Травки не желаете?

Себак, пожёвывая пряные лепестки магнолии, собирал стебли, листья, цветки, плоды колючей лилии, чабреца, бадана, буквицы, ежевики, мяты, чемерицы, таволги. Выбирал растения на пике своей силы, ведь в молодых побегах нет толку, а в старых много слизи, горечи, дурмана. С берёз снимал в крахмальной пыльце серёжки, листья, кору. На обед собрал пахнущую камфарой свербигу, купырь, который легко можно спутать с болиголовом, пижму для аромата, аир, гречиху, чьи очищенные стебли жевал в пути. Дудник, чтобы выварить сироп, луговой сердечник, сахарные корни, земляные яблоки, сморчки, попался даже лук. Спустился в болото, где срывал, срезал и выдёргивал не глядя, не боясь ошибиться, потому что травы, растущие у воды, в большинстве своём из тех, которые можно отведать лишь раз — в первый и последний. Их собирал в отдельный мешочек, пока не замучило комарьё. Вся эта утренняя подготовка была условной: покойная владелица лекарской лавки оставила после себя близкие к безупречным запасы высушенных растений, долговечных настоек, отваров, декоктов, мазей, сиропов, наборов для примочек, полосканий и ванн, даже куски мыла. Сплошное обилие. Но Себак хотел узнать, что растёт в местных землях. Для него болотистые гущи были не так уж привычны, по сравнению с нагорными просторами и засушливыми лесами, многие виды были известны лишь в теории. К тому же встречались экземпляры иного рода, не связанные с флорой, но всё равно любопытные. Например, братская безымянная могила с растущими на ней кустами брусники. Последние, в скудном пустыре, были настоящим красным флагом, если не считать россыпи костей — потрудились взрывшие захоронение падальщики. Ещё один «подарок» преподнесло болото, которое Себак изначально спутал с озером, но жирные торфяники его быстро переубедили. В них он, частично погружённое в заросший ряской студень, обнаружил тело. Это был мужчина со странной причёской — чубом, в странной и как будто старинной одежде — одной лишь драпированной тунике и с не менее странным цветком, зажатым в руке. Игольчатым бутоном с мясистыми листьями. Всё — тело мужчины, одежда, цветок — было черно, словно торф. Себак положил корзину, мешочки и спустился к студню по хлюпающей каше. Нисколько не брезгуя, наклонился к трупу, пахнущему сгнившей тиной, осторожно потянул цветок. Тот не поддался. Пришлось подрезать пальцы чёрной мумии. Когда желаемое оказалось в руках, Себак поднялся на выступ, забрал вещи и направился к лавке. Братская могила и тело в болоте его не особо волновали, как и не вызывали желания сообщить местным. Беспокоиться о судьбе трупов (настоящих или перспективных) для травника равняется потере клиентов и отсутствию доходов с продажи ядов. Следовать этому принципу не всегда приятно, но всегда необходимо. Хотя… в данной ситуации, наверное, можно было обойтись без ядов. Почти. Ведь от бывшей хозяйки лачуги Себаку также достались бочки, чаны, черпаки, смердящие грюйтом — травяным пивом, и вдобавок дистилляторы, смердящие уже чем поизысканнее. Все эти сокровища, а также запросы местных жителей вынуждали если не сменить род деятельности, то в определённой степени его расширить. А также свой заработок и, конечно же, головную боль. Дом Себака стоял на окраине засаженного поля. Красивый, двухэтажный, с обширным двором в тени от разросшихся лип. С виду точно пряничный. Прямо сейчас вокруг него собралось мужичьё — собственно, упомянутые заработок и головная боль. Мужичьё выглядело местами злым, местами кротким, местами дурковатым, но за плетень не заходило. Хоть за это спасибо. Хозяина встречало то зло, то кротко, то дурковато: — Чего ж вы так торопитесь, мистер цирюльничек? Спешите перевару нам распродать? Чего вы так сразу по-человечьи? Не спешите, чего вы, мистер цирюльничек! Ждали утро — подождём и день. — Милорд драгоценный, не слушайте его. Как вы? Как муравки ваши? В лукошечке они для пивка, агась? — Огурчиков бы на закуску… Себак торопливо зашёл за плетень, закрыл за собой калитку под освист мужичья. Поругиваясь на грубиянов, забежал в дом. Из корзины и мешочков быстро отобрал сочные, то есть быстро портящиеся, бутоны, листья и плоды, выложил под солнце на ивовое одеяло на заднем дворе. Остальное оставил дома в тени. Таинственный цветок торфяной мумии отложил в сторону. Полюбоваться долго не вышло — на улице начали завывать. Травник вышел, стянул с деревянной лавчонки — подобия базарной — сермягу, в два захода выкатил-вытащил бочонки с грюйтом под хрюканья и улюлюканья мужичья. Жестом пригласил заходить. Удел пивовара Себака не устраивал. Даже спустя месяц. Варка травяного пива не особо утомляла, но вот постоянное присутствие мерзких морд во дворе выводило из себя. Морды воняли, чавкали, рыгали, неустанно болтали друг с другом или — упаси господи — с самим травником. Скучная, вульгарная серость. И ведь пришлось ради них даже скамьи поставить, а то сидели прям у лавки! Более-менее терпимыми, потому как интересными, были морды не из посёлка, а из города за рекой. Один такой экземпляр как раз пробирался сквозь мужичьё. Высоченный, с тонзурой, крепко сложенный, в опоясанной рясе прямо-таки широченный. Монах. На голосок писклявый и, несмотря на почтенный возраст, как будто даже детский. — Добрый день, Себак. — Добрый, святой отец. — Мне грюйта. — Гигантическая рука оставила на прилавке пару монет и кубок — с посудой приходили своей. Себак взял кубок, пошёл в погреб. Перелил вишнёвого сока и вернулся. — Пожалуйста. Грюйт. Ангел, в миру Исидор, театрально морщась, противясь улыбке, отпил. Задумался, дебильно приоткрыв рот. — Сладко, — сказал дрожащим писклявым голосом, улыбка тянулась к ушам. — Ага. Ангел лопнул — захохотал-загоготал, широченно раскрывая пасть, чуть ли не рыдая. В чувствах ударил колоссальным кулаком по лавке. Лавка, как ни странно, устояла, а кубок был вовремя подхвачен. — Провести меня хотел, Себак?! Хотел, да не смог! Но неплохо, почти-почти. Сладкий грюйт, ага, сладкий-сладкий. Я понял сразу. Бочки-то здесь, вот они травку примяли. А ты пошёл в дом куда-то. И водичка. — Покрутил кубок. — Водичка аки кровь. Ну где такой цвет увидишь в грюйте? Ай-яй-яй. — Погрозил пальцем. — Ай-яй-яй. Не обманул ты меня. — Я старался, — травник ответил как можно более искренне. Ангел опять же пискляво загоготал. На монаха мало кто из мужичья обращал внимание — привыкли. А Себака он даже радовал. Во-первых, пока стоял у лавки, отбрасывал необъятную тень, спасал от солнца. Во-вторых, отпугивал других любителей поболтать. В-третьих, удовлетворял научный интерес. Таких, как он, блаженных, видишь редко, но запоминаешь на всю жизнь. К тому же у всех них одинаковое лицо — плоское, с глазами-полумесяцами, в любом возрасте по-детски припухлое и с по-детски открытым ртом. Очень интересный экземпляр, и удивительно, что до сих пор живой. Хотя братья-монахи не особо утруждают Ангела чем-либо. — Я сегодня кушал мёд. — М-м-м. Интересно. — Да. Брат Сильвестр увидел, что мне скучно на службе было. Разрешил уйти, даже из хора освободил. Сказал, что прихожане мне подарок принесли. На кухне оставили. А там во-о-от такая бочка мёда. — Вас, смотрю, любят. — …сладкого, вкусного. Я покушал. — Вы такой молодец. — И я ненадолго, не обижайся, Себак. Мне надо вышибать. Сегодня мощи приносят. Целая рука святой Терезы! Надо вышибать, а то, когда ещё тебя здесь не было, у нас палец святого Исидора украли. Представляешь?! — Не в силах. — Себак зевнул. — Святой отец, вы, надеюсь, следуете моим указаниям? Прекратили приём сурьмы? Ангел безуспешно попытался спрятать широченное лицо за кубком. — Почти. Сатанинское средство, соглашусь, но как после него легко на душе. Как близко к небушку! Съел, срыгнул — и молись. — А молочные клизмы? — Себак, ну как же без них?! А если застрянет в печёнках свининка жирная? — Terra sigillata? — Таблетки из Святой земли! Ну как?! Как без них?! — Предположим. А завариваете ли отвар из сбора, который я вам дал? Чернобыльник, фиалка, солодка, пшеница ползучая, перуанник? Очень хороший сбор. Желчегонный — не придётся блевать и сидеть на клизмах. Кровотоки все раскрывает, в том числе мозг кровью снабжает. Обжаренная грязь, пусть из Святой земли и даже с красивым узором, вряд ли на такое способна. Ангел не ответил. Поджал губы и отвернулся. Однако не ушёл, видимо, смутился сильнее, чем обиделся. Себак фыркнул, уже привыкший к капризам блаженного детины. Подошло ещё мужичьё с кожаным кувшином. К пиву заказало и мазь, «чтоб стояло». Всеми уважаемое средство. За плетнем показалась шляпка с вышитыми монетками — принадлежность к торговой гильдии. Под шляпкой оказалась сухонькая, миловидная старушка. — Драсьте, карга, — кланялся ей пьяница. Старушка скромно улыбнулась. — Добрый день, Ротруда. Ротруда, как будто не слыша приветствия, осмотрела мужичьё, задержала добрый взгляд на плечищах стоящего рядом Ангела. Наконец, обратилась к Себаку. — Ох, добрый, — сказала с придыханием. — Новые мне травы нужны, господин Себак. Не радуют давешние. — Не берут? — Нет! Не берут! Ох, а ведь до них хорошие были. Вы лихорадочными цветочками называли их, да? Ох, вот хорошими они были, но всё после них обрыгали… эм, крысы. Всё после них обрыгали! А в самом начале неплохо цветочки действовали. Знаете, будто в куколку превращали недвижимую, но потом эта страшная дрожь приходила — и всё через рот, весь отвар. — Страшные у вас крысы. — И не говорите! — Порошок из безвременника не пробовали? — Да вы чего, господин Себак! Знаю я, как действует он — крючить будет жестоко. Не хочу я, чтобы больно было… пусть и крысам. Хочу, чтоб замерли без страданий. Я их и уберу. — Белладонна? — Ох, до вас тут преемница, ныне покойная, была. Давала мне сиропчику ядовитого, но, знаете, не понравилось, как работает. Если по чуть-чуть, то живчиком уж слишком, а много давать страшно. Мне надо яда, чтобы без боли, понимаете, и не убивал, а члены успокаивал, мышцы замораживал. — Понимаю. Тут одной травой не обойтись. Можно попытаться смешать чемерицу, клещевину, но в основе выбрать яд животный. Паучий. Последний придётся заказывать, а это удовольствие не из дешёвых. Старушка премило улыбнулась. — Ни слова больше, господин Себак! Могу себе позволить. Заказывайте. Хоть сегодня. А пока дайте мне тех цветочков лихорадочных. Рвоту как-нибудь переживём. — Хорошо. Ангел мягко схватил Себака, не дал уйти. Подал кубок и глупо улыбнулся. Видимо, прошла обида. — Ещё сладкого. Когда Себак вернулся, старушка Ротруда уже разговоривала с Ангелом. — Святой отец, всё-таки вы невероятный человек, Бог вас поцеловал. Добрейший. Больше таких надо, ох, больше. Ангел смеялся, глаза-полумесяцы превратились в щёлочки. Себак поставил кубок на прилавок, отдал цветки в вощёной бумаге. Ротруда приняла с благоговейным вздохом. Глянула влажными добрыми глазками на Ангела, который отпил вишнёвого сока. — Идеальный человек. Не считаете так, господин Себак? Хотела бы я, чтобы мой сын был таким же. Ребёночком. Ребёночком в любом возрасте. Хоть и в старости целуй его в носик, корми его грудью… — Как, кстати, ваш сын поживает, Ротруда? — осторожно спросил Себак. — Ох, болеет, до сих пор Давид с кровати не встаёт, не шевелится. — Добрая улыбка на мгновение искривилась. — Таков уж мой материнский удел, надо каждый день кормить, умывать. Растирать ему суставчики, чтобы не выл от боли. Но я, знаете, привыкла. Даже не грущу, а радуюсь. Научилась, ведь сыночек, хоть и больной, жив, а это уже дар божий. Моё испытание. Ангел одобрительно кивнул, поигрывая кубком. — В который раз предлагаю вам свои услуги, Ротруда. Позвольте осмотреть сына. Поверьте, с моими средствами он встанет быстро на ноги. — Ох! — Ротруда сжала цветки в вощёной бумаге, притянула к груди. — Господин Себак, вы так добры, у вас средства от крыс замечательные, но нет. Есть у нас цирюльник, он мастер. Кровопускания так у него просто волшебные! Лечит сыночка добротно. Я уже говорила, что на прошлой неделе мизинчиком он шевелить начал? Видите? Всё хорошо. И становится лучше. — Amen, — восторженно пропел Ангел. Ротруда, бледнея, отдала деньги и раскланялась. — Прощайте, господин Себак, помощничек вы дорогой. До встречи, святой отец! Себак едва не сплюнул от омерзения. День продолжался.