Atonement / Искупление: Последние из Блэков

Звонко отлетела пробка огневиски. В выручай-комнате, так вовремя оказавшейся под рукой, каждый давно был сам себе на уме. Притащенная наспех скромная выпивка, закуски, месячные запасы сливочного пива — все было почти подъедено за один короткий вечер. На одном небольшом из продалвенных старых диванах уместились сразу трое. Пандора, влив в себя немного, поскольку не любила напиваться, закинула ноги на спинку дивана и лежала вниз головой, с раскрасневшимся от духоты, алкоголя и прилива крови лицом. Она скинула белые башмачки и потеряла из виду. На животе держала маленькую бутылку сливочного пива, иногда неловко приподнималась, отпивала и ложилась обратно. Доркас Медоуз, не стесняясь, развалилась на конце дивана рядом с Пандорой, широко расставив ноги в обтягивающих черных брюках. Растрепанные черные волосы электризовались, клеились к диванным подушкам, но по ее рассеянному, блестящему взгляду черных глаз сразу понимали, что меньше всего ее сейчас волнует свой внешний вид. По другую сторону от Пандоры, у другого конца, прижатый ее телом, сидел Регулус, поджав под себя ноги. В его руках скромно обосновалась бутылка огневиски, у которой оставалось на дне. Он плохо помнил, как оказался с ней в руках и кто ему ее всучил. Пандора не боролась со своей икотой, то и дело выпуская звуки, смешившие засыпавшего Регулуса. Иногда она что-то говорила, Регулус неуклюже наклонялся к ней и ее бутылке сливочного пива, она дотягивалась рукой до его макушки, притягивала к себе, что-то неразборчивое, да еще и перебиваемое икотой, бормотала, и отпускала. Барти, давший обет не пить, намешал себе чудовищный сливочный коктейль с виски, но держался, в целом, трезвее всех. По пути в комнату он затащил с собой Элизабет Гринграсс, которая, по его словам, ломалась полчаса, но не смогла устоять перед его обаянием. С мастерством матерого ловеласа Барти заливал ей в уши небывалые сказки — Бетти только дурманяще улыбалась, прикладываясь к стопке за стопкой с пугающей обыденностью, кивала, но по ее лицу все ясно было — завтра на бедного Крауча она даже не посмотрит. Неизменная пара Кристиана и Теренса не отлипала друг от друга, как возлюбленные, руки не сходили с тел друг друга, то и дело либо пьяно тыча пальцем и ладонью в грудь и неправоту, либо заваливая на диван с отвалившейся спинкой в нелепую драку. Вокруг шеи у Кристиана галстук был опасно туго намотан змеей, у Теренса подмышкой была дыра, но это не мешало задирать ему руки и без конца салютовать. Кажется, кто-то слышал характерный треск, когда Теренс резко присел на корточки, уворачиваясь от летящей в голову руки, но никто, конечно, упрекать не стал бы. Помимо Бетти на хвост Барти — теперь уж по совершенной случайности! — упала еще парочка «хороших» знакомых в лице Рабастана Лейстренджа и Хоуп Брусвик, которую Регулус лично знал крайне, крайне плохо. Настолько, что не исключал, что видит ее лицо настолько отчетливо впервые за четыре года. Но и дата была важная — как никак, но двадцать четвертое апреля — Барти Краучу-младшему пятнадцать лет! Да и выпал день аккурат на субботу, что давало полную свободу, а после — целое воскресенье. Но тут все внезапно стихло: магическая пластинка отыграла свою запись, заела и, вместо того, чтобы перевернуться и вновь начать свою изнурительную песню, замолкла. Пандора рассеянно сползла ещё сильнее, вверх тормашками осмотрела всю комнату, чуть не пролила на себя бутылку со сладким напитком — реакция Регулуса еще не спала, в отличие от задремавшей Доркас. Которая также внезапно проснулась от наступившей тишины. За весь вечер с ней Регулус и словом не обмолвился. Как и всегда, он бросал в сторону Доркас редкие, изучающие взгляды, но дальше зайти — не мог. Да и не хотел. Она была, конечно, чистокровной, но отпрыски по типу Регулуса отлетали от нее, как ошпаренные. Она была чистокровной, но без капли так называемой «интеллигенции» в крови. Однако ни Хоуп Брусвик, ни Рабастан Лестрейндж, как ее однокурсники, не брезговали с ней общением, и она не осаждала их своей беспардонной прямолинейностью, давая шанс на дыхание. В конце-концов, она была на год старше и казалась оттого до ужаса далекой и взрослой. — Может, сыграем в «правду или действие»? — Доркас приподнялась на худющих руках, чуть оторвавшись от дивана. Ее хрипловатый голос как гонг оглушил всю комнату, и даже попытавшиеся зазвучать на проигрывателе «Ливерпульские ведьмы» окончательно сдались. — Вот это уже совсем другой разговор! — прогремел Рабастан тоже как-то слишком громко, обхватил за плечи Хоуп и, минуя краснощеких, сидящих в обнимку Кристиана и Теренса, сами свалились на ковер. Доркас заговорщически улыбнулась. Она легко встала с дивана — и ожидаемая потеря равновесия ее нисколько не тронула. Она уселась неподалеку от своих однокурсников, с изящной гибкостью поджала ноги, усевшись в подушку лотоса, сцепила руки и ожидающим взглядом прошлась по остальным. Пандора почти что стекла с дивана, мало заботясь об изяществе и нормальности, локтями ударяясь о пол. Она присела поближе к Доркас, прижавшись к ней почти всем телом. У нее полуприкрытые веки, дурная улыбка на блестящих алых губах и полное блаженство на лице. — И ты с нами, — Доркас дотянулась до лодыжки Регулуса, дернула за штанину, — дохлебывай давай, бутылка нам пригодится. — Я хотел растянуть удовольствие, — пожаловался Регулус, но теперь его дернула и Пандора и ее хватка, на удивление, оказалась влиятельнее — Регулус тоже сполз, нехотя осушая бутылку. Неспешно подкрались и Барти с Элизабет, только теперь испарилась подростковая игривость из глаз Крауча. Глаза только поблескивали, проницательно, неотрывно смотря на пьяную, растрепашуюся Бетти. И он был — в самом деле — до боли трезвый. Пока однокурсница накручивала белые прядки на волос, вздыхая со шлейфом выпитого виски, Барти постепенно, но отстранялся от нее. Что-то он ей наболтал. Что-то, что заставило Бетти запить, а Барти — отдалиться. И она, кокетливо махнув юбкой, отошла от друга, усевшись неподалеку от Пандоры. Барти сел подле Регулуса, устало закинул руку тому на плечо, уперся виском слегка. Последними с грохотом подтянулись Кристиан и Теренс. Точнее, Кристиан тянул перебравшего Теренса, и усадил его между Рабастаном и Элизабет. От девушки оба получили испытующий взгляд, но ни один из них этого не заметил. Теренс, покачиваясь, едва разлеплял свои тяжелые веки. Кристиан, убедившись, что Паркинсон надежно сидит (спит) на своём месте, пошёл к единственному свободному месту — где-то около Хоуп. В центр Доркас кинула плоскую квадратную крышку от деревянной коробки для лучшего скольжения, рывком забрала у Регулуса из рук пустую бутылку, уверенно положила ее в центр, зафиксировала, не убирая руки: — Я первая, — сообщила она с зарождающимся энтузиазмом, уверенно заставив бутылку завертеться вокруг своей оси. Горлышко остановилось напротив Хоуп, которая моментально залилась краской: — Итак... Наша первая жертва, Хоуп, правда или действие? — Доркас прищурилась. Регулус под шумок успел немного отползи назад, обратно к дивану, чтобы суметь опереться спиной, и Барти следом за ним, волоча ногами, примостился рядом. — Правда, — колеблясь, выбрала Хоуп. Она то и дело бросала на Рабастана неоднозначные взгляды, а тот лишь улыбался ей, не читая ни намеков, ни вопросов, специально ли, или нет — загадка. — Хм... — Доркас задумалась на несколько секунд, но застоявшаяся на короткое мгновение тишина не сулила ничего приятного: — Скажи, что тебя больше всего заводит? — она поиграла бровями, оголила особо белоснежный ряд зубов, блестящих на фоне смуглой кожи. Она начала с малого — то было ясно по огню в глазах, предвещавшем большее, но Хоуп, на ее удивление, не стала уступать. — Схожу с ума от родинок на ушах, — сказала Хоуп, и ровно в этот момент Барти особенно громко подавился сливочным пивом. Вместо смешка из его груди вырвался странный хрюк, и Регулус поспешил спрятать свое лицо, которое исказила слишком уж широкая улыбка — от придурковатости Хоуп и от веселья Барти. А Хоуп времени не теряла: она в эту игру играла точно не в первый раз. Бутылка долго крутилась, громко, прежде чем остановилась напротив Пандоры. Та даже привстала немного, взбудоражившись: — Хочу действие. Доркас рядом загорелась, пока Хоуп, приглаживая маленькой ладонью собранный на голове русый хвост, думала. — А можно что-то… банальное? — она обратилась скорее прямо к Доркас. — Как тебе хочется, милая. — Тогда… поцелуй человека, сидящего справа от тебя. — и в ее руках, не пойми откуда, взялся фотоаппарат. — Только Ксено не показывай, а то подумает еще… — попросила Пандора, заприметив новую вещицу. Хоуп добродушно рассмеялась: — Да даже если он и увидит. Ты сама знаешь, какую дичь он творит порой, когда тебя нет, — и Хоуп сделала пару быстрых, пробных снимков, которые, скорее всего, даже не вышли. Пандора на секунду замедлилась, обдумывая будто слова и вспоминая, где какая сторона находится. Но Доркас, мягко тронула ее за руку, так, словно это только что ей выпало задание. Хоуп то и дело ловила контрастный кадр — Доркас около белокожей Пандоры выглядела еще смуглее, а Пандора наоборот — еще светлее. — Ксено такое и не снилось, — прошептала она, выпуская горячее пьяное дыхание прямо в лицо покрасневшей в один момент Пандоры, запустила руку в белые мягкие волосы. На момент всем показалась, что Пандора испуганно отпрянет, но нет — она, как направляемая ветром, потянулась ближе к Доркас, ударяясь неловко губами в ее тонкие губы. Щелчок, второй — словно Хоуп приходилось ловить экзотических зверей, вот-вот обещавших упорхнуть вон. — Вообще, можно было и в щеку, но ничего. Снимки то что надо, — Хоуп растянула на вытянутом лице улыбку, рассматривая колдографии мгновенной печати. Движения в них улавливались пока редко, нечетко, но этого уже хватало. — Надеюсь, ты надолго это запомнишь, — сказала Доркас Пандоре, подмигивая. Обе пьяно засмеялись, свободно и беспрерывно, заставляя выпустить смешок даже приунывшую внезапно Бетти. Рука Доркас уже лежала на бутылке, раскручивая ее с новой силой: — Бартимеус Крауч-младший, — пропела она, глядя искоса на Барти. — Выбор за тобой. Будешь козлом прыгать на столах или выберешь правду? — Это нечестно, ты сразу назвала ему действие! — возмутился Рабастан, — Я бы посмотрел на это! — Цыц, — Доркас подмигнула однокурснику. — Правда, — безропотно сказал Барти под грустный вздох Лестрейнджа. Внезапно в его руке образовался стакан с чем-то алкогольным, и он похлебывал оттуда редко, рассчитанное количество. — Раз не бегать тебе козлом по столам, тогда… Есть ли среди присутствующих кто-то, кому бы ты прямо сейчас предложил уединиться, окажись возможность? — Доркас вновь поиграла бровями. Рабастан фыркнул что-то в духе — «пошла банальщина», но все знали, что вопрос пощекотит Барти нервы. Скажет «нет» — все воспримут за «да». Потому что все прозрачно среди своих, даже когда скрываешь. Барти же, того более, не скрывал почти ничего. Взгляд его метнулся было в сторону Гринграсс, но застрял где-то на коверном узоре на полу, так и не добравшись до сегодняшней его спутницы. В глазах мелькнула зародившаяся нетрезвая печаль, и тонкие губы сомкнулись еще плотнее. — Да все с вами понятно, — махнул он рукой, — Да, да, конечно, мечусь и плачу по ночам, — сказал Барти, последние слова говоря в стакан. Все засмеялись, все, кроме теперь совсем пунцовой Элизабет. За одним банальным вопросом следовала череда других, порой совсем бестактных, не знающих границ. Выбирали действие, и чуть не сворачивали шеи. Никто не мог понять, вспомнить, в какой момент Кристиан оказался рыжеволосым, Барти отбелили брови. Почему Теренс сидел с завязанной под платок тряпкой на голове. Хоуп вставляла уже третью пачку бумаги — осталась слабая, действие на которой практически не проявляется. И ее руки корреспондентские почти что дрожали от постоянного поиска лучшего угла. Ее фото-улов легко бы пошел на печать цирковой брошюры. Инициатива оказалась в руках Рабастана. Он раскручивал бедную бутылку с такой силой, что она практически свистела, поворачиваясь по своей оси. Регулус почти дремал. Пандора облокотилась о его плечо, свесив голову. Регулус, не отставая, сам прильнул. Приходилось будить себя, чтобы бутылка сливочного пива, которую ему отдала Пандора, не выпала из рук. Рабастан в очередной раз раскрутил бутылку и — резко остановил ее собственной рукой, заставив горлышко смотреть прямо на Регулуса. Но он даже не дернулся. — Какая удача, Блэк, — даже в хламину пьяный, лишенный фамильярностей Рабастан, звал его по фамилии. Наверное, поэтому Регулус даже не пошевелился. — Он вот-вот заснет. Пусть выберет действие и скажи ему продрыхнуть сутки, — смеялась Доркас. — Правда или действие. — Рабастан не слышал Доркас. — Правда, — буркнул Регулус еле слышно, поднося бутылку с сливочным пивом ко рту. Очевидно, он предпочёл бы что-то сказать, может даже, соврать. Потому что взгляд, буравящий его, явно не скажет: «иди, Регулус, поспи». И Регулус был прав. Рабастан лукаво хмыкнул, пытаясь своим пьяным умом придумать какой-то вопрос, но все же он его придумал, и мгновенно спросил: — Сколько магловских книжек ты прочел? — спросил он неоднозначно. Сердце у Регулуса упало на короткий момент, пропустив удар, второй, третий. Рабастан не мог знать. Значит придуривается. — Каждый месяц по две штуки, — прищурившись, спросил Регулус. Доркас сбоку где-то хмыкнула. — Придурок, да ты врешь! — А чего ты ждал? — Регулус случайно смеется, прячет улыбку кое как за рукой с бутылкой, — Брошюра Лондонского музея считается за магловское чтиво? — Нет, — Рабастан сам начинал давиться от поступающего смеха. — Если ты мне одолжишь что-нибудь, то, может быть, прочитаю, — сказал Регулус, и в этот момент глаза Рабастана расширились. То ли всерьез, то ли в шутку. Но чужой смех снова затрещал в ушах. — Ты меня... оскорбил! — протянул Рабастан, уже не способный держать себя в руках. — На этой ноте я ретируюсь, — Регулус поднял обе руки вверх, держа в одной все ту же бутылку, и поднялся на ноги. Рабастан уже переключился на кого то иного. Завтра точно ничего не вспомнит. — Мм... ты куда? — пробормотал Барти, протирая глаза. — Оставляешь меня одного? — Разомну ноги и вернусь. — А если тебя поймают, — он дернул его за брюки. — Не поймают. — Как знаешь, — сказал Барти, отодвинулся сам от всех еще посильнее и лег на спину, прямо на ковер. Дурманящая перевернутая улыбка на прощание порадовала взгляд, но Регулус все равно быстро вышел из комнаты, оставляя суету, смех и пьяный угар за плотной каменной кладкой. До Астрономической башни топать и топать, особенно, если нет желания шнырять прямо по открытому внутреннему двору, где увидеть бредущего почти бесцельно студента можно с четырех сторон почти что без сложностей. Да, время хоть и ползло к полуночи, и все порядочные профессора и отдежурившие вечер старосты, спят, замок по прежнему бдит. Тем более — никогда не знаешь, кому из студентов тоже не спится. Потому заострен и слух, и зрение, и нюх и все-все-все, что требуется для прогулок по темным, витиеватым коридорам. Возвращаться в свою комнату, имея несколько часов, чтобы отдохнуть от людей, почитать тот же дневник Таллемана, все равно не хотелось. Хотя и страницы находки Регулус не листал с момента обнаружения тайника. Но сейчас его голова кишела мыслями, и теперь была разбужена адреналином. Тишина по странному будоражила, ощущаемое так остро одиночество в пребольшом замке не давило, но завораживало, и отказываться от такого совсем не хотелось. На Астрономической башне было чуть прохладно. Но так красиво. Под ногами, за перилами, расстилались шотландские просторы. Горы тонули в черном горизонте, луна редко проскальзывала меж пушистых облаков. Ветер долетал до лица, лаская. После той духоты свежий воздух был даром небес. Регулус оставался в тени на всякий случай, за большими коробками, в которых хранились учебные телескопы. Он оперся локтями о ледяные перила, закрыл глаза, позволяя полуночи поглотить себя и все свои мысли. За облаками звезд не было видно. Но за облаками и за закрытыми веками он знал — на него смотрят звезды. Регул, Орион, Беллатрикс. Целая галактика — Андромеда. И где-то между этим всем, одновременно в одном сплошном ряду миллиардов, но так выбивалась яркая звезда — Сириус. Он откинул все последние думы о семье и особенно — о брате. И мягкая чужая поступь заставила его нервно вздрогнуть и обернуться, чуть выглядывая из тени. А там была Доркас. Высокая, темноволосая, отстраненная. Такая чужая. На плечах потертая, словно сотню раз перекошенная кожаная куртка. Но она, заприметив Регулуса, вдруг улыбнулась ему, сверкнув своей широкой улыбкой. Которая тут же погасла. Доркас медленно проскользнула к перилам, не стала прятаться в тень, остановилась на самом видном месте. — Привет еще раз, — сказала она совершенно иначе чем все то, что говорила в выручай-комнате. Голос, лишенный яркости и ясности. Хрипловатый и тихий. — Вечер стал томным. Все устали, — она усмехнулась. На это Регулус с трудом нацепил на себя скудную улыбку. Доркас не стала ничего более говорить. Она достала из кармана пачку сигарет, вытащила оттуда сразу две. Одну она сразу зажала между зубами, а вторую протянула Регулусу. Сам Регулус не курил. Да, когда-то летом, в кучке таких же несчастных отпрысков из богатых семей, раскуривали скрученные вручную косяки — но то было другое. Это было в Европе. Было на юге. В жару. Под палящим солнцем. Там иначе быть не могло. Да и Регулус был тогда совсем еще «зеленый». И звали его там по второму имени — «Арчи». Но не здесь. И не простые сигареты. — А, ты не… ты не будешь против? — спросила она до ужаса тактично. Она не забирала сигарету обратно, да и Регулус, задумавшись, как и любую мелочь, попадавшую в руки, сунул в карман. — Ну и дыши так, — шутливо бросила она, затягиваясь. От присутствия Доркас ему было ни жарко, ни холодно. Но лучше бы ее не было здесь. — Они все сейчас попадают. Вынули еще бутылку. Словно трансфигурируют их, честное слово. — она хмыкнула. — Не ждал тебя здесь, — честно сказал Регулус, так и не поворачиваясь к ней. — Да я бы и не пошла, если бы не Пандора, — она махнула рукой, — Она общительная очень, но когда дело касается близкого круга, прорваться там невозможно. Вот я и наблюдаю. За тобой. — Вот спасибо, — кисло сказал Регулус. — Она мне все уши прожужжала про тебя и Барти. — Приклеилась же она к тебе, — немного безразлично протянул Регулус. Он стоял, уставившись вдаль. — Ревнуешь? — цокнула Доркас. Но Регулус лишь раздраженно вздохнул. — Не дуйся. Пандора тебя лестными словами покрывала только. Я даже не думала, что ваша шайка настолько приземленная. Тоже мне, «аристократы». Обыкновенные шахматы, минимум магии, но такие же скучные лица. Ах, да, пристрастие к магловской литературе, — она хохотнула, отчего у Регулуса волосы встали дыбом, — и твоя нелюбовь говорить о чистокровной политике. — Знаешь, что делают с болтунами по типу тебя? — спросил Регулус, бросая короткий взгляд в ее сторону. Но Доркас только улыбалась. — Ты совсем не такой, каким тебя все рисуют, — заключила она. Регулус даже плечом не повел. Для них это — маленькая шутка. Подобные слова для ушей отца — повод устроить скандал. — Позволь продлить игру. Все, что я перечислила — это правда? — она стряхнула пепел, и тот беспорядочно был унесен ветром. Доркас Медоуз была чистокровной. И на своём курсе славилась, как одна из сильнейших волшебниц. Она блестяще владела множеством заклинаний, великолепно владела защитными чарами и была прекрасным дуэлянтом для своих пятнадцати. И она определенно точно не поддерживала «чистокровную политику». Иначе бы не общалась никак с Марлин Маккинон, Лили Эванс, Мэри Макдональд и прочими представителями Гриффиндора. И до этого вечера Регулус никогда не оставался с ней наедине, и никогда не разговаривал с ней о чём-то. Но что-то сподвигло Регулуса твёрдо сказать: — Позволь в игры больше не играть, — уклонился Регулус. Не давая точного ответа он себя и подставлял, но и освобождал от лишнего. Да и сказать «нет» было бы глупо. По лицу Доркас Регулус видел, что она та еще проныра. Доркас тем временем лишь легко усмехнулась, снова закуривая. — Тебе смешно? — спросил Регулус без тени злобы. Холод ночной стал ощущаться кожей еще сильнее, захотелось закутаться в какой нибудь плащ, но не было ничего под рукой. Делать петли по замку ради какого-то куска ткани. — Да нет, не особо, — она задумалась, посерьезнев, — сплетни всякие бывают. И так интересно для самой себя их опровергать. Ты — очередное тому доказательство. — Так я для тебя очередная подопытная крыса? — прищурившись, спросил Регулус. Он даже улыбнулся. — С твоим братом я знакома с самого первого курса, знаешь, иногда вы до ужаса похожи, — она потушила сигарету, — мимикой, этим идиотским прищуром… — Мы с Сириусом не похожи. — опроверг Регулус. — Вы с детства друг другу глотки грызете? За место под солнцем? — она игнорировала вставки Регулуса. И зря. — А это определенно не твое дело, — ткнул Регулус, вновь отворачиваясь. Тишина вновь разрослась. И он почувствовал укол вины — не стоило так грубить: — Правда. Не стоит ворошить эту тему. — Закончил он чуть более мягко, по привычке сглаживая углы. — В любом случае... — Доркас даже не помялась, — рада знакомству с тобой. Плюс один заносчивый наследник. — Ага, порадуйся, — съязвил он. Доркас почему-то рассмеялась. — У вас это все из-за родителей, я знаю. Сириус тоже не болтает много, но Джеймс… Вот мои родители мертвы, — будничным тоном сказала Доркас. — Сочувствую, — безэмоционально кинул Регулус, сталкиваясь в ответ с глухим смехом. — Ерунда. — Как скажешь. — Да, я думаю, я бы предпочла иметь мертвых родителей, чем живых, но таких, как у тебя, — отметила она, чем заслужила косой взгляд из тени. — Вот как, — вновь крайне сухо отозвался Регулус. Под балконом жизнь замерла. На небе тоже. Облака будто встали и ветер стих, стало преступно тихо в окружающем их мире, и впору было бы наложить заклятие неслышимости. Только Доркас всегда говорила четко, даже не думая скрываться. — Когда я выпущусь отсюда, продолжу учебу в аврорате и буду бороться с этой грязью, — в ее голосе промелькнула нешуточная угроза. Слова были адресованы не просто Регулусу, а именно внутрь его существа — словно Доркас собиралась стать экзорцистом и вывести ему подобны, — Терпеть не могу Ежедневный Пророк, власть, которая закрывает глаза на таких как вы, пропуская прямые угрозы сквозь пальцы. Регулус молчал. Какого ответа от него ждала Доркас Медоуз? Они, хоть и взбодренные свежим воздухом, по прежнему просто два пьяных подростка. Мерлина воля будет, если Медоуз не скинет его в порыве беспочвенной злости (беспочвенной ли?) с Астрономической башни. Защитные заклинания, наверняка, не дадут упасть в землю, самортизируют, но… Сам факт. — Я бы всех этих тварей перестреляла, — она тыкала давно потухшей сигаретой в перила, словно ножом. Регулус упрямо молчал. Он мог бы возразить — завести речь о гуманизме, об этике, о нравах, но как двулико бы все звучало в его голове. Регулус-то и не был пацифистом, но сама суть войны, истребления одной из сторон, победы над кем-то за иллюзорную правоту… Его не впечатляла. Прошла пора восхищения магическими войнами и Грин-де-Вальдом, прошло время слепой веры в свое превосходство. Но гордость осталась — поэтому Регулус молчал, пока Доркас вела оборону против выдуманного врага. — Барти твой тоже странный. То тут, то там. Шатается, как стебелек на ветру. Он-то чей? И что он Бетти мозги полощет? — Запал он на нее, вот и все, — Регулус был рад, что тема хоть немного изменена. — А сейчас? — У Барти спроси, ты же любишь знакомиться с людьми лично, а не через сплетни, — поймал на слове Регулус. — Она ему будто разонравилась, не заметил? — Может быть. — Но лицо у него страдальческое. — Ну... может, Пандора ему нравится, или ты. Я не знаю. Может, Хоуп, — пожал плечами Регулус, немного раздражаясь. И замечая, что Доркас глаз с него не сводит и улыбается. — Что? Чего ты опять улыбаешься? — спросил Регулус, не понимая странного оттенка в ее взгляде. — Ничего. Нет, — она все еще слащаво улыбалась, а после длинной паузы сказала: — В любом случае. Можно сказать, рада знакомству, Регулус Блэк? — она протянула худую смуглую руку, и Регулус пожал её в ответ. — Ага, Доркас Медоуз, надеюсь, наши пути больше не пересекутся, — но руку пожал. Доркас вновь засмеялась. Она всегда так хохочет? — Я вернусь в Выручай-комнату, проверю, как там Пандора и вообще все остальные. А ты? — Если дотащишь Барти до гостиной, пойду к себе в спальню, потом пожму тебе руку еще раз за оказанную услугу. — Регулус оторвался от перил. Совсем продрог. — Как не по-джентльменски. — фыркнула она. — Поддерживаю лицо подонка. И, однако, тишина, которая образовалась между ними, когда они почти плечом к плечу спускались по широкой винтовой лестнице вниз — Регулус опережал ее на две ступеньки, и не мог понять — смотрит ли Доркас на него, или ему только кажется, что ее взгляд неотрывно прикован к его затылку. — Полагаю, спокойной ночи, Регулус, — сказала Доркас, запуская руки в карманы кожаной куртки. В тени ее лица было не различить практически. Да Регулус и не всматривался больше. — Спокойной ночи, Доркас, — пожелал он в ответ, сразу же уходя. Задней мыслью проскочило — надо было наложить заклинание невидимости на себя. И держать его до талого, чтобы Доркас даже не почуяла, в какую сторону Регулус направился. Почему этого не сделал? Наверное, алкоголь. Да и никогда не знаешь, как поведет себя магия в опьянении. В гостиной было привычно холодно и темно. Огонь в камине почти потушен. Все, на удивление, спали. По крайней мере, никто не торчал бесцельно в гостиной, не скучал и не дремал. Огни за столами для самостоятельных занятий были потушены. Макушки зеленых ламп поблескивали от редких источников света. Путь лежал выше, обратно вон из подземелья, в спальни, которые находились, в отличие от гостиной, над уровнем озера. Путь по бесконечному коридору казался ужасно долгим, и мягкий ковролин под ногами колол ступни через ботинки. Шорох пробирался из под чужих комнат. Под некоторыми дверями горели желтые полосы света. Войдя в комнату, Регулус не стал сразу включать свет. Он зажег только свою лампу над изголовьем кровати, приоткрыл окно, но прикрыл плотной шторой, чтобы не сквозило сильно, наспех переоделся, смыл с себя остатки вечера, и с наслаждением рухнул в кровать. Достав предварительно дневник. «13/04/1946 Мне придется ехать в Эдинбург. Как давно я там не был... Интересно, многое ли изменилось? На всякий случай я записал адрес второго дома, где буду жить какое-то время, на форзаце блокнота. Снова прощаюсь с Лондоном, на сколько? Вчера с Аннабель ходили в кино. Маглы невероятно изобретательны, чего бы не говорили. Мир медленно, но верно оживает после трагедии — дети снова бегают по улицам, смеются, взбираются на руины, огромные камни и булыжники, играют в салочки и прятки. На улицах всё больше и больше молодых пар... тех, кто сумел остаться вместе. Те, кто смог найти друг друга. Люди возвращаются к привычному образу жизни — снова ходят в кино, на концерты и гуляют по вечерам. Что-то, безусловно, изменилось, но явных изменений в людях не видно — их можно только почувствовать на интуитивном уровне. Кино было замечательным. Старое, 1920-х годов, называется «Дом Барретов». Чудное кино. Рад, что смог все же разменять сикли на фунты и получилось купить два этих билета. Собственно, о причине моего отъезда в Эдинбург. Министерство магии Великобритании (да и не только этой страны, как я мог понять), внедряет усовершенствованный механизм по фиксированию каждого волшебника. Более чёткий магический алгоритм, который будет мгновенно заносить любого новорождённого волшебника в всеобщий архив документов, где хранится информация о каждом волшебнике — имя, второе имя, фамилия, кровь, школа, работа... Теперь ручной труд отходит на задний план. Осталось приложить последние усилия, сделать перепись магического населения целиком — чем я и собираюсь заниматься с ещё несколькими членами Министерства в Эдинбурге (хотя я думал, что меня оставят в Лондоне, но, видно, не судьба). Больше всего меня напрягает, что этот новый механизм подразумевает под собой абсолютно новую сортировку папок. Теперь маглорожденные, полукровные и чистокровные волшебники и волшебницы разделены, да так, что документ каждой категории крови находится чуть ли не в отдельных комнатах. Очень странно. Какая разница? Все привыкли к тому, что рядом с полукровным волшебником может стоять папка с маглорожденным, рядом с маглороженным — чистокровный. Меня сильно напрягает это разделение. На днях разговаривал с Аберфортом Дамблдором, и он того же мнения. Любой, у кого хорошая голова на плечах, понимает, что бывшее разделение по возрастным категориям было более логичным. Да, это заставляло ежегодно переставлять одни папки к другим, но так всё казалось логичнее, когда слева были папки с детьми до одиннадцати лет, далее — с одиннадцати до семнадцати, с семнадцати до тридцати пяти, с тридцати пяти до шестидесяти, и затем — последние, с шестидесяти и дальше. Но даже Альбус, брат Аберфорта, ничего не сказал, словно согласен с этим нововведением. Но, может быть, мне и не дано понять намерений Министерства? Да, наверное, мне просто пора перестать забивать себе этим голову. Эдинбург прекрасный город, я проведу там как минимум два месяца вместе со своей Аннабель. Я просто буду выполнять свою работу, получать за это деньги, и просто жить». Как глупый роман, от которого, однако, не оторваться, Регулус читал, перевернув очередную страницу. «27/04/1946 Мы в Эдинбурге. Здесь не хуже, чем в Лондоне. Чудесные узкие улицы, прекрасная архитектура, хорошие люди. Познакомились с соседями — слева от нас живёт чудесная семья маглов с фамилией Смит, а справа земляки-волшебники из Лондона — Кампбеллы. У них чудные дети — два мальчика десяти лет, Лигиус и Мориус. Смешные, резвые ребята. Нас с Аннабель пригласили на чай вчера вечером, семья оказалась достаточно приятной. Милый дом, а обстановка, я бы сказал, богатая. Все теперь в курсе нововведений, а эта семья Кампбеллов даже поддерживает эту идею, и по их словам, — много кто поддерживает. В основном, конечно, чистокровные, и мне, наверное, как чистокровному, стоило бы поддержать эту идею? Но как, если моя Аннабель — магл? А наши дети, если они будут, будут полукровками? Неужели я буду вынужден отделять их от себя? Наверное, я был прав, когда писал, что чего-то не понимаю. Но я все равно счастлив, что быстро познакомился с соседями и потихоньку привыкаю к новому месту. Место моей работы тоже весьма замечательно, — оно находится в красивом старинном здании, с высокими широкими лестницами и витражными окнами. Я начинаю любить это место, хотя живём мы здесь всего неделю». «04/05/1946 Кампбеллы странно начали к нам относится, после того, как они пришли к нам в гости. Аннабель всё делает руками, без палочки, и их это насторожило. Они, однако, ничего не спросили, но я видел, что и мистер Кампбелл, и миссис Кампбелл теперь настроенны по отношению к нам как-то настороженно». «08/05/1946 Я подумываю, чтобы наконец сделать предложение Аннабель. Мы вместе уже семь лет, из которых четыре года живём вместе бок о бок, в одном доме, ровно с того момента, когда она потеряла всё. У меня в коробке лежит семейная реликвия — кольцо моей матери. Мне кажется, больше ждать нельзя. Нет смысла ждать». «21/05/1946 Мерлин, я действительно чего-то не понимаю. Сидел на работе за столом, невдалеке коллеги что-то обсуждали... Какого-то Джекинса, чистокровного, который женился на маглорожденной. Они в открытую насмехались над ним, что ввело меня в глубокий ступор. Почему? С каких пор идеи о чистоте крови так плотно вошли в головы чистокровных? Я так и не сделал предложения Аннабель, всё тяну что-то... Заметил, что когда чистокровный женится на маглорожденном волшебнике — строка помечается другим цветом, чем если бы он или она женились на чистокровном. Странное нововведение. Наверное, для статистики? Может, именно это меня и останавливает? Я каждый вечер в свете этих свечей, что стоят на моем столе сейчас, смотрю в голубые, чистые как небо, глаза моей милой Аннабель и не понимаю, за что высмеивали Джекинса? Если он тоже полюбил какую-то прекрасную девушку, такую же прекрасную для него, как моя Аннабель для меня...» Кампбелл. Эта фамилия показалась ему смутно знакомой, но как бы сильно не думал, так и не мог вспомнить, где мог слышать ее. Наверняка, просто очередная чистокровная фамилия, кружившая в их обществе. Очередная глупая семейка, судя по описанию Таллемана. — Ты бросил меня, — зазвучало раньше, чем появился сам источник звука. И поэтому Регулус успел сунуть дневник между матрасом и кроватью. А сам оставался сидеть неподвижно. Спина затекла и подушка под ней затвердела и была не лучше дерева. — Доркас сказала, что дотащит тебя, — Регулус потянулся, чтобы якобы вручную усилить горение лампы. Что-то хрустнуло в спине. — Да уж, судя по таким звукам, точно не тебе меня тащить, — Барти хлопнул дверью слишком уж сильно. — Что-то случилось? — спросил Регулус. Увидел, как рот Барти открывается немо в попытке что-то выразить — он, Регулус уловил моментально, — захотел красноречиво и в рифму выругаться, но вместо того со свистом вдохнул носом воздух, закрыл глаза, сделал странный, широкий жест руками. — Ничего, — все, что он из себя выдавил. — А если поподробнее. Барти вновь невнятно сжестикулировал, вскинул руки, подошел к кровати, схватился за балдахин, словно хотел его порвать, но — очередной свистящий вдох — Регулус уже смеется. — Тебе всегда смешно, — обидливо ткнул Барти в Регулуса, — а мне вообще не смешно. — Так расскажи, разделю твое горе с тобой, — плохо справляясь с улыбкой сказал Регулус. — Ты никогда не разделяешь чужие горести, — фыркая сказал Барти. Без обид. Без подтекста. А может и да. Но он запрыгнул к себе в кровать — скрипнули пружины. Поднял одеяло. С треском улегся плашмя, укрываясь по самое горло. — Просто Гринграсс. — Ты прав, я не разделю твою горесть. — Иди к черту. Так себе подарочек. *** Дни летели одни за другими с сумасшедшей скоростью. День, когда несколько студентов оторвались в выручай-комнате на день рождения Барти был благополучно забыт. Теперь важнейшим являлись уроки и домашнее задание, потому что май — как бы Регулус сильно его не любил, — ужасная, горячая пора подготовки к экзаменам. Регулус с Барти ощущали себя во временной петле, когда в очередной раз выкатывались из класса Чар в ту же дурманящую коридорную духоту. — Кристиан носится со своими артефактами как угорелый... — сказал Барти, зевая. — С теми самыми, которые из квартиры Эд... — Регулус чуть не проговорился, — из квартиры, куда мы ходили? — ему повезло, что Барти ничего не заметил. — Ну да. Он говорит, их можно как-то активировать, и тогда они могут дать какие-то невероятные способности. Полный бред. Начитался сказок. — Чем бы дите не тешилось, — они завернули за угол, отправляясь в сторону класса Трансфигурации. Временная петля в абсолюте. — Да на здоровье. Может эти артефакты даруют ему силу менять расписание, — кисло пошутил Барти. Регулус пожал плечами. Ему было всё равно. Но расписание он бы поменял еще как. — Какие планы после занятий? — зачем-то спросил Барти, зная ответ заранее. — Буду торчать в библиотеке и делать домашку, — хило ответил Регулус. С утра у него была неописуемая головная боль и он немного переусердствовал в ее купировании. И мир вокруг был ватным. Силы уже заканчивались, но продержаться оставалось буквально чуть меньше двух месяцев, перед тем как он снова вернется на Гриммо 12. Мысли о доме подначивали его учиться усерднее, чтобы вывести идеальный табель, и ожидание какого-то… «отдыха» без людей, в одиночестве, без парт и лиц профессоров его манили. Но лица родителей — не особо. И вечером Регулус с Барти сидели в затхлой библиотеке, постепенно обкладываясь все большим и большим количеством материалов. Регулус писал два идентичных эссе разными словами, Барти — делал то же, только по Трансфигурации. И с Зельями было сильно проще. Оттого Регулус убрал свое, аккуратно написанное эссе, в сумку, чтобы не потерять, а каракули, набросанные для переписи Барти на скорую руку, подсунул другу под нос. — Я прогуляться, — шепнул он Барти, тот еле заметно кивнул. Хотя глаза у него покраснели и высохли, и под ними растянулись километровые синяки. Ему было необходимо развеяться, хотя бы на несколько минут выйти из окружения учебников и просто походить где-то. Не долго он бессмысленно бродил по исхоженным вдоль и поперёк за четыре года коридорам, и волей судьбы он дошагал до самого пятого этажа. На месте стоять было нельзя. Нужно было куда-то идти. Шагать. Разбивать ритмом ходьбы вяжущие в голове мысли. Выручай-комнаты в этот день не образовалось. Значит, Регулусу не так и нужно было. Он походил еще недолго вдоль коридоров, а после заметил открытый класс — тот, что не был занят уроками, к которым не прилегали профессорские жилые комнаты, поскольку класс находился высоко. Вещей внутри тоже не было много. Запасной класс. На стенах различные карты, совиная клетка где-то под потолком на шкафу. Открытая и пыльная. Оранжевый свет солнечных лучей проходил через окна на блестящие темные парты. В воздухе пылинки мягко спускались к земле. Регулус с лёгкостью дошел до окна, с усердием проворачився ручку, чтобы отворить его и пустить в затхлый класс свежий воздух. Теплота вальнула на лицо приятно, заходящее солнце легонько припекало и сильно слепило, что заслезились глаза. Перед глазами вытянулась серая башня, от нее каменный крытый мост, который часто использовался в теплые времена. Регулус забрался на подоконник, уселся, никак не в силах оторвать взгляда от развернувшегося под собой мира. Но, все же, оторвался, когда рука нырнула в задний карман брюк, вытягивая оттуда уже помятое письмо. «Здравствуй, Регулус Мне ужасно жаль, что так долго ты не получал письма. Альфард передал мне, что ты беспокоился, но уверяю тебя, все в порядке. Просто произошло несколько недопониманий, несостыковок, и пришлось изрядно попотеть, чтобы всё встало на свои места. Но теперь всё хорошо. Мы живём в чудесном месте (сразу адрес, пока не забыла — Франция, Порсподор, 3/5). Из нашей спальни видно море — о, Мерлин! Как давно я хотела его снова увидеть, почувствовать. Здесь тепло и уютно. Людей не так много, но оно и к лучшему. Дора нашла себе подружку, дочь наших ближайших соседей. Они приблизительно одного возраста, поэтому замечательно ладят. Малютка привыкла к новому дому быстрее всех нас, и французский у неё идёт на удивление быстро, поэтому, сколько бы нам не предстояло здесь жить, она будет приспособлена. Новая задача — не заставить ее забыть английский, так как мы с Тедом, как бы не полюбили это место, все еще хотим вернуться в Англию. Может быть, нам повезёт, и мы сможем купить этот дом, а не выплачивать ежемесячно хозяину, которому эта развалюха вовсе не нужна, как нам удалось понять. Тогда мы смогли бы приезжать сюда на лето, когда все закончится. Я бы хотела, чтобы и ты, и Сириус, и Альфард как-нибудь приехали сюда, чтобы мы все вместе провели несколько дней здесь. Представь, как было бы хорошо. Ты же так любишь море и тепло. Кудри вьются, когда ты около моря. Они тебе так идут. Я так по тебе скучаю, Регулус. Я так скучаю по вам. Намеренное количество сил уходит на написание писем вам. Я надеюсь, что мне удается напомнить вам обоим о том, как сильно я вас люблю, как сильно я по вам скучаю. Напиши, как твои дела? Как обстановка в Англии? Как в школе? Как друзья? Альфард много не рассказывает, все время занят. Практически и с ним перестали видеться. Я надеюсь, у тебя хотя бы все хорошо и хватает времени на себя. На жизнь. Знаю, что скоро экзамены, поэтому с ответом тебя не гоню. Учись как следует. Но обязательно напиши, когда будет свободная минутка, хотя бы строчку. Я буду ждать, а сама буду писать так часто, насколько смогу и пока это будет позволять эта ненадежная почта. Что делать с письмом знаешь. Я очень скучаю, жду нашей встречи, твоя кузина Меда». Регулус и так бы узнал, что за кузина. Не требовалось подписи. Он написал ответ как только закончил читать. И все рассказал — и о зельеварении, и о своих успехах в нем, о дополнительных уроках, о прочитанных книгах. А потом перечитывал письмо Меды. Она не такая коварная, как дядя — заклинание не наложит и бумага не вспыхнет прямо в руках, или, не дай Мерлин, где нибудь под подушкой, в акте самосожжения. Нет. Меда не заколдовывала свои письма. Может, потому что знала — многие Регулус сохраняет. Это, с адресом, конечно сохранить не посмеет. Но пока может время потянуть, будет держать в руках. Иногда он, складывая бумагу, подносил ее к носу. Меда не была из тех, что обливались парфюмом и выходили, как из цветочного фонтана. Да и в суете семейной жизни порой ей было не до себя — слишком она любила отдавать все свое другим, и душу, и силы. Но иногда бумага пропитывалась чем-то душистым, маслянисто-приятным, орехово-сладким. Чем-то, что напрямую было связано с Андромедой. Иногда после прочтения, когда письмо убиралось, Регулус обнаруживал, что пальцы его, державшие листок, пахли тем же. И руки потом мыть было трудно. Так по детски и сентиментальной не хотелось смывать аромат с кожи. Задумавшись, Регулус сидел на подоконнике, пригретый солнцем. Он теребил хлипкий уголок письма. Оно, кажется, уже ничем не пахло. Выветрились или изначально в себе не содержало запаха. Письмо надо было сжечь. Но Регулус медлил, заламывая краешек бумаги. Он думал о Меде. Думал о море. О маленьком уютном доме на отшибе, забытом богом. И вдруг вздрогнул, обжегшись. Он одернул левую руку, замер и уставился на письмо. Уголок, который он так долго мучал, потемнел и сжался по краям. Регулус нахмурился, но значения не придал. Посмотрел, точно ли палочка убрана, может, наконечник ее оказался где-то под его рукой, что он и подпалил письмо, но нет. Палочка висела на поясе, смотрела вниз, и никак не могла дотянуться. Так что Регулус вновь коснулся края, еще теплого, так же сосредоточенно и внимательно, как вдруг огонь вспыхнул прямо под кожей, заставляя выронить письмо из рук прямо на пол. Напуганный Регулус вскочил с подоконника, напрочь позабыв о палочке, висевшей на поясе, ботинком потушил письмо — точнее, остатки от письма — и молча уставился, встав, как истукан. Руки свои он держал подальше от себя, и сама поза, в которой он застрял, казалась ему до одури комичной — если бы только не ситуация, которая лежала перед его ботинками. Ему казалось, что ладони его горят, а пальцы колет раскаленными иглами. Но кожа на них была все такой же, и форма рук оставалась неизменной. Он нерешительно коснулся руки рукой, после — рубашку, бедра — но ничего. Он облокотился о подоконник, уперся руками в камень, уставившись в груду пепла на полу. Про себя как поговорку повторил адрес. Размашисто записал на листочке, спрятав в карман. Потом уберет в записную книжку. Вспомнил про палочку. Педантично прибрал мусор с пола. Выбор магии. Так бывает. Наверное, не в четырнадцать лет. Но кто знает.