Sun

      Курт сидел на соломенном плетёном коврике под зонтиком из пальмовых листьев, растирая по телу солнцезащитный крем. Несмотря на очки с затемнёнными стеклами, он щурился от бликов, отражавшихся в волнении океана, и задумчиво смотрел вдаль.       Курт не любил солнце, особенно яркое, жизнерадостное, согревающее своими лучами после промозглого осеннего Нью-Йорка, тропическое солнце. От него по щекам Курта, словно бисером по канве, рассыпались рыжие веснушки, делавшие его похожим на ребенка. Ему почти тридцать, а он всё так же выглядел, как подросток, со своими высыпавшими после буквально двухчасового пребывания на открытом воздухе пигментными пятнами, вызванными чрезмерным отложением в коже меланина. Вместо золотого загара – признака хорошо проведенного отпуска, Курт, разодетый для вечерней прогулки, становился похожим на омара, искусно приготовленного и обильно украшенного поваром одного из прибрежных ресторанчиков. Да ещё эти песчаные пляжи...Черт бы их побрал! Песок, песок и еще раз песок: в волосах, в глазах, во рту, прилипший к мокрым ногам – в общем, во всех мыслимых и немыслимых местах. Гораздо больше Курт любил бассейны с их чистой, пусть и хлорированной водой и комфортные лежаки в глубокой тени, где чувствовался запах океана и теплый прибрежный бриз, где сновали вездесущие официанты с прохладительными напитками, где песок не прилипал к только что нанесенному солнцезащитному крему, а полотенца... О, в их мягкости расслабленное тело буквально утопало. Да, Курт всегда был и оставался жертвой цивилизации.       Блейн же любил всю красоту и необузданность «дикой» природы. Любил на рассвете вытащить Курта из бунгало на пляж – ещё укутанного в тёплый плед, не умывшегося, растрёпанного, не видевшего зубной щётки, – и целовать это безмерное возмущение в очаровательный носик, в ещё не проснувшиеся после безумной ночи глаза, целовать в щёки, покрытые самыми очаровательными, на его взгляд, веснушками, и губы... самые мягкие, тёплые, нежные, самые желанные на свете. А потом, подняв в воздух миллиарды брызг, броситься в море – ещё прохладное и такое бодрящее.       Для Блейна это была возможность вырваться из вечно пахнущего канцелярией офиса, не рядиться ежедневно в дорогущие, соответствующие статусу и положению дизайнерские костюмы, не мучить кудряшки укладочными средствами и не изображать из себя пафосного и строгого начальника одного из отделов громадной юридической конторы. Забыться, наконец, и вернуться в их с Куртом первый совместный отпуск, в то время, когда была пусть ещё не забыта, но преодолена пропасть под названием измена. В то время, когда всё, что мог себе позволить Блейн – это маленькое бунгало на берегу океана, состоявшее из небольшой спаленки и комнаты, служившей гостиной и кухней одновременно. Единственным огромным, ну просто неоценимым плюсом была удаленность этого бунгало от остальных, как будто кто-то знал, что оно будет необходимо паре запутавшихся в себе, своих мыслях и чувствах, но влюбленных мальчишек. Вернуться в то время, когда Курт впервые после долго пребывания в состоянии эмоционального ступора расслабился и позволил Блейну целовать его, лёжа прямо на холодном мокром прибрежном песке после ночи признаний, откровений и страстной, безумной любви, на которую только были способны их истомившиеся друг по другу тела. В ту ночь были разрушены остатки разделившей их стены, был долгий и трудный разговор, был всепрощающий шёпот в беспроглядной темноте южной ночи и любовь, такая чистая и безмятежная, такая нетерпеливая и обжигающая. С первыми лучами восходящего солнца Блейн буквально сгреб в охапку обнаженного Курта и на руках, ещё хмельного от переполнявших его весьма нецеломудренных ощущений, отнёс на берег, к самой кромке воды, встречать рассвет их новой жизни. Набежавшая волна обдала ноги отрезвляющей прохладой, и Курт, игриво прищурившись, подставил Блейну подножку. Тот по инерции ухватился за шутника, и вот они уже сквозь смех целовались, перекатываясь по мокрому, холодному песку...       Курт щурился и всматривался в периодически то возникающую, то вновь исчезающую в волнах тёмную фигуру, лишь предугадывая по памяти, как должны играть мышцы при каждом взмахе рук пловца. Каждый раз, когда он исчезал из вида, сердце Курта приостанавливалось, замирало, леденело, а как только появлялся вновь на поверхности воды, снова начинало учащенно биться. – Он сведёт меня с ума своими заплывами на дальность... И только когда фигура в воде стала видна более отчётливо, Курт позволил себе расслабиться. Сквозь полуопущенные ресницы он наблюдал, как его практически нагой мужчина, будто Афродита, рождаясь из пены, выходил не берег. Как играл, переливаясь на солнце, каждый мускул такого родного, привычного, и всё так же, как раньше, красивого и желанного тела. Блейн всегда выглядел старше, а сейчас, возмужавший и окончательно превратившийся из мальчика в мужчину, просто поражал воображение. Женщины, равно как и мужчины, работавшие с ним, были, мягко говоря, шокированы, когда галантный и обходительный кавалер, дамский угодник Блейн вошел в ресторан под руку со сказочным эльфом в плотно облегающем во всех нужных местах строгом мужском костюме с изысканной брошью на лацкане, с небесно-голубым шёлковым галстуком под цвет глаз. И в буквально звенящей тишине громко представил: – Знакомьтесь, мой муж, Курт Андерсон-Хаммел.       Курт пребывал в легкой неге ностальгии, когда на него обрушился водопад колюще-ледяных брызг, и с заразительным смехом перед ним на колени рухнул Блейн. Хаммел зашипел и поёжился, но не более. –Курт? –М-м-м? –Тебе здесь скучно? –Вовсе нет, с чего ты взял? – с волнением в голосе протараторил Хаммел. –Может, всё-таки переберёмся в нормальный отель на другой половине острова? – спросил Блейн. Хаммел резко сел и по привычке, не рискуя испортить прическу, поднял очки на лоб. –Ты же сказал, что там нет свободных номеров, а это бунгало, насколько мне не изменяет память, кто-то в порыве страсти – читай, в приступе безумия, – продемонстрировав пальцами кавычки, съязвил Курт, – забронировал ежегодно на неделю в конце октября, в самый пик сезона на Бродвее, ещё на несколько лет вперед! Выдав гневную тираду, Курт вновь опустился на соломенный коврик. – Курт? – Я весь превратился в слух, больше здесь делать нечего. – Курт, там есть номер, и он наш. И это не шутка. Тебя там ждет джакузи и холодное шампанское, но только при условии, что в оставшиеся четыре дня отпуска ты будешь встречать со мной рассвет здесь, на берегу. – О, Боги, вы сжалились надо мной? Блейн, ты просто волшебник. Я согласен. В этот момент губы Курта накрыли другие – солёные и всё ещё прохладные от океанской воды, но такие знакомые и родные губы Блейна...       Курт не любил солнце, особенно яркое, жизнерадостное, согревающее своими лучами после промозглого осеннего Нью-Йорка, тропическое солнце. От него по щекам Курта, словно бисером по канве, рассыпались рыжие веснушки, которые всегда целовал на рассвете Блейн. Но это самое солнце очень любил Блейн.       А Курт любил Блейна.