Atonement / Искупление: Последние из Блэков

      Регулус заметил за собой, что всегда засыпает и просыпается в одной позе. Одеяло лежит так же, простыни, словно на них никто не лежал. Подушка в стороне, потому что Регулусу больше нравится спать на ровной поверхности.       Сон подвешенный и чуткий. Заснуть глубоко означало увидеть сны. Регулусу ничего хорошего не снилось. Но в ночь после падения Министерства его отрубило, как под мощным снотворным зельем, после которого трудно проснуться. Тело еле-еле поддерживало тихое дыхание, внезапно вдруг остановившееся. Проснуться трудно. Сначала приходит в сознание, только потом пробуждается тело. За это время успевает со всем попрощаться, потому что думается, что вот вот умрешь от удушья.       Так Регулус в очередной раз и просыпается. Пробуждение сопровождает новая ноющая боль в челюсти, будто кто-то его избил. Спросонья все ощущается в сто раз острее. Медленно разжимает сжатые зубы. На момент кажется, будто во рту ничего не останется — десны пульсируют.       Он поднялся в неизвестной кровати, укрытый одеялом молочного цвета. В грязной потной рубашке, в рваных штанах, в носках. Чужая комната мило и приятно обставлена, напоминает чем-то комнату Камиллы Катуар в Тулоне. Может быть, это и правда был все сон, Регулус на самом деле моложе на несколько лет и просто пробудился во Франции от затянувшегося кошмара?       На землю с небес спускает висящая на шкафной ручке куртка пожирателя.       Вспомнил. Он у Розье.       Только подумав о новом друге, тот объявился в дверях, выйдя из ванной, словно ангел, спустившийся с небес. Белые мокрые волосы на голове были почти прозрачными, то же случилось со светлыми ресницами и бровями. Растекался редкий румянец на щеках, который не каждый день увидишь. От него несло свежестью и мылом даже не расстоянии нескольких метров.       — Доброе утро, — поприветствовал его Эван, вытирая голову синим полотенцем. После он бросил его на стул, завалился на кровать, лег на живот и уставился на Регулуса мечтательно-задумчивым взглядом.       — Доброе, — прохрипел почему-то безголосый Регулус.       — Можешь сходить в ванную. Я оставил тебе там чистой одежды, захватил из Лонгфильда. Правда брюки забыл. Но у нас с тобой один размер, мои будут тебе впору. Грязную одежду брось в корзину, эльфы постирают, потом отдам.       — М. Спасибо, — хлопал глазами Регулус, пытаясь восстановить хоть что-то в минувшем дне. Но ничего, кроме лица старого мужчины, смеха, смердящей вони в голову не лезло.       — Болит голова?       — Чего? — не понимающе переспросил Регулус, — Нет.       — А ты вообще помнишь что-нибудь? — как провидец спросил Эван, подперев свою белую мокрую голову худыми руками.       — Смотря с какого момента. Нет.

Дурак, дурак, идиот! Влипнуть до потери памяти — это надо постараться! Потерял всю бдительность. Что Розье? Кто он такой? Нашел кому доверять, глупец.

      — После собрания у тебя сильно разболелась голова, ты ушел, а я потом пошел за тобой. Ты был такой бледный, я думал, что прям там, в туалете, и откинешься. Пока все праздновали победу. Твои таблетки тебе не помогли. Я искал потом полночи Крофорда, он что-то нашел. Правда, сказал не оставлять тебя одного. Ну я тебя с собой и забрал. Родаки все равно сейчас в городе, — Эван улегся, уронив голову, — правда трансгрессировать с тобой я очень боялся. Мало ли что. Но все обошлось.       — А чего не оставил в Лонгфильде? — Регулус сбросил ноги на край кровати, думая резво встать, но голова кружилась, поэтому пришлось приостановиться.       — Да ты себя совсем не любишь? Там температура минусовая, ты бы если не от головной боли помер, так от переохлаждения. А где ты на постоянке живёшь я не знаю, поэтому сюда и привез.       Регулус ничего не ответил, медленно поднялся и направился в ванную. Поблагодарить бы, но язык вообще не поворачивался. А Эвану это и не шибко надо было.       Эван странный, страннее всех вместе взятых людей, которых Регулус когда-либо встречал.       — Крофорд сказал, что такое бывает от переутомления и перенапряжения… — голос Эвана из-за двери прозвучал так неожиданно, что Регулус подскочил на месте и голову неприятно пронзило очередной болью.       «Ты моя головная боль в данный момент», — сказал бы Регулус, если бы стал законченным уродом, поэтому промолчал.       — …и сказал, что не удивлен, что у тебя такое случилось. Еще он сказал, что тебе надо следить за собой, потому что это все имеет свойство усугубляться, и потом будешь как моя мама, лежать в комнате в темноте и тишине, неспособный пошевелиться от боли, — голос Розье перебивался шипением бегущей из крана воды.       Все время, пока Регулус смывал с себя грязь, смешанную с запекшейся кровью, собственной и чужой, он слушал Эвана. Точнее, уже не слушал. Его голос был как фоновый шум, заслоняющий разбитые мысли в голове. И фоновый шум не остановился, когда уже чистый Регулус (по ощущениям смывший с себя два слоя кожи), появился в дверях.       — А то, что я тебе дал, помогает расслабиться. Никаких побочных эффектов, мешающих жизни. Просто приводит мозги в порядок. И да, я все из твоих карманов выложил, надеюсь, ничего не потерялось.       По голове словно шарахнули кувалдой. На тумбочке у окна Регулус увидел все свои аккуратно сложенные карманные пожитки: портсигар, карандаш, какой-то фантик, несколько сиклей, волшебная палочка, ластик, обрывки бумажек, какой-то камешек, завернутые в пакет эванские таблетки, куча всякой всячины из других карманов, но не было самого важного, записной книжки.       — Да, все на месте, — бледнея, сказал Регулус. Глазами он уже был прикован к своей куртке, весевшей в метре от него. Рука потянулась туда, ловко проныривая в потайной карман, пока Эван отвернулся. Пальцы нащупали привычное уплотнение, и от сердца моментально отлегло.       — Я стрельну сигаретку? — Регулус чуть не подпрыгнул во второй раз, молча и нервно кивнул, сглатывая.       — Слушай, не знаю, что тебе там поручают, — сказал Эван, — но меня может рядом и не быть.       Регулус претенциозно закатил глаза, а Эван рассмеялся.       Но сказать, что Регулус был напуган провалом в памяти — ничего не сказать.       День рождения Барти. Ему сегодня целых восемнадцать. Кто мог подумать, что встречать его будут так?       — Теперь мы можем не скрываться, — Эван что-то жевал, пока они с Регулусом шли по мощенной тропинке к особняку, — столько людей встали на нашу сторону, чувствую, скоро придется расширяться. Повезло нам, что мы на таких местах.       Посеревшие стены некогда белоснежного особняка показались из-за сухих, серых кустов. Листья и завядшие, не сумевшие распуститься, бутоны цветков покрывались странной пылью, щекотящей нос. Ветер гулял по пустой округе, ломая ветки уже мертвым, но все еще уверенно стоящим корнями в земле деревьям. Над поместьем словно туманный, черный купол. Солнце не пробивалось сквозь него уже много месяцев.       Иногда раздавался странный, затяжной, глубокий гул. Это были голоса дементоров, доносившиеся беспокойным ветром до человеческих ушей.       Из земли торчала ободранная, сухая трава. Редкая букашка выползала на плитку, едва-едва перебирая тоненькими лапками. Живым здесь и не пахло. Под землей — лабиринты, в которых чахли люди. А раньше их не было.       Над головой проносились серые вихры, как чужие воспоминания в омуте памяти. От земли поднимался тлетворный холод.       Все погибло. Утратило свою прежнюю красоту, ту, которую помнил Регулус с детства.       Он уже и не думал.       Голова не болела, но неприятно тяжелела.       Надо успеть в Альтаис. Ведь Регулус еще не знает, целы ли, живы ли все.       — Голубки, — позвал их Рудольфус со спины, и Регулус с Эваном моментально обернулись.       Регулус хотел просто заглянуть к их странное подобие лаборатории, которую устроил Крофорд, а Эван так, за компанию. Делать ему, по большому счету, было нечего.       Но все пошло не так, когда Регулус почувствовал, что нужно спуститься вниз, узнать, как там Доркас и Джеймс. Идти в Альтаис, не зная, что случилось с ними, и кто ещё мог попасть сюда, было недопустимо. Тем более, что с Доркас он еще «не договорил», как подшучивал Рудольфус.       Эван оказался там раньше, пока Регулус намеренно копался, то разговаривая с кем-то, то просто наматывая круги по поместью. Он бы никогда и ни за что вниз не спустился, если бы того не требовал странный внутренний голос, побуждающий видеть, узнавать и действовать.       В подвале сыро и пахнет плесенью. Стены в побелке, но вокруг серость. В воздухе летают странные мелкие ошмётки пыли или грязи, свет от фонарей и факелов неровными пятнами ложится на одинаковые стены, пол и потолок. Лабиринт, не зная который, способен тебя убить.       Здесь ощущалось присутствие чего-то чужого. Неживого, но существующего в стенах. Такое же чувство испытываешь, когда мимо тебя медленно проплывает вестник смерти — дементор. Потолки здесь высокие и позволят темному существу поместиться, но коридоры порой настолько узкие, что при встрече с чудовищем в тряпках разойтись не получится.       Регулус жалеет, что спустился, сразу же, как начинает слышать болезненные стоны и плач, тяжелый грузный мужской смех и удары. Там, где начинаются импровизированные решетки, клетки, напоминающие тюремные камеры, сильнее начинает нести падалью, грязью и человеческими отходами. Еще немного, и его бы вывернуло наизнанку от отравляющего смрада, но вдалеке он начинает видеть, как над кем-то нависает здоровенный пожиратель, низко нагнувшись, бормоча своей жертве что-то на ухо. Долохов вертит на пальце связку ключей, но мало смотрит на действие. Один взгляд на него заставляет Регулуса остановиться поодаль. Он его опасается.       Среди них и Рабастан. Он, кажется, тоже не заинтересован в происходящем, но явно не против него. Двое Кэмпбеллов, отвлекаясь от истязаний и наблюдений, обращаются к сидящим за решетками. Их мерзкие шутки, с которых оба близнеца ухахатываются, как в последний раз в жизни, не хочется слушать, но мозг их ловит и запоминает.       Белая макушка Эвана последнее, что Регулус хотел там увидеть. Розье неподвижно стоит ближе всех к лежащей ничком, прижатой к земле Доркас. В его руке палочка, но она ни разу не поднимается. Плечи опущены. Регулус мог бы подойти только ради того, чтобы резко обернуть Эвана и поймать выражение его лица до того, как он замаскирует то, что чувствует на самом деле.       Безымянный громила, лицо которого Регулус не мог разглядеть, стаскивается с Доркас, неуклюже поправляется, заправляя выбившуюся рубашку в брюки. Толстым коротким пальцем он указывает на Медоуз, что-то говорит своей компании, но Регулус не разбирает, только смотрит на нее, в оборванной одежде, в которой она была поймана. Кофта задрана, оголяя часть груди и живот, а дальше, ниже, Регулус не смотрит. Ее лицо царапает неровный бетонный пол, лужицы крови растекаются по земле. Распущенные волосы торчат во все стороны клоками. Щеки блестят от слез, мокрые глаза зажмурены.       Один из Кэмпбеллов резво подошел к Доркас, крутя в руке перочинный нож. Он неумело собрал ее волосы в кулак, оттянув с силой назад. Медоуз поморщилась. Она могла издавать только хрипы. Шея ее больно выгибалась, Кэмпбелл тянул за черные волосы, словно хотел услышать хруст костей. Но он поднес наточенный блестящий нож, и под одобряющий кивок Долохова, с силой вдавил его в собранные волосы. В одно мгновение голова Доркас упала, а длинный хвост спутанных волос остался в руке у пожирателя. Одобрительный смех запрыгал эхом по комнате, среди всех не смеялся только Эван и стоящий поодаль Регулус.       Кэмпбеллы веселились больше всех. Они почти взялись за руки, громоздко огибая Доркас покругу, думая, что с ней еще сделать. И вдруг один близнец подошел к Эвану, что-то ему сказал. Кажется, спросил, почему Эван бездействует, неужели ему не интересно. После взял в свою руку руку Эвана с палочкой, игриво помахал и крикнул: «Круцио».       Удар был не сильный. Чужой палочкой в чужой руке причинить боль трудно, но поглощенный тьмой Кэмпбелл больших затруднений не испытывал. Доркас изогнулась в спине, хрипло взвыв. Оголенная кожа блестела от пота, натянувшись на костях. Длинные волосы больше не закрывали ее лицо, и прятать ничего больше не получалось.       Регулусу казалось, что его тело наполнили кислотой.

Блять, да сделай ты что-нибудь!

      Но тело его не слушало. Из оцепенения его вырвал Эван, отошедший к стенке и опустившийся на колени. Его рвало.       Долохов оценивающе смотрел на Розье, словно предводитель огромной армии, и думал, есть ли Эвану здесь место.       — Избалованный засранец, привыкнешь, — Долохов по-отечески смеялся, не сомневаясь в Розье, и реакция его не удивляла. Видимо, знал. Видимо, за этим Эван здесь и оказался. И вряд ли по своей воле.       Долохов махнул головой стоящему без дела Регулусу, мол, забери. Коротко кивнув в ответ, Регулус стремительно, но, не подавая виду, что его самого тошнило со страшной силой, прошел мимо пожирателей, мимо Доркас, мимо камеры, где связанный и безмолвный, с заклеенным ртом Джеймс Поттер наблюдал за насилием и надругательством над своей подругой.       Регулус быстро поднял Эвана за плечи, находя в себе силы практически на руках вывести едва волочившего ноги Розье из подвала. Он повел его в ближайший туалет, к ближайшей раковине, куда Эвана вновь вырвало, едва он успел за нее ухватиться дрожащим руками.       Регулус что-то бормотал Розье, первое, что приходило на ум и могло бы успокоить, но едва мог различить собственный голос. Своими дрожащими руками он набирал воду и умывал омертвевшее грязное лицо Эвана. Тот только сильнее зеленел, держался тощими руками за край белой раковины с желтыми подтеками. Регулус намочил ему волосы, зачесывая назад и убирая с лица, умывал дрожащие губы, красные щеки, и, вероятно, смывал со всем остальным слезы, ведь глаза у Розье раскраснелись и припухли.       Регулус взял Эвана за плечи мокрыми руками. Рубашка сразу мокла под его ладонями. Капли воды стекали по лицу и капали с подбородка. Эван дрожал как осиновый лист, а Регулус только смотрел в его лицо беспокойным взглядом, смотрел в стеклянные, безжизненные глаза. Сам не понимая почему, он пытался привести Эвана в чувства.       Молча Розье нащупал на брюках висящую палочку, сжал ее, но Регулус все еще не видел в его глазах сознания, поэтому испугался. Эван горизонтально поднял перед собой свою палочку — светлую, тонкую и небольшую, с резьбой на рукоятке, и рука безумно и неудержимо задрожала.       Регулус почти перестал дышать, аккуратно поймал руку Эвана, остановив, и перехватил палочку.       — Эван, отпусти, — прошептал Регулус сосредоточенно, чувствуя, как жжет древко, — отпусти, все в порядке.       Эван смотрел на Регулуса странными глазами. Они были пугающе сильно распахнуты, в них ничего разумного, ничего человеческого, ничего, что было в Эване.       — Эван, пожалуйста, отпусти палочку, — умоляюще говорил Регулус, ослабляя хватку, которой держал руку Розье, — отпусти.       И Эван отпустил. Как только она оказалась полностью в руках Регулуса, а после — за его поясом, по щекам Розье вновь потекли быстрые и обильные слезы. Он опустил голову, прижав подбородок к груди, а после опустился на колени, закрывая руками лицо. Его плечи тряслись в рыданиях, всхлипы распирали его гортань, но он сдерживал их, стараясь быть тише.       Регулус сейчас же опустился рядом, полностью растерявшись. Он положил руки на плечи Эвана, и почувствовал, как тот наклоняется ближе в поисках каких-то прикосновений, утешения, близости. Регулус позволил ему сделать то, что ему хотелось — вжаться в грудь, смяв рубашку около живота, позволить слезам впитываться в ткань, позволив страху и тревоге окутать их обоих. Они наполнили всю ванную комнату, поселились между плиток, в зеркалах, в трубах.       Эван не мог удержать своего ослабленного тела, он мог только руками держаться за Регулуса, а остальное приходилось Регулусу держать самому. Держать, чтобы не позволить Розье в беспамятстве и ужасе свалиться на холодную синюю плитку, ударившись мокрой головой.       — Я не хотел, я не хотел, не хотел… — трепетал Эван ломающимся голосом, и с каждым словом все сильнее оттягивая рубашку Регулуса на себя, — это не я, это не я, это не я…       Это не я, это не я, не я, не я…       — Не ты, — вторил Регулус, держа Эвана. В нем была пустота, тяжелая, никчемная, лишенная чувств пустота. Только Эван вскрывал ему чувства, до этого дня не ощущавшиеся.       — Это не я, — неразборчиво шептал Эван, — это не я сделал, я не хотел, я вообще не хотел этого видеть, я не хотел, чтобы с ней это случилось, — его голос срывался, а говорил он так быстро, что приходилось судорожно хватать воздух, — это не я, ты же веришь мне, это был не я, — он в ужасе оправдывался перед Регулусом.       — Я знаю, Эван, — говорил Регулус, — я знаю.       — Ты видел, что это была не моя рука, я даже не понял, Регулус, это не я, не я, это не я…       Регулус держал Эвана, обняв одной рукой за плечи, другой придерживая голову. Он гладил мокрые, тонкие, белые волосы Эвана. Сердце его билось с неистовой силой, но чувствовал ли это Розье?       — Я не хочу, не хочу, не хочу… — давил из себя Эван.       Сколько в нем еще было спрятано тайн? Одинокое, худощавое, бледное тельце жалось к Регулусу, словно потерявшийся в толпе ребенок. Эван больно цеплялся за одежду, кожу, слезами смачивая тело, искал утешение в том, кто не считал его глупым, слабым и странным.       Что было в голове Эвана?       Что было в его душе?       Где-то неподалёку, над крышей, витает дементор, ощущая боль и страх в маленькой комнатке.       И все-таки Эван еще был человеком.       Эван был ребенком. Как и они все.

***

      Регулусу стыдно было перешагивать порог дома, в котором крепились семьями люди, борющиеся за жизнь, за мирное небо над головой, за свое будущее и будущее своих детей. Дети и сами стоят за свое будущее, широко и смело расправив плечи.       Регулус идет к дому, пробираясь в темноте, как вор. Он боится узнать что-то плохое, но понимает, что возвращение в Альтаис неминуемо. Но и идет туда только вечером. Желудок скручивает, ноги подгибаются под собственным весом, а синяки усталости под глазами растягиваются будто на все лицо, оттягивая и суша кожу.       Проверки Грюма и его помощников всегда переносятся тяжелее, чем любые собрания.       Регулус оглядывался по сторонам. Скоро полночь, многие спали. Он здесь сам ненадолго, но чувствует, что-то не так. Странное чувство в центре грудной клетки колет и царапает ногтями по стеклу. Нахмуренный взгляд скользит по стенам и тенях на них, запах апрельской свежести проникает через открытую форточку. Трещит огонь.       Впервые за сутки Регулус чувствует, как вновь стал собой, не тем, кто спал в очередном чужом доме, после смотрел на живодерские пытки, потом — умывал Эвана и укладывал его в постель в мэноре Розье. Беспокойный огонь в душе метался от стенки к стенке, жег кожу изнутри, кипятил вязкую кровь и подгонял к горлу тошноту. Пальцы холодели от странного предчувствия.       Стыд, стыд, стыд. Почему?       Затяжной, повторяющийся и нудный звон в ушах сопровождал его и когда появился Альфард. В глазах дяди Регулус увидел облегчение, но что-то затаенное и беспокойное оставалось в лице родственника.       — Где Сириус? — Регулус ощутил, что губы его онемели и он их не ощущает то ли от холода, то ли от трепещущего страха перед неизвестным.       — Здесь, с ним все в порядке, — Альфард не задаёт ему вопросов, и Регулус этому рад. Усталость настолько тяготит его, что любое сказанное слово становится в десятки раз тяжелее и оседает в душе лишним и больным грузом.       Но Альфард, почему-то, больше ничего не говорит. Регулус понимает, что не все в порядке. Нет, не понимает, он чувствует. Пустота в сердце, жившая в нем много лет, умеет стонать и медленно, болезненно сокращаться, как бесполезный невидимый орган, с которым Регулус родился. Возможно, если бы Сириуса никогда не было, этой патологии под ребрами не было бы тоже.       Но она есть. Ощущая на себе мягкую руку Альфарда, обнимающую за плечо, сердце пускается в бой за жизнь. Ритм учащается и достаёт силой до гортани, оставляя ком и увеличивая его плотность. Дышать тяжело и хочется делать частые шумные вдохи, от которых будет кружиться голова и начнет неметь тело.       Они свернули в крыло лазарета, где пахло растворами, мылом, бинтами, чистотой. От запаха Регулуса мутило. Две больших комнаты были отведены под койки. Они никогда не будут заполнены полностью, хоть теперь Альтаис и большой.       Дышать тяжелее. На глаза изнутри давила подступившая горечь.       — Сейчас все лучше. Не повезло, не успел отбиться, слишком много было их. Никто не заметил, как он откололся от группы. Прилетело. Но ничего, подлатали, — хмыкнул Альфард, но голос его был полон печали.       Они подошли к комнате, где находился Сириус, и остановились.       — Фридрих Соммерсет погиб, — потухшим голосом сказал Альфард.       Регулус похолодел. Все органы одновременно опустились. Все сначала онемело, а потом закололо и защипало. Он увидел перед собой Сольвейг, будто бы она стояла прямо около него. Альфард не отпускал, но его рука напоминала всего лишь фантом, который в любой момент растворится.       Второй из основателей Альтаиса. Остались только Альфард и Чарльз.       — Ты как?       «Как».       — Я потом приду к тебе, — едва шевеля губами, сказал Регулус, и Альфард спокойно кивнул. Рука была на дверной ручке. Под легким движением она поддалась вниз, скрипуче щёлкнула и дверь отворилась.       Комната была просторна и светла несмотря на то, что за зашторенными окнами сгущалась темная ночь. Сириус лежал в кровати у стены, укутанный в белое одеяло. На его спокойном лице несколько царапин и пара легких ссадин. Волосы в спутанном беспорядке чернели на подушке. Призрак, не иначе.       Регулус закрыл телом дверь. Ломило, конечности мелко подрагивали и холодели, как при обморожении. В руках была черная куртка, ее Регулус оставил у двери. Медленно, едва едва переставляя ноги, он подошел к кровати, глядя сверху вниз на старшего брата.       Фридрих Соммерсет умер. Отец Сольвейг погиб.       Так же мог умереть и Сириус.       Регулус обессиленно, на подрагивающих ногах, опустился на стул, стоящий у изножья кровати, уперся локтями в колени и опустил лицо в ладони, закрывая глаза. На мгновение он перестал дышать, все жизненные процессы в его теле остановились. Он сидел на стуле, все равно что сам мертвый, глотая ком и выступавшую мерзкую горечь на языке. Лицо горело, горели теперь и руки. Плечи стали предательски дрожать. Но слезы остались во снах.       Настолько несовместимо все было, настолько Регулус не хотел принимать случившееся, что почти даже ничего не чувствовал. Только боль.       Боль, боль, боль.       Не в плече, не в голове, не в животе.       В пустоте, там, где из сердца вырезали кусок. Там, где постоянно скулит и тянет вниз.       Он отнял руки, посмотрел на бледное лицо брата. Все сильнее его черты лица начинали походить на отцовские, только были чуть острее и тоньше из-за худобы. Перевязано горло. Изможденное лицо Сириуса было так непривычно видеть сейчас. Регулус помнил, как в детстве Сириус болел, как лежал рядом с ним на кровати, несмотря на то, что мать прогоняла. Регулус помнил, как Сириус обессиленно лежал на полу в коридоре, не дойдя до своей комнаты пары шагов, но пересилив четыре этажа лестниц. Регулус помнил, как боль искажала лицо старшего брата, пытавшегося храбиться.       Сейчас Сириусу не больно. Даже если что-то могло причинять ему боль, она блокировалась. Его лицо было спокойно, он просто спал крепким сном. Но больно было Регулусу, сидевшему рядом. Для него не было ни одного обезболивающего, которое успокоило бы его изнутри, нет таблетки, зелья, раствора, который помог бы затянуться дыре в грудной клетке.       Регулус думал, что случилось бы, если бы он пришел, и Альфард сказал ему, что Сириус умер.       Он вновь закрыл глаза, прогоняя скверные мысли из головы, но гибель старшего брата как кошмар теперь преследовала его, чередуясь с представлением о гибели отца Сольвейг.       Сжимая руками голову, путаясь пальцами в непослушных волосах, Регулус пытался унять чувство страха и вины. Вот же, он сидит около кровати, на которой спит его родной живой брат, и все хорошо. Но где-то в подвале Лонгфильда сидит его лучший друг, его названный брат, Джеймс Поттер. Что бы Регулус не думал, он знал, что тем, кто подарил Сириусу мир, был именно Джеймс. И Сириус вправе называть его братом.       Но теперь Джеймс на цепи сидит в холодном, сыром подвале. Полуживая Доркас где-то рядом с ним. Возможно, Джеймс уже тоже побыл чьим-то развлечением. И Регулуса тошнит от отвращения к себе, из-за того, что он ничего не сделал. Страх и вина сжимают ему легкие, желудок, сердце и ломят конечности. Болят глаза, непроизвольно дергаются мышцы.       И все, что было между ними становится ничем. И Сириус снова просто старший брат, а не враг или друг. Просто родной человек без обязательств и долгов, человек, за которого Регулус боится, которого боится потерять навсегда, даже несмотря на то, что часто об этом забывает.       Откинувшись на спинку стула, Регулус незаметно заснул поверхностным сном. Не расслабиться, но он остается около кровати Сириуса, даже не думая о том, чтобы улечься на свободную койку за ширмой.       Как Сириус узнает о том, что случилось с Джеймсом? Что он скажет, когда узнает, что постигло Доркас?       Регулус надеялся, что брат не будет молчать. Надеялся, что, когда тот встанет на ноги, то набьет ему лицо и скажет Регулусу, насколько он ничтожен и труслив. Кровь будет стекать на землю, кожа будет рассечена, но Регулус не будет противиться и как-то помогать себе, не будет пытаться остановить Сириуса. Регулус думал, как Сириус станет на него кричать, что именно он ему скажет.       До этого Регулус думал, что сможет найти силы противостоять, доказать, что в этом нет его вины, но в себе он не ощущал ничего, кроме нее. И слабости.       Как сказать Сириусу, что Джеймса поймали?       Во сне, похожем на галлюцинацию, Сириус кричит на Регулуса, срывается и во всем обвиняет. В кошмаре, неотличимом от реальности, у Сириуса расходятся швы и крик глохнет, хрипло вырываясь через рану вместе с булькающей кровью.       Регулус проснулся от шороха спустя долгий час. Сириус приоткрыл воспаленные глаза и безотрывно смотрел, сквозь опущенные веки.       — Регулус, ты здесь? — хрипло, неразборчиво прокряхтел Сириус.       — Да. Тебе что-нибудь нужно? — ровным голосом, не допуская надлома, спросил Регулус.       — Нет, — беззвучно, одними губами ответил он, — Слава Мерлину, ты жив.       Конечно, Регулус жив. Среди пожирателей потерь практически не было, чего нельзя было сказать о другой стороне.       — Конечно, я жив. — подтвердил Регулус, замечая усмешку на сухих губах Сириуса. И Регулус перестает следить за своим лицом, за глазами, за бровями, и Сириус горько улыбается, глядя на брата.       — Не кисни, — говорит Сириус ему, — мы их еще свергнем. Это все ничего не значит. Им просто на время уступили.       — Не надо, — останавливает его Регулус, будто его не беспокоит, кто встал у власти и что их всех ждет. Регулус глушит в себе все, что видел часами ранее, все, что чувствовал.       — Хорошо, только скажи мне одно, — Сириус нервно сглатывает, — Одно. Джеймс… Джеймс у вас?       Его голос предательски ломается. «У вас».       «У них»!       — Да. И Доркас. Ты уже знаешь, — тухло отвечает Регулус.       — Я видел, как по ним шмальнули, перед тем как отключиться. Они будто с кем-то говорили, я не знаю, почему они оба медлили. Я пытался что-то сделать, но… — Сириус замолчал.       Регулусу будто перекрыли кислород, зажали горло. Каждое слово, каждое действие того, кто его окружал, заставляло чужие руки сжиматься на горле. Он не может это замолчать, не может, не может.       — Я не понимаю, что заставило их растеряться. Каждый раз, когда я просыпаюсь, я думаю о них, я вижу их там. Не могу понять, кто был третий, если бы я только узнал, кто… — голос Сириуса подрагивал от слабости и эмоций.       — Я.       Сириус замолчал, вылупившись. Регулус задыхался внутри и считал каждый вдох. Ему даже не надо было думать — оставить все в тайне, или рассказать. Он знал точно, что Сириус не может узнать об этом из других уст.       Регулус устал от лжи, от умалчивания. Он следил за реакцией брата, но в его глазах не находил ответа. Он был слишком далеко, физически, мысленно, чтобы хоть что-то понять.       — У меня была палочка Доркас, я говорил ей забрать ее и уходить, пока не поздно, — безэмоционально сказал Регулус, чувствуя, что пытается оправдаться. Но он не хотел, он говорил как есть, — Потом рядом внезапно оказался Джеймс.       Это была патовая ситуация, без возможности хода. Сириус молчал. Молчал, молчал, молчал. Тишина трещала, вдавливала тело в стул, в землю.       Регулус виноват, что оказался там. Что Доркас набросилась на него. Регулус сам в этом виноват. В том, что с Доркас случилось позже — тоже виновен Регулус. Все, что случится с Джеймсом — тоже его вина.       — Не молчи, — сдавленно просит Регулус, сжавший кулаки на коленях, готовый подорваться и унести свои ноги из штаба, — мать твою, не молчи.       — Мне не очень хорошо, — мямлил Сириус, закрывая глаза. Он побледнел еще сильнее, чем был до этого.       — Я позову кого-нибудь, — холодно для самого себя ответил Регулус. Его раздирала паника. Он быстро вскочил, отвернулся, чтобы не видеть Сириуса, и пошел к двери с тяжелым сердцем и огромной виной на нем.       — Не вини себя, — донеслось ему в спину и вошло, как пуля, застряв в ребрах.       Лучше бы Сириус молчал.       В голове глухой, длинный, пустой звук, заполняющий разум вместо мыслей. К Сириусу прошел Чарльз Клеменс, ободряюще улыбнувшись встречному Регулусу. После мимо пронеслась Пандора с заспанными, но полными решимости глазами. Она не успела его обнять, только сжала рукой предплечье и исчезла.       Регулус семенил в поисках одного человека, бродил и натыкался на ненужных людей, пока не нашел наконец Альфарда.       Дядя встал с небольшого дивана в углублении просторной, но скудной библиотеки. Лицо его осунулось и еще больше постарело, но, может, так падал свет на его сухую кожу. Он вел себя статно, спокойно, как всегда приземленно, будто ничто не колышет его большую душу на этой земле. Никакие невзгоды, печали и беды не могли взять его, подкосить, сломать. Голубые глаза, смотрящие с теплой добротой, даже спустя года оставались молодыми, с резвым огнем в себе, таившем душевное счастье, покой. В них всегда можно было смело посмотреть — они приветствовали каждый встречный взгляд и тепло улыбались.       И Регулус, так долго чувствовавший себя выросшим и самостоятельным, рядом с Альфардом чувствует себя слабаком, не стоющим чужого внимания. Чувствует себя калекой.       — Мы все очень за тебя переживали, — сказал Альфард, когда оказался совсем близко, и обнял теплыми руками Регулуса.       Теперь Регулус ощущал себя, как Эван, только не было слез, не было сил рвать ткань и бормотать извинения или какие-то другие слова, способные как-то его оправдать. Ужас тлел в душе, пепел засорял органы, забивал вены и капилляры, оседал на костях, напоминал о себе каждую минуту.       Регулус почти не обнимал Альфарда в ответ, но чувствовал, как тяжелые руки крепко обнимают его, даже держат, не давая упасть. Свободная ладонь лежала на его макушке, мягко ее поглаживая, и как бы Регулусу не хотелось вырваться, скрыться от этой безусловной любви, которой он, как ему казалось, не заслуживает, он не мог сдвинуться с места, как парализованное страхом животное.

Либо ты сейчас сдашься, либо будешь идти до победного.

      — Будь еще аккуратнее, — просит Альфард. В голосе и теплота, и строгость, и печаль. — Теперь будет еще тяжелее. Но мы все с тобой. Я с тобой. Сириус с тобой. Андромеда. Барти и Пандора. Чарльз. Все, кто здесь, с тобой. Что бы ни случилось.       Регулус верит?       Верит?       Регулус думает, что хочет верить. Регулус верит. Только его беда, что он ничего не чувствует, чтобы верить искренне.       Безусловная любовь, безусловная поддержка, безусловная помощь. Не требующие возмездия действия, не требующие платы.       Но ведь они все ошибаются, они глубоко заблуждаются, когда думают, что я способен на что-то, что может помочь.       — Не смей сдаваться, раз влез в это дело, — будто читая мысли, сказал Альфард, потому что чувствовал, что до перелома остается немного, — не смей бояться, если ты уже здесь. Иначе не выживешь.       И Альфард был прав.       Регулус часто стал забывать, что сам принял решение стать одним из них. Сам принял решение повесить на себя ярлык, сам стал тем, кого презирал и ненавидел.       И теперь презирал и ненавидел себя. И выход был один — переступить через себя, через свою душу, через свои страхи, или сдаться и умереть в юности, так и не увидев настоящей жизни и победы над тьмой.