Atonement / Искупление: Последние из Блэков

С загоревшимся в руках письмом загорелся и слабый интерес узнать, имеет ли это нежданное происшествие какое-то основание. В своей голове Регулус держал с прежней цепкостью отверженное отцовское заклятие. Если бы не оно — Регулус бы и не подумал искать ответы. И как только вечер нового спустился на землю, как только Барти задремал в своей постели с раскрытой книгой на груди, Регулус быстро натянул на себя пару кед подаренных Андромедой, накинул серую кофту При желании мог бы как хамелеон слиться с серостью школьных стен. После дорогих туфель и формы, шитой на заказ, идти по школе в самой обыкновенное одежде было приятнее. Проще. На себе не ощущалась необходимость держать стальную спину ровной. Несмотря на то, что форма зачастую сидела свободно, не сковывает движений, Регулус форму все равно не любил. Никакую. Время было довольно позднее. Обычно в такую пору из библиотеки возвращались, но никак не наоборот. Приложив все силы, Регулус наложил на себя простейшие заклинание невидимости, но даже так ощущал, как оно вибрирует вокруг тела, угрожая рассыпается в любой момент. Шаги его были тише обыкновенного в десять раз. После отстукивающих каблуков Регулусу казалось, что он идет босиком. Дверь в библиотеку, на его счастье, была ещё не заперта. Открыть ее изнутри, оказавшись взаперти, всегда проще, чем взламывать замки снаружи. Свет был выключен, и шкафы тонули в густом полумраке. Регулус даже не сразу решился на «люмос». Лишь оказавшись в книжных лабиринтах, где не доходил уличный свет, он согласился на самое приглушенное свечение. Скользнул в щель между шкафов, ощутив, как острые грани дерева впиваются в кожу. Найти что-то, что совпало бы с описанием проблем (если это так можно назвать) можно было бы и в ообщедоступной секции при дневном свете — никто бы даже не спросил, что он позабыл среди шкафов. В библиотеке все постоянно что-то искали. Как никак, единственный источник информации в огромном, изолированном от всего мира, замке. Но все это было не то. В запретную секцию надо было попасть просто потому что хотелось. И всякий раз, когда Регулус попадал в запретную секцию, на него вместе с волной облегчения наказывал ещё сильнее и адреналин, державший его в бодрости даже в самые поздние, ночные часы. Свет палочки по прежнему оставался тусклым, читать с ним было неудобно. Регулус устраивался то у одного шкафа, то у другого, не следя за временем, часто без конца отвлекаясь на другие темы, на книги, на вид более интересные, но имеющие мало общего с его первоначальной целью. Регулус читал сотый пересказ истории о первых зафиксированых метаморфах, о магах других народов, колдующих без палочек, о чернокнижниках, об искусстве невербальной магии, теории, как магия была приучена… Через немыслимо большое количество времени Регулус наткнулся на что-то, что как-то походило на его случай. «Manual flamma» — гласил раздел. Ручной огонь. Маги abnégaťem, И целая куча текста. Хорошее, однако, умение — искать и находить то, что хотел. Страницы толстые под руками дрожали и хрустели, несмотря на аккуратность. Извлечение огня, как и любое другое подобное явление, искусство весьма распространенное для определенных областей, способность, которой часто обладают маги, обуздавшие свой дар. Маги in abnégaťem* (с древ. илвийского – «отреченные», принимавшие аскетический образ жизни маги в т.ч. отказавшиеся от посредников в проведении магии во внешний мир) зачастую использовали этот тип магии как основной. Впервые было замечено в 16 веке, первый зафиксированный маг in abnégaťem с данной способностью — Эмильен Холл. Чистота крови не установлена. Из дальнейших исследований установили, что каждый маг in abnégaťem обладает данной способностью. Также встречались попытки имитировать эти состояния, используя свойства обработанного янтарного камня. Не было зафиксировано стихийных овладеваний руками огня, что делало бы мага потенциально опасным для окружающего мира (не брать во внимание юношеские всплески необузданной магии!) *См. примечания на странице 543 Регулус задумчиво перелистнул на указанную страницу, быстро пробежавшись по строкам: Маги in abnégaťem — запрещенное определение, подробнее об этом: Л. И. Урм — Маги in abnégaťem и их история, 1920 год издания. И вновь Регулус разочарованно вздохнул. Он снова и снова перечитывал этот абзац, не веря, что примечание оказалось таким скудным. Безусловно, он записал название книги, которую держал сейчас в руках и ту, которая была указана в примечании. Запрещенное определение. И Регулусу даже не узнать перевода — есть ли в библиотеке Хогвартса словарь с древне-илвийского? Регулус впервые слышал о таком языке. Это была короткая вылазка. Многого она не стоила. Разве что очередная тема для обсуждения в далеком невидимом будущем. Веки тяжелели, а засыпать на полу у шкафов — как бы ни казалось сейчас уютно и приятно на твердом библиотечном полу — все же, не стоило. Глубокая ночь уже давно стояла за стенами замка, и теперь Регулус, почти что без света, полагаясь на память, шёл обратно. Пару раз от усталости он чуть было не вмазался плечом в шкаф, но чудом уворачиваться. Эти вылазки нужны были ему как свежий воздух. Возможность выбраться наперекор судьбе и уставу, регламенту и комендантскому часу. Он потер неуверенно пальцы друг о друга — тишина. В глубоком смятении он наложил на себя чары невидимости, но шел гораздо медленнее обычного. Один раз даже прозевал, как заклинание сошло на нет, оставив его до предельности видимым. Но чем ближе он приближался к своей постели, тем меньше мысли заботили его голову, освобождая место праведной усталости позволявшей без мучений и ворочания быстро засыпать. *** Окончание года было сложным. Как и обещалось, все свободное время все дружно проводили в библиотеке, где теперь не оставалось места, чтобы вдохнуть свободно и в одиночестве откисать после занятий. Теперь то и дело за соседними столами присаживались новые соседи, теснили постоянных гостей локтями, иногда даже шумели и переговаривались слишком громко. Регулус, от накатывавшего порой безделья и лени, постукивал пальцами по столу, опасаясь выбить искры, но ничего не происходило. Однако лёгкое трение бумаги позволяло её сжигать. Иногда он что-то поджигал, когда оставался наедине. Собирал мысли в кулак, концентрировал в пальцах и заставлял гореть. В своей голове у него была теория — начал больше заниматься сам и магии стало каким-то образом больше. Значит, можно заниматься больше. Как бы ни хотелось найти ответа на самые важные вопросы, к сожалению приходилось сживаться с тем, что даже сама природа магии так и не установлена. Не существовало истины в мире, где на одном континенте колдуют только с палочкой а любые иные проявления – либо всплеск, либо аномалия. А где-то все так и остаётся — на руках. Задумчивость Регулуса не была для Барти невидимой. Они вновь стали общаться будто ближе, особенно когда Бетти перестала фигурировать в речах Крауча. Они больше разговаривали, чаще валяли дурака вместе, а теперь Регулус заметил сам за собой, что стал куда задумчиво, молчаливее. Он раскачивал себя изнутри, но постоянно натыкался на преграды внутри себя. Вся жизнь шла как по расписанию. Оно вышло за рамки глухого обучения, обосновавшись в рутине. Дни сливались, когда повторение одного и того же ничем не разбавлялось. Регулус путал дни недели и числа, едва не падая под предэкзаменационной нагрузкой, которая мало кому была по плечу. Барти тоже под боком академический хромал, едва успевая сдавать работы, лишь бы не копить задолженностей. Тем временем, у Регулуса стремительно опустошался очередной пузырек таблеток от головной боли. Несмотря на хорошую погоду за окном, серое его лицо солнца не видело. Регулус и не думал о последствиях нехватки витаминов и прочей ерунды, идущей под оберткой здорового образа жизни. Не сейчас. Сейчас под вопросом стояла его летняя жизнь. Поездки в Европу не планировалось, а значит почти все лето придётся провести под крышей с родителями, и чтобы снизить болезненность грядущего опыта, нужна была подложка в виде табеля с идеальными баллами и оценками. Самыми высокими. Чтобы выше нельзя было. Барти сидел с ним в одной лодке и видел. Они оба тряслись как осиновые листы, гравировали знания в черепах, неслись на первые места по успеваемости и чувствовали состояния друг друга так хорошо, как никто другой. Так они и учились бок о бок, сидя на соседних кроватях, иногда — на одной, разбирая особо трудные темы. В последние дни Регулус держал в руках учебник трансфигурации чаще, чем стакан воды. Формулы и теоремы были его утренней молитвой, обеденным перекусом и сказкой на ночь. И была какая-то надежда выучить то, что два месяца за него писал Барти. Но чем ближе был эшафот с Макгонагалл, тем труднее верилось в своё беззаботное, спокойное будущее на Гриммо. В один вечер все просто перестало запоминаться. Как по щелчку пальцев голова прекратила обработку поступающей иинформации. Регулус читал слова, закрывал глаза, бормотал себе под нос, пытаясь повторить, спотыкался, сразу же забывал, без возможности даже частично восстановления. Он громко хлопнул книгой, закрыл глаза и надавил пальцами на веки. Круги поплыли под кожей, голова закружилась и жажда взыграла с новой силой. Наверное, тело кричало об обежвоживании. — Все в порядке? — спросил Барти настороженно, отрываясь от своих книжек на своей кровати. Регулус отнял руки от лица, открыл глаза. Расфокусированный взгляд поймал Барти в оранжевом ореоле света. — Да, — глухо отвелил Регулус, но сам уловил в своей интонации нотку отчаяния. — Ты уже все равно ничего не поместишь в голове, лёг бы спать, — спокойно сказал Барти. Он тихо закрыл тоненький справочник с терминами и отложил в сторону. Но Регулус спать не мог. Одна мысль о том, что он что-то отложил — и он уже отцовским голосом слышит, как на него гроздьями навешивают самые нелестные слова. Да если бы дело было в словах. Регулус сидел все это время, поджав колени к себе. Руки сами спустились к лодыжкам, скрытым под брюками. Ладони коснулись их. Если пощупать, под тканью два шрама есть. Особо глубокие раны, которые не залечила специальная мазь. Напоминание. Что могло быть больше. Стать. — Нет. Я не могу, — Регулус вложил все силы, чтобы прозвучать холодно. — Ты нормально себя чувствуешь? — обеспокоенный взгляд скользил по открытому лицу, а в голосе звучало робкое намерение помочь, и даже какая-то жалость. Регулусу внезапно захотелось, чтобы Барти просто испарился — исчез, и чтобы его здесь больше никогда не было. Чтобы не искушал, не размазывал, не заставлял размокнуть как сухарю в воде. Это было лишним. Такое мешалось. — Да. Абсолютно нормально, — он снова вернулся к книге, надеясь, что Барти заметит, что он занят, и тогда его больше не побеспокоят. — Если тебе нужна помощь, скажи, может, я чем-то помогу, — сказал Барти и от такой доброты можно было бы и заплакать. Регулус вскользь бросил взгляд на друга, сидящего на кровати напротив. На него над коленями смотрели два больших орехово-медовых глаза и длинный, тонкий нос с небольшим изломом-горбинкой. — Нет, мне все понятно. Пока что, — скомкано сообщил Регулус, вновь открывая книгу, сползая чуть ниже и прячась. Однако после очередной бессонной ночи неизбежно настало первое июня — первый теплый день лета, детская радость, извещавшая что моря прогрелись и солнце встало во главенство во всем мире. Но солнце не могло отменить экзамена по Трансфигурации издевательски поставленным в первый день. Еще и в десять утра. За неделю до него Регулус решительно отбросил все, оставив в своем окружении только бесчисленные книги по Трансфигурации, материалы для практической тренировки, схематичные конспекты Барти и… самого Барти, который преисполнился оптимизма в последние дни, который буквально за шкирку сталкивал Регулуса с кровати, чуть ли не одевал, параллельно объясняя слишком мудреные теоремы и отталкивая в зал на завтрак. Потому что Регулус немного, но отчаялся. Он ощущал себя голодной, уставшей гончей собакой, язык которой лежал уже на плече, а ей все нужно бежать, бежать, бежать. И Регулус бежал — глазами по строчкам, головой по формулам, и бился ей же о поверхность стола, когда цифры в задачах вновь не сходились, а холщовый платок не превращался в стекло. У Барти, у «Макгонагалл в штанах», проблем таких не было. Трансфигурация помещалась в его голове с первого курса лучше и запоминалась увереннее, чем имена родственников со стороны отца. И как бы Регулуса ни мутило, как бы не сводило от ужаса все нутро, он послушно сидел с Барти под классом трансфигурации, выжидая очереди. За теорию Регулус перестал беспокоиться еще час назад — после блиц-опроса Барти, растянувшегося на всю ночь. Когда они сидели — лежали — валетом у Регулуса на кровати, с заплывшими глазами и полумертвыми голосами, Регулус пришёл к выводу что, все таки, возможно освоить четыре года трансфигурации за неделю. Самым худшим была система оценивания и после — рассылки счастливых писем родителям нерадивых студентов. Оценку могли сказать сразу на экзамене — нашептать или намекнуть. Если все совсем уж плохо, разумеется, отправят на пересдачу. Но такая политика лишала возможности пересдачи любой оценки, ниже «П». А Регулус бы душу продал за возможность пересдачи Трансфигурации. Одно радовало — Регулус с Барти шли друг за другом в порядке сдачи, и шли утром. Значит остаток дня можно оставить на сон. Но даже эта сладкая мысль не помогала отвлечься, когда обладатель какой-то фамилии на «Б», после которой шли многострадальческие инициалы Регулуса, вышел из класса. Регулус только ощутил, как кровь отлила от лица (от всего тела) и душа встала на краю, так и желая от страха отъединиться. Класс встретил привычной свежестью и приятной прохладой. Макгонагалл знала вкус в аудиториях и отцепила себе один из самых светлых и просторных классов, чтобы было чем дышать. Парты стояли с размахом. Под высокими потолками каменные своды переплетались в древних узорах. Сквозь ряд вытянутых окон с витражными вставками утреннее солнце продевало лучи. Макгонагалл все с той же неизменной чопорностью сидела за своим столом, и из-за её вида казалось, что, несмотря на стоящий на одном уровне с остальными партами столом, она возвышалась над всем, будто на кафедре. На одной из парт красовались стройными рядами пожелтевшие билеты. Из года в год они не менялись, но сдавать экзамены от этого было ни разу не проще. — Тяните билет, мистер Блэк. Чем меньше времени на подготовку вы потратите, тем лучше, — сказала она, не отвлекаясь. Регулус долго тянуть не любил. Вытянул первый попавшийся под руку, ближайший, и моментально выпалил: — Пятнадцатый. — У вас максимум три минуты, — сухо сказала Макгонагалл, едва отрываясь от бумажного листка, на котором наверняка лежали общая сводка оценок, где-то поблизости журнал с не самой заводной успеваемостью Регулуса конкретно по Трансфигурации, и пером она уже записала номер билета, готовая делать пометки по ходу ответа. Он даже не смотрел на практическую часть билета, лишь с облегчением выдохнул, когда понял, что может перечислить шесть основных формул превращения одушевленного предмета в неодушевленный, и запросто сможет объяснить понятие «дуодентиссности» в трансфигурации. В практике ему досталось изменение физической структуры. И к его огромному сожалению, работать придётся с белым кроликом. Большую часть времени Регулус думал не об устном ответе, а о кроличьих страданиях (и своих, разумеется, тоже). Макгонагалл, будто почувствовав, что мысленно Регулус далеко за пределами физического классс, отложила перо и сложила худые тонкие ладони на столе. Тёмные рукава её платья аккуратно обхватывали сухие запястья, высокий воротник держал худую шею, а из-под маленьких хрупких очков на Регулуса смотрели терпеливые тёмно-зелёные глаза. — Ваше время вышло, — расчетливо сообщила она. Под этим взглядом нельзя было просить пощады или отсрочки. Руки под партой были сцеплены в крепкий замок, билет лежал перед носом. Он все время смотрел ниже её лица, куда-то в шею, в напряженную линию челюсти. Чеканил формулу за формулой, не останавливаясь, как на взводе. Всякий раз, когда Макгонагалл слышала то, что хотела, едва заметно кивала, что-то писала на пергаменте под своим носом. Тогда Регулус резко отпускал взгляд, чтобы увидеть, что именно. Но долго пялиться считал непозволительным, да и читать было неудобно. Потому возвращался к профессорской челюсти. С устной частью он расправился быстро. Легко. Но весь кошмар оставался впереди. Четыре года Регулус слушал о том, как важна практика. Какой важный костяк — теория. Но когда палочка была в руках у Регулуса на уроках Трансфигурации — никогда сильнее не падала самооценка и не рушилось эго. Нет, все было не так печально. Регулус не считал себя дураком и в целом справлялся со школьной программой почти без напряжения. Многое удавалось сдавать без зубрежки, он быстро схватывал. Уставал он скорее из-за бесконечной писанины, длинных домашних эссе, писать которые было совсем нетрудно, но очень, очень долго. Однако, вся сообразительность оставалась за классом Трансфигурации и улетучивалась при виде Макгонагалл. И все последние надежды на светлое будущее на Гриммо профессор растаптывала каблуком, когда поставила Регулуса напротив клетки с белым кроликом, левитацией вынула его на раскинутый платок. Тогда-то Регулус и решил, что готов прямо сейчас все бросить и позорно выйти вон. — Приступайте, — коротко попросила Макгонагалл, но осталась стоять рядом. А значит, ждала немедленно, — Чашку. Любую. На ваше усмотрение. На усмотрение Регулуса, он бы согласился попить из лужи. Регулус достал свою палочку, без труда вспомнил необходимое заклинание, но почувствовал, что все бесполезно. Разочарование в самом себе немного взялось внутри горько, и Регулус проглотил его, направил палочку на кролика. У того безобидно дернулись уши. И, видимо, Регулус не очень рассчитал силу очередного вдоха. Видимо, вышло настолько отчаянно и разбито, что Макгонагалл, сухая и жёсткая, но, все таки, знавшая каждого студента, которого обучала, не выдержала и заговорила: — Не торопитесь, представьте всё как следует сначала, вспомните, проговорите про себя, — её тон был непривычно мягче чем обычно, тише, и если бы Регулус не был уверен, что кроме них двоих в этом классе больше никого нет, то не поверил бы, что это говорит она и именно ему. Регулус был готов сгореть от её излишнего внимания. — Кэлисимо, — фиолетовая бледная струйка достигла кролика, тот не успел среагировать, как шерсть стала приминаться, уши сжались, сам кролик уменьшился в размерах и стал принимать более симметричные округлые формы. Регулус знал, что для существа этот процесс был безболезненным и напоминал сон, но ему все равно это все не нравилось. Но пока эти мысли пролетели в его голове, от кролика не осталось и следа, вместо этого перед ним стояла аккуратная белая чашка, практически такая, которую он вообразил в своей голове, разве что она продолжала странно подергиваться, хотя для высшего балла, должна быть абсолютно статичра. Ручка у нее подрагивала, готовая отлететь в любой момент. И ободок, если присмотреться, был кривой. Это не было далеко не «Превосходно», но Регулус, на свое удивление, поняв, что сдал наконец ненавистную всеми фибрами души трансфигурацию, быстро примерил на себя смирение с отцовским гневом. Макгонагалл кивнула. Медленно. Будто задумчиво. Посмотреть ей сейчас в лицо — по прежнему до жути неуместно. Поэтому Регулус пялил в дрожащую, как его собственные колени, чашку. — Хорошо. Вы свободны, мистер Блэк, — она села за свой стол, снова начала что-то писать, помечать. Регулус, которому почудилось, что она чертит к его третьему, практическому вопросу сплошные минусы, вылетел из класса с такой скоростью, словно за спиной в любой момент мог сорваться цербер. Коридор опалил своим безразличием, и только Барти, идущий прямо следом, что-то пробормотал — то ли «молодец», то ли ещё что… И пропал в дверях. Регулус дождался друга в коридоре. И хотя Регулус по собственным меркам быстро управился с заданием, он знал, что Барти сделает всё гораздо быстрее, и пулей вылетит из класса, не пробыв там и трёх минут. В целом, Регулус был прав. Пока он медленно шатался в отдалении, не в силах заставить себя сесть, дверь резко распахнулась и Барти чуть ли не вприпрыжку пошёл навстречу Регулусу. Конечно, его лицо оставалось невозмутимым, но глаза всё выдавали — они светились от счастья, собственного превосходства, что Регулусу даже внутренности свело от такой радости. Может быть, от голода тоже. Потому что со вчерашнего обеда Регулус ни крохи в себя засунуть не мог. — Ты как? — спросил Барти у Регулуса, когда тот устало закидывал сумку на плечо, готовый упасть мёртвым сном прямо в коридоре. — Могло быть хуже, — он пожал плечами, — Но если бы сраный кролик не дергался как припадочный, пока был чашкой, может, было бы гораздо лучше. Барти прыснул, но тут же зажал рот рукой. Регулус сперва бросил хмурый взгляд, но потом безразлично махнул рукой. Первый экзамен был позади, старт положен, дальше — проще, а чему быть, тому не миновать. — Ты помнишь дату последнего экзамена? Это вроде... Зелья? — спросил Барти, — Или Чары? — Зелья последние, двадцать седьмого, — ответил Регулус безучастно, открывая дверь в комнату. Самое простое и сладкое оставили напоследок. Вот бы экзамен был только по зельеварению. Как только дверь отворилась, Регулус увидел запечатанное письмо на своем столе и оторопело встал, прирос к земле. Думая без остановки об отце, Регулусу показалось, что это письмо от него. Дурак. Совсем с ума сходит от недоедания и недосыпа. Регулус бросил сумку, неглядя, под кровать. Плечо устало ныло от тяжести. Хотя конспекты можно было и не брать с собой — даже не открыл ни разу, пока ждал. Барти плюхнулся на его кровать, но Регулус проигнорировал вторжение. Он схватил письмо, понял, что оно от Альфарда, сел на стол и небрежно вскрыл. «Регулус, привет Двадцать седьмого числа я буду в Хогвартсе, надо переговорить с Дамблдором, мы сможем встретиться. Часть июля, возможно, проведу в Лондоне. Насколько могу знать, поезд у вас тридцатого, поэтому пишу тебе. Ближе к 27 я пришлю записку со временем/местом, сам ничего мне не пиши, не чуди, сожги конверт и письмо. Желаю удачно сдать экзамены. Альфард» Вот и все. Даже письмом не назвать. Руки чесались настрочить ответ. Точнее — череду опросов, как экзаменационный перечень с требуемым развёрнутым ответом. Останавливало только отсутствие постоянного места жительства у Альфарда. Неуловимая птица. Зачем ему Дамблдор? Связано ли это с Орденом? Вступил ли Альфард в Орден? Чем он вообще занят? Регулус понятия не имел. Развернулся, открыл окно, высунулся чуть наружу — ветер мягко окатил лицо, теплый, влажный воздух наполнил лёгкие. И жить сразу стало не так тягостно. Погода хорошая, Трансфигурация сдана и свою «В» несчастную он получит, и с Альфардом наконец увидится. Барти к его письмам интереса не питал. Во многом потому что догадывался,от кого они. И лишний раз воду не мутил. А сейчас вовсе стек с кровати и вышел зачем-то в коридор. Так что Регулус, сжав в руках клочок бумаги, вновь попробовал провернуть необычный фокус. Он требовал определенных усилий. А когда сил не было, оказывалось трудно выжать что-то из себя даже с палочкой, даже самое простое. Но сейчас магия, успокоенная душевным равновесием, так внезапно нахлынувшим, послушалась. Бумага загорелась, огонь съедал буквы, и едва не обжегшись, Регулус успел отпустить обрывок бумаги догорать по ветру, в котором он и разлетелся пеплом, а после упал на озерную гладь. Двадцать седьмое. *** Экзамен за экзаменом пролетали. Любой из них для Регулуса, на фоне Трансфигурации, казался сущим пустяком. Даже ужасно долгий и нудный экзамен по Истории Магии, где пришлось шесть часов подряд тухнуть в душном, темном классе. Пандора спала у него на коленях, Регулус дремал в ожидании, уперевшись головой в стену, Барти пару раз чуть не опрокинулся от резких пробуждений с лавки. Регулус с трепещущим нетерпением ждал окончания всех экзаменов, но не чтобы наконец почувствовать каникулы в полном их обличии, а чтобы увидеть Альфарда, с которым встречался в последний раз аж в Малфой-мэноре во время Рождественских каникул. Однако один день сменял другой, двадцать седьмое число приближалось, но никакой записки не было, хотя Регулус знал, что она, возможно, появится лишь в день назначенной встречи, но это делало ожидание ещё более длительным и мучительным. В какой-то момент ему даже показалось, что что-то снова пошло не так, дядя вновь попал в передрягу или что-то в таком роде. Он всегда выбрался сухим из воды, но… Но Регулус угадал. Двадцать седьмого числа он первым сдал свое зелье, — Слизнорт, казалось, даже не интересовался результатом, он прямым текстом сказал, что за эту колбу можно дать Слизерину тысячу баллов (не дал, гад), и вообще был готов отпустить Регулуса сразу же, едва он переступил порог. Но Регулус надолго и не задержался. То, что все высчитывали и готовили бы четыре часа, Регулус сделал чуть меньше чем за два и первый покинул класс. Отправился в свою комнату, полностью освобожденный от учёбы и окрыленный пьянящей свободой. Четвертый курс — все! Дальше — хуже. Дальше — Гриммо, родители, кислая рожа Сириуса, там и пятый курс, СОВ… Но сейчас, выкидывая конспекты, свертки и папки никому не нужного теперь учебного хлама, Регулус ощущал себя самым счастливым человеком. Лишь когда из комнаты были утилизированы тонны бумаги, когда их с Барти конура вдохнула воздуха в полную величину своих стен, Регулус грохнулся на кровать, ощущая, как сковывает усталость конечности. Тишина глушила его уши и вдавливала в кровать. Чувства и эмоции Регулус переживал быстро. Оттого радость улетучилась в открытое окно подгоняемая сквозняком. И тут на стол упало письмо. Порыв ветра — улетело на пол. Регулус вскочил, по инерции придавил лежащий конвертик ногой, поднял, нервно вскрыл — почерк Альфарда узнается по полу-взгляду, по легким скользким буквам, будто самостоятельно указывающим направление текста. «Встретимся неподалеку от кабинета Дамблдора в три часа, отойдем куда-нибудь, Альфрд» Пропустил букву «а». Регулус издает тихий смешок, на губах слабая, но улыбка, и усталость снимает, словно рукой. Оставалось всего полчаса. И Регулуса не волновало, что дядя мог позабыть в кабинете директора, какие у него планы, что он замедляет. Этим Регулус поинтересуется позже. За эти мучительные полчаса (Регулус был готов собачкой сидеть у места встречи и ждать), он успел вновь прибраться по всей комнате, затолкать дневник Таллемана в чемодан, чтобы точно не забыть его в день отъезда под матрасом, спрятать в тумбочку пузырек таблеток подальше от глаз Барти (почему-то была в этом необходимость), полежать, порвать записку, сжечь, умыться, выглянуть в окно. Внизу из студентов — сплошная младшекурсная мелюзга, которая закончила сдавать свои экзамены неделю назад. Регулус пронесся мимо них, едва замечая. И путь никогда не казался таким длинным и волнительным. Лишь когда он в край запыхался, ставил темп, отдышался. Скрип, визг петель, уставший вздох — это Альфард вышел, стукнув каблуками лакированных туфель. Его руки дернулись к карманам, но он, словно вспомнив, одернул себя. Регулус выскочил из-за угла перед ним, весь растрепанный, все еще в школьной форме, только без галстука, с помятый воротничком. Альфард, словно позабывший о нем, вздрогнул, но сразу же его лицо преобразилось. За эти полгода никакие изменения не тронули его приятного лица. Небесно-голубые глаза смотрели с привычной блэковской хитростью, но такой нехарактерной добротой и открытостью. Регулус сам сейчас был похож на Барти, вышедшие после блестящей сдачи трансфигурации. Он бы мог идти почти вприпрыжку, если бы был на несколько лет младше и на йоту свободнее. Альфард пошёл навстречу не менее быстро, вместо звучного приветствия, которое разбило бы звонкую тишину вдребезги, он обеими руками потрепал Регулуса по голове, стараясь не дёргать спутанные волосы. Горько-сладкий одеколон, который не менялся годами, заполнил все пространство. Какой же хороший день. — Как поживает наш великий ученый? — шутливо спросил Альфард, похлопывая Регулуса по спине. — Что? — Седовласая птичка напела мне, что кто-то прекрасно сдал свои экзамены, — он махнул головой в сторону директорского кабинета. — Даже трансфигурация? — сердце Регулуса провалилось куда-то в бездну и, видимо, падение отразилось в лице. — Все у тебя со всем в порядке, — с неоднозначной улыбкой он подбодрил его, не убирая никак своих рук с плеч. — И могу поздравить тебя с блестящим окончанием четвёртого курса. Время-время, как быстро летит… — Ты там обо мне говорил? — Регулус прищурился, пока оба отходили подальше. — О, да, конечно, твои поварские успехи вниманием не обделили. — Эй. — Я серьезно. Кто бы мог подумать, что этим рукам понравится нарезать маринованные корни… — «Маринованные корни» резать будешь в салат, а там… — Дамблдор взял моду, кхм, взял на себя ответственность следить за каждым учеником из чистокровных семей, чьи взгляды иные от… сам знаешь. И ты, и Сириус, и прочие типа Нотта, Паркинсона, Лестрейнджа, кто там ещё... всех твоих друзей, проще говоря. Такой скажу тебе секрет, — он наклонился, а голос стал совсем тихим: — В Хогсмид бы не проникли, если бы не пособники в лицах студентов. Регулус опешил от внезапно переменившейся темы. Нахмурился. В замешательстве уставился в никуда. Дамблдор доверился не тому человеку, и этот человек (мало того, кузен), предал его, вероятно, выдав, что Джозеф Райт, Хранитель тайны Дамблдора, живёт в Хогсмиде. И значит, чтобы преодолеть защитную преграду, выставленную Дамблдором и Министерством на Хогсмид, пришлось прибегнуть к помощи детей пожирателей смерти? И Альфард видел родившееся замешательство, и тут же его разбавил: — Тебе я это сказал, чтобы твои острые уши оставались начеку даже тогда, когда тебе кажется, что можно расслабиться. Но не переживай. Пока я жив, ни ты, ни Сириус в это все вмешаны не будут. Дамблдор… не то, что в курсе. Напрямую с ним обсуждать по прежнему опасно. Да и не об этом мы разговаривали. — А про что вы говорили? — Регулус, все таки, сгорал от любопытства. А Альфард будто знал, что за вопрос вертелся на языке у племянника. — Хотел бы я тебя посвятить, но — пока задуманное не сделано, лучше о нем не распространяться. Меньше знаешь — крепче спишь. Тебе полезно будет, — он посмеялся, коснулся пальцами скулы, затронул тонкую кожу под глазами, где темные синяки наливались от бессонных ночей. Регулус разочарованно поджал губы, но спорить не стал. Облокотился о подоконник, сел, подставляя спину солнцу. Альфард, не задумываясь, сел рядом, кинул взгляд в окно, на простирающиеся вдали кривые луга. — И да, весь июль я буду в Лондоне. После вновь во Францию, на неопределённый срок. Поэтому, когда дома будешь, я тебя ещё навещу, — он подмигнул и улыбнулся, собирая в уголках глаз неглубокие, счастливые морщинки, — покажу наконец тебе свою обитель, может быть. — Твою квартиру? — Ага. Выкупил её, как только получил на руки приличную сумму. Отец особо не церемонился, дал пинка на все четыре стороны. Сладкая участь младшего брата, — он поддел Регулуса плечом, — правда, совсем там сейчас не бываю. А так — столько с ней связано всякого. Бабушка твоя очень любила курить на балконе кухни. — Бабушка Ирма курила? — Твоя бабка была последней оторвой. Чего она только не делала. Альфард имел в виду Ирму Блэк. Бабушку Регулуса и Сириуса. Мать Вальбурги, Сигнуса и Альфарда. Регулус мог поклясться, что они оба — и он, и Альфард. Вспомнился Лонгфильд. Солнечный, зелёный. Такой отличный от французских особняков, но такой теплый. Ирма Блэк владела там землёй, заправляла хозяйством вплоть до своей смерти в 1971 году. Как и предполагалось, владение перешло Сигнусу. Но кому нужен был безмерно огромный, стоящий вдали от цивилизации особняк, за которым нужен уход? Точно не Сигнусу Блэку. Да и Лонгфильд достопочтенный, суровый дядя не любил так же сильно, как не любил свою мать. Вальбурге, которая приняла особняк просто так, он тоже не сдался. И потому остался одинокий, холодный. Возможно, бабушкины вещи все еще лежат на ее тумбочке у кровати в том порядке, в каком находились в день ее смерти. Оба вспоминали одно — редкие, но тёплые визиты к Ирме. Если они случались — то были крайне короткими. Но запоминающимися. И Альфард что-то смешное рассказывал про Лонгфильд. Но время текло. — Время жмет, боюсь, пора прощаться. Я вышел под предлогом перекура, только и всего. Через директорский камин отсюда и улетим, — сказал вдруг Альфард, перескакивая внезапно на другую тему. Но расходились они долго. Как обычно. Через шутки и подколы, через безобидные сплетни и новости, до самых горгулий, пока за Альфардом в поисках не спустился какой-то неизвестный. Но Регулуса, которого вообще видеть рядом с Альфардом было нежелательно, уже и след простыл. *** Поезд мчал из Шотландии в бурлящее сердце Англии, в Лондон. Зеленые меха лесов и пятнистые поля переменяли друг друга. Барти болтал ногой, усевшись в кривой, но удобной позе. Теренс дремал, подперев пухлую щеку небольшой рукой. Кристиан чопорно держал книгу, железный стержень в спине не позволял даже лёгкого наклона шеи. Регулус думал. О доме, родителях, о табеле. О своём месте в семье и об Альфарде, таком уверенном, что освободит плечи племянника от непосильной ноши. Эта мысль — как призрак старого подземелья — заставляла возвращаться домой и надеяться. Надеяться, что нарисуется внезапная поездка в другую страну, где у родителей будет много-много визитов, встреч, работы, налаживания связи. А Регулус, освобожденный от домашних учителей и обремененный вниманием очередной пятиюродной тетушки, имени которой он никогда не запомнит, сможет слоняться по улицам в полном безделии и спокойствии. Один. Или с Сириусом, если он вдруг оттает. А потом по волшебному щелчку появится Альфард и скажет — примерным сыном больше быть не надо. Это была надежда. Слабая, но существующая. И несоответствующая реальности. Где Гриммо своим безразличным холодом смеялся в лицо. Где хватка отца — не приветствующая, но и не угрожающая пока, а лишь предостерегающая — как свинцовый балласт тянул к земле, заставляя прекращать плавать в облаках. В реальности, где долговязый Сириус с отпущенными по плечи волосами, уже сильно выше Регулуса, стоял в гостиной в черных рваных джинсах, с проколотым ухом и бесстрашным вызовом в глазах, Регулусу указывалось место. И дело было далеко не в том, что Регулус не терпел, когда волосы отрастали чуть ниже положенного и состригал их, не в рваных джинсах, казавшихся чем-то экзотически-далеким, не в бережливости к своему телу. Не в отсутствии постоянного вызова, который появлялся раз в неделю над котлом и над трудной задачей. Что-то было иное. В том, как Сириус двигался, наливая в стакан воды из графина, как терпел пепелящий взгляд матери себе в затылок, как смотрел на младшего брата. Ощущение, будто оба были из разных эпох, не покидало. Из двух разных эпох, идущих по времени бок о бок. И, наверное, стоило бы что-то спросить. Как дела. Что нового. Виделся ли ты с Альфардом. Почему ты даже не пытаешься со мной поговорить. Но слова оборвались еще в голове, под громкий хлопок двери в комнату Сириуса. Двери, которую Регулус сам открыть не решится, даже зная, что на ней нет замка.