После всего

Первое, что Саша услышал, был недовольный голос, так похожий на отцовский, различие было лишь одно—этот голос не был навеселе. Неужели сейчас, если парень прямо сейчас откроет глаза, то окажется, что он лежит в своей мягкой, теплой кровати, в родной квартире, что все это было всего-лишь сном, ужасным сном, который станет хорошим уроком того, чего делать никогда не стоит, даже если думаешь, что жизнь уже и не важна? Хоть бы, хоть бы... —Ну посмотри ты на него, и во сне над кем-то насмехается. Представь себе, он назвал меня лысым! —Хм, Сайтама, знаешь, по-моему он всё-таки прав,—с наигранной серьёзностью пробормотал Зеев. Саша приоткрыл глаза. Все это как было, так и осталось горькой правдой. Он умер, и теперь ничего не будет как прежде: нет ни близких друзей, ни родителей, нет даже родной страны. Лежал он на твердой кровати без матраса, а голос был чужой, да, у отца же совсем другой голос... Как можно было их спутать? От этого стало не столько больно, сколько пусто в душе, и эта гнетущая пустота гложила и терзала Сашу изнутри. Парень попробовал подняться, только для того, чтобы с ужасом осознать, насколько сильно раскалывалась голова даже при малейшем движении. "Что ж, похоже я по-настоящему влип в неприятности."—с саракастичной усмешкой подумал Саша. Оставалось лишь прикидываться спящим и обреченно смотреть за тем, что делали наемники. —А правда, что на самом деле думаешь о парне?—Зеев зевнул, собирая свои длинные шелковистые волосы в пучок. Алексей лишь немного расслабил хмурые пышные брови, и по искоркам в сероватых глазам, даже без явного намека на губах, сразу стало понятно, что в глубине души он улыбался. Однако ничем он не показал своей радости, не дрогнул ни один мускул, и солдат лишь продолжал кропотливое дело—он равномерно раскладывал пахучий табак в желоб тоненького бумажного листика. —Тоже самое, что думал сначала. Парень как парень. Трошки нервный, но у него ж возраст такой. Пригодится он, не волнуйся. Саша увлеченно наблюдал за руками Лысого. Своими на первый взгляд толстыми и неловкими пальцами он творил на удивление аккуратную, даже можно сказать, виртуозную работу. Положив в самый конец самокрутки наспех сделанный фильтр из трижды сложенной "гармошкой" плотной бумажки, наемник начал плотно-плотно сворачивать сигарету. —Не думал сдать его в ПОВКи? На этот раз Алексей замер на миллисекунду, похмурнев, но затем продолжил.Он облизнул краешек бумажки, заклеил сигарету и закрутил её кончик. —Ни единой мысли об этом не было. И у тебя не должно быть, горячая ты голова. Он положил эту сигарету и остальные, которые лежали рядочком неподалеку, в старую коробочку из-под Примы с потрепанными краями, посмотрев Зееву прямо в глаза своим особым взглядом—исподлобья, строгим и безжалостным волчьим взглядом, но никоим образом не уничижающим, наоборот—он без лишних слов говорил: "Знай свою меру, Волк. Грань моего терпения близко. " И такой жест лучше всего воспринимается теми, кто любит перегибать палку. Зеев покорно отвел взгляд и продолжил наблюдать, как медленно садится малиновый солнечный шар за далекую линию горизонта. Алексей тяжело вздохнул, и бесшумно подошел к кровати. Саша же задался вопросом, как такой высокий и массивный мужчина мог ходить тихо-тихо, как мышка. —Вставай, Сашка. На столе стакан с водой. Собирайся и пойдем. Как бы сильно не хотелось навечно остаться лежать в кровати без единого движения, нужно было начинать новый день. Саша с обреченным стоном встал, крепко держась рукой за лоб. Надев очки и выпив залпом стакан воды, парень потянулся, и его плечо звучно хрустнуло. —Боже, тебе шестнадцать или шестьдесят?—удивился Зеев. —Ты ещё шею мою не слышал. Лысый быстрым взглядом окинул комнату, удостоверяясь, что никто ничего не забыл. —Так, давайте быстрее. В темпе вальса!—рявкнул солдат, закидывая на спину рюкзак. Саша сморщился от громогласного крика, что отдавался в голове сильной болью, но покорно поплелся за наёмниками.