любите при свечах

Волки кусают свежую плоть под полной луной и воют от голода между высокими соснами. Дилану снится чёрное озеро, старая радиорубка и карьер Хэккетов каждую ночь, душит пришедшим оборотнем, раздирает тело в кровь огромной когтистой лапой, обрубает здоровую руку снова и снова, будто бы заевшая кассета в старом VHS плеере, избавляет от боли пулей из дробовика. После пули в голове, разорвавшей череп на осколки, всегда легче вздохнуть полной грудью, так никто не стоит рядом, не давит тяжестью на грудную клеть, не смеется скрежетом над ухом: сонный паралич Дилан сгоняет от себя уже шестнадцать лет. Выбраться из остальных вселенных, отвратительных, ненавистных до желания разорвать собственный поток сознания, броситься в психиатрическую лечебницу, выпросить у врачей возможность стать овощем, чтобы вообще ничего не чувствовать, чтобы больше не вжиматься в скрипучее кожаное кресло перед психологом, рассказывая одно и тоже на каждом сеансе, чтобы не рыдать в подушку от гнетущего опустошения. За эти годы Дилан в тысячный раз понимает, что одиночество — похуже хэккетовских оборотней. Оно кусает больно за сознательное и подсознательное, впивается клыками в плоть воспоминаний, выпуская сок ушедших хороших дней. Каждый день у Дилана прием пищи сопровождается охраной пилюль, выписанных так давно, что Лениви четко уверен — они лишь притворяются, что помогают, но на деле от них веет Placebo: назойливое «where is my mind?» тонармом на пластинку рассудка. Сжимать оранжевые пузырьки, открывать с лопающейся крышечкой, запивать водой из под крана и смотреть в зеркало, чтобы в отражении увидеть человека, продолжающего выживать, только не в ночи, а в целой жизни, живущего той жизнью о которой мечтал, но точно не в состоянии, о котором иногда думал в юношеские годы и так боялся в нем оказаться. Дилан ему улыбается, напоминает о светлом, старается поддержать, но человек в отражении изнеможен до нежелания выживать после ночных страданий. Он жалуется, что его не оставляет прошлое, что ему казалось, что все наладится, ведь даже в университете, живя в не знании, что будет дальше, было проще надевать маску с улыбкой, чем сейчас, когда на руках — одна с механическим протезом — есть абсолютно все. Головокружительные танцы событий собираются в единую цепь: обвивает руки, ноги, шею, держит крепко марионеткой. Губы подвязаны прозрачными нитками, чтобы улыбка была искренней и веселой. Дилан, честно, устал улыбаться, но продолжает играть свою роль. Дилан делает вид, что все порядке, обманывает бессовестно каждого, проговаривая, что все у него хорошо. Он выстраивал фундамент отличной жизни, ломал руки, бился рассудком о собственные же стены черепной коробки, выламывал двери, разбивал окна возможностей. Кирпич за кирпичом ложатся счастливым укладом. Зависти у ленивых предостаточно, чтобы напоминать о себе среди таких же грязных крыс, способных лишь языком переламывать кости чужакам, которые просто хотели жить благополучно, а не как попало. Дилан знает — здание его шатко-нездоровое, кирпичи из безнадежной психики, крыша острая, режущая концами по душевной нестабильности. Это дом его, родной, пугающий, отталкивающий, но все еще чертов дом среди толпы ученых, физиков, механиков, врачей, биологов и толпы спасённых людей, у которых появилась возможность не быть обманутыми техническими руками, а видеть перед собой целые, почти что живые конечности. Дилану Лениви искренне хотелось стать ближе к Стивену Хокингу, возможно, продолжить путь изучения альтернативных вселенных, квантовых скачков, машины времени, в конце концов, но все это остается в словах фантастов и кадрах очередных, нелогичных, абсолютно не понимающих физику этого мира фильмах. Набатом кричит мальчишка в сероватых футболках, взлохмаченной шевелюрой, любящий музыку всем своим сердцем, желающим совмещать хобби и любимую работу, желающим быть среди вычислений и даже звезд. Остается мужчина в краях необъятных потенциалах, закрывается от них на замок, оставаясь в домике за подсознательным: во дворе засохли мысли, поедают труп прошлого личинки, ветви скидывают оставшиеся листы трезвого рассудка. Рвотный позыв не в глотке, а где-то внутри среди изломанной души, желчь разъедает ее червяками в глазном яблоке — видеть серость среди праздника становится неотъемлемой привычкой. Вспышки слепят лицо, выжигают нервные клетки: Дилан шепчет себе под нос о терпении. Вопросы журналистов дергают еще сильнее и, надевая свой образ создателя, Дилан с мягкой улыбкой им отвечает, хрипит в микрофон, рассказывая о возможности визуально не отличить протез от настоящей руки: не об этом ли мечтают люди, оказавшиеся в том же положении, что и Лениви. — Мистер Лениви, скажите, пожалуйста, если вы создали реалистичные протезы. Тогда почему вы сами продолжаете носить механический протез? — журналист разрезает терпение своим вопросительным знаком, стреляет взглядом желающим сделать наилучшую статью среди остальных коллег. Дилану даже приходится признать, что вопрос интересный и задан ему впервые. — Мне было двадцать лет, когда я потерял руку... — голос предательской дрожью звучит на весь зал, оставляет за собой неприятный осадок нежелания вообще здесь присутствовать. — Это было в Хэккетс Куорри? — перебивает женский молодой и глупый голос, вырубая свет дилановского сознания. Дилан напоминает себе, что у журналистов своя игра, в которой нужно победить, они не следуют правилам, кидаются кинжалами-вопросами. В ноздри впивается отравлено-железный запах крови, он разъедает переносицу, давит на слёзные железы. Он изранен слишком сильно, чтобы возвращаться прилюдно в события лета двадцать первого года, а сейчас, черт возьми, тридцать седьмой — люди помнят слишком много всего за прошедшие годы. Губы Лениви касаются микрофона. — Я не отвечаю на вопросы о лагере, спасибо, — закрывается стеной уверенности и учением выстраиванием границ. Сам того не понимая, Дилан одной лишь фразой поднес горящую спичку к пороховой бочке. Журналисты глупые, безмозглые, жаждущие получить наживу на печальной истории, а не на том, что получилось у Лениви после пережитого ужаса. Нервозность между стенками гортани острым комом встревает. Поднятый взрыв бьет по барабанным перепонкам, перекрывает кислород и отбирает возможность хоть как-то соображать. Организаторы пытаются успокоить толпу, как однажды мистер Х пытался угомонить их, вышедших из автобуса и оглядывающихся по сторонам красивых мест вокруг. Желудок сжимается в спазме отчаяния, заставляя тело подняться, сойти со стола, губам пробубнить коллегам, что нужно отойти. В коридорах тесно. Непослушное тело пытается плыть по течению истерзанных накалом воспоминаний о жгучем крике, запахе старых деревянных стен и избивающим до полусмерти страхе. Ручка двери выскальзывает из железных фаланг: раз, два, три — живая рука в несколько раз сильнее: две плоскости одного измученного человека. Дилан в хаотичном потоке движений рыщет по карманам пузырек спасения от панической атаки, но чувствует лишь пустоту. Он кистями хватается за бортик раковины, дрожащими живыми пальцами подставляется под холодную воду. Набирает в лодочку, плещет себе в лицо. Галстук душит змеей вместе с эмоциональным давлением собственного сознания. Дилан хватается за шелковую, дорогую ткань, тянет от себя, освобождая шею. Чужие каблуки медленно, но громко ступают по мраморной черной плитке. — Дилан Лениви в костюме, удивительное зрелище, — знакомый, но повзрослевший голос разрывает четырехкамерное в клочья без доли сожаления. Ноты спокойствия все такие же нежные: остальные сказали бы — слишком холодные. Райан Эрзалер последний раз смотрел на Дилана с витрины книжных магазинов картонными, кажется, счастливыми глазами — Дилану хочется верить, что действительно счастливыми, а не исправленными фотографом и редактором фотографий. Каждая написанная и вышедшая книга Эрзалера пылится на деревянных полках старого деревянного стеллажа. Дилан никогда не открывал их, даже не пытался, лишь цифрами поддерживал издалека, оставаясь незамеченным покупателем. В моменте, в настоящем Райан Эрзалер разрезает скальпелем равновесие, достает оттуда прошлое, ворошит так сильно, что у Дилана подкашиваются ноги; цепляется за раковину, прижимается плечом к стене, чтобы удержаться. Тряска всего тела хочет выбить застрявший тромбом крик. Тонуть в выдуманном мире не безопасно. Дилан глотает воздух, выныривая в реальность: или же это фантазия треснутого разумения. Спасательным кругом Эрзалер накрывает его тактильностью крепкой хватки за локоть. — Райан Эрзалер в костюме, удивительное зрелище, — шутник Дилан не умер, он здесь, внутри доедает остатки прошедших лет, пытается выжить среди безобразного беспорядка некогда здоровой головы. Дилан закрывает рот, чтобы не спросить Райана, кто последний раз смотрел на него с любовью, и на кого он смотрел с любовью. Где он был все это время, кроме прилавков книжных магазинов, библиотеки и рекламных щитов, то и дело называющих Эрзалера принцем ужасов — короля звали Кинг, и его не затмить даже новой звездой, пишущей ничем не хуже. Где бродила его судьба, перемещаясь между городами, штатами и, может быть, даже странами. Где было его тепло кроме сновидений, когда Дилан так нуждался в этом, обнимая гриндеровских незнакомцев в собственной кровати. Где был его спокойный, преданный голос, чтобы взять под контроль расшатавшуюся психику после лагерного урагана. Где-то Райан Эрзалер все-таки существовал, раз крепко сжимает его локоть, не позволяя упасть, как однажды позволил удариться Дилану о жизнь так сильно, что теперь подняться в одиночку слишком тяжело. Волки доедают объедки знакомых лиц перед обрывом забытого прошлого.