями солнечных зайчиков, отражающихся от водной глади. Наверное, образ шторма в гендзюцу был лишней тратой сил. Не хотел Саске пускать пыль в глаза, но эта излишняя драматичность так и проскальзывала во всём.       Миюки… Женщина весьма кстати явилась за своим ухажером. Увидела его, спящего на стойке неподалёку от Саске, принялась будить, и её образ неожиданно удачно вплёлся в гендзюцу. Рю выложил как на духу всю необходимую информацию. Эта женщина и правда была ему дорога? Глупо создавать связи, которые в будущем могут причинить тебе боль или стать причиной уязвимости.       Но, с другой стороны, этот Рю не был шиноби. Обычная серость. Что она в нём нашла?       Впрочем, Миюки тоже относилась к серой массе. А серой массе свойственно держаться вместе и по возможности разбиваться на пары. Будто нормально жить можно лишь притеревшись к кому-то, кто обеспечит надёжный тыл или стабильный заработок, а по одиночке существовать — некомильфо. Интересно, это людская слабость или нехватка самодостаточности?       Рю-кун… Взрослые ведь люди, а такое глупое обращение. Надо же! Женщины — странные создания, порой кажется, что у них такая каша в голове, но раз они с этим неплохо уживаются — пусть их.       Сверху раздался тонкий птичий клич. Саске протянул руку. Ястреб спикировал на предплечье, затоптался на месте, осторожно обхватывая руку когтями, хлопая крыльями и ища равновесие. Саске вздохнул. Никак не мог привыкнуть к неожиданной тяжести птичьего тела, которая оттягивала руку, не давала держать на весу неподвижно. Наконец они оба нашли баланс.       Саске прошёл к ближайшей ограде, на которой сушилась почерневшая рыболовная сеть, аккуратно ссадил ястреба, затем той же рукой не без труда снял с птичьей лапы свиток записки. В такие моменты потеря левой руки его напрягала.       Задание он выполнил, дальше можно было передавать сведения Какаши. То есть Шестому Хокаге. Саске отыскал один из каналов поставок синтетического наркотика, который в последнее время наводнил подворотни Конохагакуре. Осталось ждать решения Хокаге: справятся ли дальше АНБУ, дойдут ли до верхушки наркосиндиката, или опять отправят Саске улаживать вопрос. Его в последнее время постоянно куда-то дёргали, особенно тогда, когда он уже собирался навестить Коноху.       И интересно, откуда Какаши узнал, что Саске добыл сведения, раз так вовремя прислал ястреба?       Послание, судя по отсутствию печати с символом Листа, являлось неофициальным. С чего бы Какаши такие слать? Или это опять Наруто, он пристрастился прикреплять к донесениям свои каракули с россказнями о себе, об одноклассниках, которых величал друзьями, и непременно добавлял: «И разберись уже в том, что происходит между вами с Сакурой-чан! Хватит ей голову морочить!»       Саске не морочил. Разве он что-то ей обещал? Если она так хочет его ждать, как он может ей запретить? А если передумает, так тому и быть. Что в жизни Саске поменяется от того, будут ли его встречать и провожать в Конохе или нет?       Письмо, как ни странно, действительно отправил Какаши. Саске со своим скорочтением быстро пробежал его наискось, уловил смысл и замер.       Письмо оказалось личным посланием. Совершенно неожиданным. Больше похожим на шутку или некое испытание, или. ловушку для Саске?       Он снова прочитал столбцы иероглифов, на этот раз обстоятельно и вдумчиво. «Саске! Нет сведений о твоем местонахождении и этапе осуществления миссии. Если выполнение задания требует полного твоего присутствия, оставайся на месте. Если есть возможность для манёвра, передислоцируйся в Коноху. 11.04 произошёл взрыв в жилом доме вследствие утечки бытового газа. В числе погибших родители Сакуры Харуно. Она жива по причине нахождения ею на миссии в вышеобозначенный момент времени. Временно размещена в квартире Наруто Узумаки. Если сможешь, вырази ей соболезнования. Это будет по-людски. Какаши Хатаке».       Скупое послание, больше похожее на отчёт. Потому и казалось нелепым. Когда умирают близкие люди, это боль, это пропасть без дна, это жизнь, разорванная в клочья. Но не вот эти сухие строчки на водонепромокаемой бумаге официального свитка!       Взрыв произошёл одиннадцатого апреля. Сейчас уже тринадцатое.       Это правда?       Сакура потеряла семью?        «Наруто неправильно воспитывали. У него нет ни мамы, ни папы, никого. Вот меня бы за такое поведение сразу наказали!» — вспомнились рассуждения Сакуры. Сколько им было тогда? Совсем ещё дети! И Саске отлично помнил, как злость подкатила к горлу. Эта девчонка совсем не понимала, что такое остаться одной! Те, кто через это не прошёл, никогда не поймут Саске! Он всегда считал себя взрослее сверстников из благополучных полных семей. Презирал их. Хотел ли он, чтобы они испытали ту же боль, чтобы перестали наигранно, совсем ненатурально ахать, слыша его историю, или шушукаться за спиной, обзывая сиротой? Да, хотел.       Коноха — военная деревня, сирот там, конечно же, много, Саске в детстве сам их жалел, но никогда не предполагал, что жалеть будут его. Это оказалось противным, липким чувством, от которого хотелось отмыться.       И, глядя тогда на Сакуру, он не отказался бы, чтобы и она пострадала и помучалась.       Это раньше.       А сейчас?       Сказать, что что-то в корне изменилось — покривить душой. Желчный, безжалостный — да, он всё ещё такой, хоть это первобытное отныне надёжно скрыто под налётом манер и привычки смотреть на всех свысока. Совесть не позволяет ему злорадствовать. И тем более не с Сакурой.       Сакура — это распахнутые, сухие, без слёз, глаза, и руки, крепко лежащие на плечах Обито и передающие чакру. Выжимающие всё, без остатка, на поддержание портала — единственного шанса Саске на спасение. И яростный, бескомпромиссный крик: «Шаннаррррооо!!!» — которым она словно выцарапывала его из лап смерти, так же, как, наверное, вытаскивала своих пациентов.       Сакура — это та, что бескорыстно встретит у ворот А-Ун. Сила и верность — два качества, которые Саске ставил превыше всего. К силе он стремился и в итоге добился, верность… он был верен своей мести, а после… после всё запуталось. А Сакура умела быть и сильной, и верной.       Сакура — это его сокомандник и товарищ.       И Сакуре он не желает пройти через такое. С ней он не обиженный на весь мир ребёнок. Он, хочется надеяться, повзрослел.       Или ему просто стало всё равно на подобные мелкие копошения жизни.       В памяти всплыла другая сцена, наверное, при мысли об обиженном ребёнке. Дождь, гроза, он в своём прежнем доме, где на полу остались въевшиеся потемневшие пятна крови, которые уже никогда не отмоются, и очерченные мелом силуэты. Людей, лежавших здесь, в пределах меловой черты, уже нет. Они тут не появятся. И не хлопнут фусума, не послышатся шаги, и родители не положат ему руку на плечо, как ни в чём не бывало.       А может, всё-таки…       Всё-таки его обманули…       Или брат навёл гендзюцу…       И все на самом деле живы?       Со стороны кухни доносится шорох.       Живы! Всё-таки пришли!       Саске несётся на кухню со всех ног, но там лишь кошка скользит тенью, прыгает на подоконник и исчезает в ночи. Кошки — хранители клана Учиха. Душа матушки приходила проститься?       И вот тогда он наконец осознаёт, что остался совсем один.       А Сакура сейчас тоже на развалинах дома? Одна? И никто не положит ей руку на плечо?       Саске оглядел окраину нищего порта, залитого ясным светом, вдохнул крайний раз неприятный запах рыбы и йода и активировал риннеган. Ястреб разочарованно заклекотал и взмыл ввысь, ловя потоки восходящего воздуха и направляясь вглубь суши, к близким горам, где много дичи и нет нерадивых хозяев.