Fuck Me and Love

Сегодня было особенно жарко. Это чувствовалось повсюду: редкие на планете растения, что росли по всему свободному периметру вокруг дворца, уныло склонились к земле, сгорая под палящим солнцем; экзотические птицы перестали петь и тоже опустили головы, изнывая от непереносимого зноя. Был полдень, в это время во дворце обычно бывает тихо, потому что все спят или отдыхают в прохладных помещениях, ожидая вечера, когда жара немного спадет. Поэтому, когда тишину в опочивальне шейха нарушил настойчивый стук в дверь, весь дворец ожил, поднимая суматоху среди слуг. Шейх только собирался заснуть, утомленный зноем, как ему помешали. Взволнованный евнух ворвался в спальню князя, тут же падая на колени. — Ваша светлость, случилось чудо! — вскричал евнух, еще ниже опуская голову к полу. Шейх Хади Мунис аль-Хасан поднял бровь, не совсем понимая, что его слуга имеет в виду, и почему об этом нужно говорить именно сейчас, когда он так хочет спать. Раздраженный всей этой клоунадой, он лениво махнул рукой, чтобы слуга поскорее сказал, что хотел и уматывал ноги. — Это самое «чудо» не может подождать до вечера? — прошипел эмир, чувствуя раздражение. Слуг нужно было как следует проучить, чтобы впредь не врывались в покои господ и не тревожили их священный сон. — Десять ударов розгами за самонадеянность... — Вовсе не обязательно наказывать бедного мужчину, отец, — внезапно раздался знакомый голос, и шейх вздрогнул, тут же окончательно просыпаясь, — он всего лишь хотел доложить о моем визите. Аль-Хасан моргнул два раза, протер свои глаза, снова моргнул, но картинка не изменилась. В дверях, вальяжно облокотившись о косяк плечом, стоял его старший сын Шужеа, живой и невредимый. — Как такое возможно... — прошептал эмир, с трудом поднимаясь на ноги. Он напряженно следил, как сын медленно подошел к нему и почтительно опустился на колени. На негнущихся ногах он пошел навстречу к сыну и протянул дрожащую руку, чтобы коснуться его лица. Он был реальным, теплым, и самое главное, живым. — Шужеа... — прошептал эмир и, неожиданно даже для самого себя, расплакался. — Шужеа, ты ли это? Сынхен поднял глаза к отцу и улыбнулся, видя его заплаканное лицо. — Я вернулся, отец. *** В нос ударил едкий запах нашатырного спирта. Сознание отказывалось просыпаться, желая снова провалиться в блаженную тьму. Каждую клеточку тела жутко ломало, и Джиен со свистом втянул воздух, стараясь прийти в себя и не обращать внимания на тупую ноющую боль в левой ноге. Было темно. Попытавшись встать, он глухо шлепнулся задом на холодный пол и выругался. Под пальцами ощущались каменные плиты, и он вздрогнул, — все до омерзения и до ужаса в жилах напоминало то место, где его держали два года назад. Дверь неожиданно скрипнула, и в прохладное помещение тут же повеяло жаром. Джиен весь подобрался и замер в ожидании. В темноте послышались приглушенные шаги — кто-то медленно направлялся прямо к нему. Выждав подходящего момента, Джиен бросился на противника и пригвоздил к ближайшей стене, смыкая пальцы у его горла. — Где Хауф? — прошипел Джиен, сильнее надавливая на горло так, что послышалось характерное хлюпанье. — Ля...лья... — Ирхабиин пытался что-то прохрипеть на арабском языке, но Джиен не понимал. Он еще сильнее надавил на артерию, и араб вымученно просипел от катастрофической нехватки воздуха. — Ты... ты умрешь... грязная шлюха... — рвано, почти одними губами, прошептал ирхабиин и наконец безвольно сполз на землю. Джиен резко отшатнулся от него и побежал в сторону двери, даже не позаботившись проверить его пульс. Времени было мало. Он, конечно, знал, что к нему приставили не одного ирхабиина, поэтому очень удивился, выйдя в узкий каменный коридор и не обнаружив ни души. Только в самом конце длинного туннеля стояли два вооруженных ирхабиина. Джиен шагал медленно, осторожно ступая по земле и оглядываясь — со всех сторон его окружали лишь земля и каменные стены. Он вытащил нож, который забрал у убитого ирхабиина, и затаился. Один из двоих террористов двинулся в его сторону, но из-за приглушенного освещения пока не видел Квона. Парень дождался, когда тот подойдет совсем близко, и резко метнулся вперед, сворачивая ему шею. Ирхабиин даже охнуть не успел, как замертво повалился на землю. Шум привлек второго, и он поднял автомат, но Джиен оказался быстрее: резко развернувшись, он метнул в него нож, попадая точно по центру груди. Второй был тоже обездвижен. Сердце отбивало безумную чечетку, ладони вспотели, а в горле будто прошлись наждачной бумагой. Джиен сам не понял, как ловко избежал всех ирхабиинов, что попадались на его пути, и оказался снаружи. Его привезти в какую-то пустошь и заперли в подвале старого неизвестного строения. Квон оглянулся и охнул: он был посреди раскаленной пустыни. Сзади что-то зашуршало, Квон среагировал, но было слишком поздно. Двое схватили его и запихали в неизвестно откуда появившийся внедорожник. Джиен кусался и брыкался до тех пор, пока не заметил сидящего рядом человека. Серые глаза смотрели насмешливо, со слегка уловимой ноткой восхищения. Внутри Джиена что-то резко оборвалось, по жилам заструился чистый ужас. Рядом сидел Хауф. *** — Так все это время ты был заграницей? — задумчиво спросил шейх, неторопливо помешивая чай в маленькой изящной чашке. Время от времени он бросал короткие взгляды в сторону Сынхена, будто стараясь найти хоть малейшие изменения в нем. Все-таки прошло два года, за которые Шужеа так и не послал ни одной веточки, что жив-здоров. — Да, — коротко ответил Сынхен, пряча лицо в чашке с чаем. За два года шейх заметно постарел, что не могло не огорчать. И в большей степени тут была именно его вина. Но сейчас он вернулся не просто так. Собравшись с духом, он поставил чашу на низкий позолоченный столик и повернулся к аль-Хасану: — Отец, я... Договорить он не успел, как двери с шумом распахнулись, заставив Чхве презрительно сжать зубы. Только не это... Только не он... — Акх! — вскричал Хауф, широко разводя руки в стороны. Он широким шагом направился к Чхве и заключил его в крепкие объятия. Слишком крепкие, по мнению Чхве. — Ах ты, бесчувственная сволочь! — наигранно нахмурил брови Хауф. — Как ты мог исчезнуть на целых два года?! Сынхен не удостоил его даже взглядом, тихонько вздыхая про себя. Ему стоило огромных усилий, чтобы не схватить тот маленький ножик для масла, лежавший на столике перед ними, и не пырнуть им в лицо этой самодовольной скотины. — Акх, мы думали, ты сквозь землю провалился, — не унимался Хауф, усаживаясь в кресло напротив и прожигая Чхве пытливым взглядом своих серых глаз. — Многие видели, как вертолет, в котором был ты, взорвался, навечно захороненный в сыпучих песках пустыни. Хауф заговорчески подался чуть вперед. — Кстати, ты знаешь, что наш уважаемый отец болен? — печально заломив брови, спросил молодой эмир. — Какое совпадение, что старший сын явился именно сейчас, не правда ли, отец? — Хауфа, — Шейх смерил второго сына предостерегающим взглядом. Хотя в словах этого избалованного парня крылась доля правды — слишком велико было горе, когда исчез Шужеа, и теперь его внезапное возвращение, будто мертвец, восставший из мертвых, приводило в ступор. Он еще раз посмотрел на старшего, с болью в сердце узнавая черные глаза своей покойной жены. От нее Шужеа унаследовал свою красоту: прямой нос, густые вразлет брови, точеные скулы, даже ямочки на щеках, в те редкие моменты, когда он улыбался, — и невероятно черные, словно два блестящих опала, глаза. Но сейчас, глядя в эти глаза, он не был полностью уверен в искренности старшего сына, но, тем не менее, сердце отчаянно рвалось именно к нему. Двое его сыновей были такими разными, и каждый унаследовал черты своих матерей, — Хауфу так же, как и Шужеа, достались серые глаза его матери, наложницы, родом из Греции, — и ни один из них не был похож на самого шейха. «Потому что не я их биологический отец», с горечью думал аль-Хасан, и тут же одергивал себя. Эти дети были его плотью и кровью, пусть и не родные ему, но это не имело значения. Для бесплодного аль-Хасана они были величайшим подарком судьбы, так же, как и их матери, его законные жены. — Так почему ты вернулся именно сейчас? — спросил шейх, поддаваясь слизким щупальцам сомнения, разъедавших его изнутри. Он видел, как вздрогнул сын, поднимая на него взгляд, и в нем читалось неверие. «Отец, ты не веришь мне», вот что прочел аль-Хасан, и сердце его горько сжалось. — Ты так долго отсутствовал, акх, — подливал масла в огонь Хауф, хитро сверкая глазами. — Что ты все это время делал? Сынхен по-прежнему не смотрел в его сторону, все больше и больше присматриваясь к ножику для масла, мысленно приставляя его к горлу своего брата. Он давно убил бы его, избавив мир от земного воплощения сатаны, если бы мог. Если бы не был скован клятвой, данной отцу еще в детстве. — Шужеа, ты устал, — смягчился аль-Хасан, любовно трогая руку сына. Он ненавидел себя за то, что на мгновение усомнился в нем. Разве мог Шужеа, чье имя было дано самим халифом Мухаммедом при священном обряде, стать плохим человеком? «Отвага усмиряет страх», именно так сказал халиф, обливая двух новорожденных детей священной водой, давая обоим соответствующие имена. Над тем, что имел в виду халиф, шейх долго ломал голову. Слишком строптивым и безжалостным вырос Хауф, а Шужеа — надменным и скрытным. Эмир повернулся к младшему сыну и строго приказал: — Не докучай брату и угомонись. Хауф на секунду замер, прожигая отца пытливым взглядом, и с ненавистью скривил губы. — Приведите, — коротко и властно бросил он, и двери тут же распахнулись, впуская в комнату двух громил с незнакомым человеком в руках. Они грубо опустили его на мраморный пол, снимая мешок с его головы. Сынхен чувствовал, что умирает. Заживо. Сгорая изнутри. В адском пламени. — Хауфа, что это значит?! — взревел шейх, придя в смятение от развернувшейся перед ним картины: неизвестный азиат со связанными руками стоял на коленях, придавленный рукой одного из громил, и с ненавистью взирал на... Шужеа. Хауф довольно потер руки друг о друга и плотоядно улыбнулся, точно как сама смерть. — Твой золотой сынок, которого ты оплакивал два года, вернулся вовсе не с искренними намерениями. Этот, — он кивком указал на неизвестного, — это его сообщник. Шейх ничего не понимал. В груди нестерпимо болело — болезнь прогрессировала. — Что ты имеешь в виду? — побледнел аль-Хасан и перевел взгляд на Шужеа, который все еще молчал и шокировано смотрел на пленного. Сынхен не мог отвести глаз от лица Джиена, полного ненависти и глубокой обиды. В глазах цвета молочного шоколада читался немой вопрос: «Какой, нафиг, сын?». Сынхен не винил его; ему следовало давно рассказать ему все о себе, но он боялся. По-мальчишески, по-глупому боялся, что узнав о родстве с Хауфом, Джиен возненавидит его, сбежит, бросит, оставит. Да и как он мог рассказать ему об этом? Что он эмир? Что он — будущий шейх аль-Хасан? Не смешите. Тогда пришлось бы рассказать, почему он спас его два года назад. Абу-Даби встретил его сухим пустынным зноем. Как обычно. Голубое, без единого облачка, небо, шумные переполненные улицы, люди, закутанные в паранджу. Он вернулся домой. Ступая по гладкому полу аэропорта, Сынхен (это имя дала ему его мать, кореянка) от всей души надеялся, что никто не придет его встретить, и он сможет сбежать в Дубай, поселиться в одном из номеров-люкс шикарнейшего отеля и наконец насладиться свободой. Но его блестящие планы с треском провалились, когда впереди, не пойми откуда, выскочили несколько человек в форме и низко поклонились ему. — Эмир Шужеа, добро пожаловать домой, — хором отчеканили они и проводили вмиг расстроенного Сынхена к длинному черному лимузину. Топ ненавидел эту машину. Топ, кстати, это его прозвище, которое ему дали в США, где он проучился блаженные четыре года. Чем его не обделила природа, так это именами. Сынхен грустно вздохнул. Его привезли в столичную резиденцию, где отец охал и ахал, увиваясь вокруг своего драгоценного блудного сыночка, и причитал о том, что тот просто смертельно похудел. Далее пошла не совсем цензурная речь об американской еде, ставшей причиной истощения его чада. Все это время Сынхен стоял, засунув руки в карманы узких летних джинсов, и, улыбаясь, героически терпел осмотр самого шейха. Только спустя час он смог подняться к себе и наконец отдохнуть после долгого перелета. Все считали, что старший эмир лишь учился и развлекался в Калифорнии, но все было не так. Да, он учился, но совсем не тому, о чем думали другие. Чужое присутствие он определил сразу, еще до того, как подошвы мягких туфель бесшумно остановились на пороге его покоев. Маленький ножичек, который Топ всегда таскал с собой, независимо от обстоятельств, звонко вонзился в стену, в щель между белыми мраморными плитами. — Я тоже рад тебя видеть, акх, — раздался спокойный голос младшего эмира. Если Хауф и испугался, но виду не подал, все так же надменно скривив губы. Сынхен обернулся и окинул парня пренебрежительным взглядом. — Ты разве не должен быть в Дубае? Что ты здесь делаешь? Хауф пожал плечами. — Узнал, что мой любимый акх возвращается, вот и пришел увидеться. А ты, видимо, не рад. — Видимо, — так же пожал плечами Топ, растягиваясь на кровати в позе звезды. Все чего он сейчас хотел — это поспать. — Мелкий, закрой дверь с той стороны. Хауф не ответил, лишь злобно сверкнул серыми глазами, обижаясь на равнодушие брата. Он медленно обхватил нож, вонзившийся в стену, и с легкостью вытащил. Перекатывая гладкую рукоять из слоновой кости между пальцами, он так же медленно подошел к Сынхену. — Не разбрасывайся такими вещами, акх, — улыбнулся младший брат, но эта улыбка отнюдь не сулила ничего хорошего. — Кто знает, когда этот же самый нож вонзится тебе в спину. Упомянутый ножик легко упал на одеяло рядом с головой Сынхена, но тот продолжал лежать с закрытыми глазами и даже бровью не повел. Он поднял руку и, вытянув указательный и большой пальцы в виде пистолета, указал на дверь. — Хочу спать. Сынхен делал вид, что засыпает до тех пор, пока шаги не удалились и не смолкли. Только когда дверь с шумом захлопнулась, он не спеша открыл глаза. С Хауфом было опасно играть в такие игры, он знал. Они не всегда были так враждебно настроены друг к другу, а точнее, Сынхен к Хауфу. Они были ровесниками, с разницей всего в пятнадцать минут, росли вместе и были по-настоящему близки. Но в один день все кардинально изменилось. Сынхен перестал относиться к нему как к младшему брату, перестал вообще его замечать. Они стали чужими. Хауф долгое время не мог понять причины и злился на него, все еще нуждаясь в старом заботливом брате, каким раньше был Сынхен. А для Сынхена же все изменилось, когда погибла его мать. И все, чего сейчас хотел Сынхен — это мести, но был скован нелепой клятвой. Той самой клятвой, из-за которой он не мог убить эту сволочь, как бы отчаянно не желал. Клятвы, из-за которой до сих пор жив и он сам. ~ Дубай всегда приводил его в трепет своей неправильностью, каким-то искажением реальности, непоследовательностью. Этот город был невероятно красивым и уродливым одновременно: сверкающие небоскребы причудливых форм и размеров жарились под палящим солнцем, отражали свет и до боли ослепляли людей; экзотические растения насыщенно зеленого цвета росли в невозможных условиях, словно оазис посреди песчаных дюн; восхитительный Персидский залив и красная пустыня. Везде чувствовалось противоречие, отказ от нормы, вызов. Поселившись в шикарном номере-люкс, как и мечтал, он первым делом позвонил на скрытый номер. Трубку подняли сразу же. — В бункере, в Западной резиденции, — коротко доложили на том конце, и Сынхен начал задумчиво жевать губы. — Чем он там занимается? — тихо спросил Топ, смотря из окна на душный город. Погода портилась, это было видно по темнеющим пятнам на небосклоне и неспокойным колыханиям красных дюн вдалеке. — У него пленники, — послышалось в телефоне. Сынхен заинтересованно прислушался. — Пленники? Кто они? — Пока неизвестно, но скорее всего, это корейские агенты, — собеседник замолчал, а затем, тихо добавил: — Одного только что убили. Сынхен с шумом выдохнул, до хруста сжав кулаки. Этот ублюдок никак не угомонится, испытывая его шаткое терпение. — Узнай кто они, — требовательно сказал Топ, отворачиваясь от окна и направляясь к двери, — и что ОН сделал со вторым. ~ — Ты нисколько не изменился, — презрительно процедил Топ. Сероглазый ублюдок приторно ухмылялся, с похотливым огнем в глазах разглядывая связанного парня. Он жадно, с наслаждением втянул воздух рядом с ним, и улыбнулся еще шире. — Не правда ли он красив, акх? — протянул Хауф, косясь на Сынхена. — Редкий экземпляр, такой хрупкий с виду, но силен и невыносим характером. Скажи, акх, корейцы все такие уникальные? Сынхен молчал, с любопытством разглядывая истощенного пленника. Тот был без сознания, весь в крови, и едва мог дышать. Топ боялся даже подумать, как Хауф утолил свою похоть. А похоть он утолил наверняка. — Вы бы неплохо смотрелись вместе, — продолжал Хауф, не замечая неприкрытой ненависти своего старшего брата, — только он мой. Моя собственность. На последнем предложении он облизал свои губы. «Моя собственность». От этих слов Топа ощутимо передернуло, и он презрительно глянул на младшего. Что он мелет? Он снова посмотрел на связанного парня и с сожалением признал, что парень, и вправду, был очень красив. Взгляд запнулся на маленькой родинке на левой щеке, и Сынхен почувствовал незнакомое покалывание в груди. От одной мысли, что это хрупкое разбитое тело трогали руки чудовища в обличье Хауфа, бросало в дрожь от контролируемой ярости. Стиснув зубы, он резко развернулся и, не прощаясь, направился к выходу. Он мог позвонить в полицию и обвинить брата в контрабанде наркотиков и убийствах, но знал, что это бесполезно. Сын шейха никогда не сядет в тюрьму просто так. И Хауф тоже знал это. Сынхен открыл дверцу своей машины и сел внутрь, слепо уставившись в лобовое стекло. Рука сама потянулась к телефону и набрала знакомый номер. Ответили сразу. — Топ, — по-корейски коротко поприветствовали на другом конце. — Я готов, — так же коротко ответил Сынхен, вздыхая и устало прикрывая веки, но уверенно сжимая кулаки. — Рад слышать, — Собеседник оставался серьезным. — Мои люди уже там и ждут твоих указаний.