Atonement / Искупление: Последние из Блэков

      Если бы не Барти с Пандорой, он бы не выбрался из пещеры даже с Кричером. Наверное. Потому что удача отвернулась от него и даже не бросала мимолетных взглядов через плечо.       С другой стороны — саднящая под одеялом боль для него единственная плата за лежащий на тумбочке крестраж. И лучше душе Воландеморта быть там, чем нет.       Нельзя вызвать подозрений. В теории Темный Лорд не может знать, что его душа украдена. Он может почувствовать, если часть его души уничтожат, и только тогда он бросится проверять целостность крестражей. Но он не почувствует, что его душа болтается на цепочке в чужих руках, нет. Тогда он бы уже бил тревогу.       Сколько их ещё осталось? Сколько уже найдено, помимо медальона и перстня, который был у Дамблдора?       С кровати Регулус дотягивался до тумбочки, вынимал медальон из перчатки и держал в руке, впечатывая его корпус в кожу. Ощущения полностью совпадали с теми, когда Альбус давал держать ему кольцо. Точь-в-точь. Либо ему просто хотелось в это верить. Но долго держать его в руке, ровно так же как и перстень, Регулус не мог. В очередной раз он убрал его обратно, замотал обессиленной рукой в тряпку и засунул в выдвижной ящик, закутываясь в одеяло и вновь проваливаясь в горячий сон. Он пробуждался, когда видел в раскаленном сознании очертания пещеры и друзей. В снах Барти с Пандорой непременно погибали. Регулус задыхался, оставаясь погребенным на дне океана. Но после мучительно просыпался, судорожно хватая воздух и ощущая во рту привкус прелой воды, в которой столетиями плавали человеческие трупы, инферналы. Если они все наглотались воды — это может вызывать инфекцию или заражение? Может, ему так плохо вовсе не от раны? А как Барти с Пандорой?       Вновь вытаскивал крестраж, сжимал в руке, вспоминал, что все прошло удачно, и проваливался в сон с тревожными мыслями о судьбе друзей.       В плечо его толкал Кричер, что-то бормотал и что-то ставил на тумбочку у кровати. Раз сообщил, что мать хочет его видеть, но Регулус попросил сказать, что приболел и лучше его не беспокоить. Чертовски заразно. Понял ли что-то из бессвязаного бормотания Кричер можно было только догадываться.       «Если бы не они, то ты бы погиб», — думал про себя Регулус, когда просыпался. Постоянно. Солнце освещало комнату, день был давно высоко в небе, надо было проверить ногу, попить и поесть, потому что более суток в организме не было еды, только тухлая вода, которую до сих пор хотелось отхаркнуть, выблевать.       Ему очень хотелось встать и сразу же приступить к уничтожению крестража, не давая ему поселиться надолго в тумбочном ящике. Его присутствие поблизости плохо сказывалось. Помимо поднявшейся температуры, стойкого озноба и сильной слабости, крестраж, лежащий рядом, будто подпитывался последними силами Регулуса.       — Что будешь с ним делать?       Регулус разлепил глаза. Была глубокая ночь. Неужели он провалялся в постели весь день, так и не вставая? Спиной к нему стоял человек в приталенном пиджаке. Он приоткрыл окно. Седые волосы поблескивали в темноте, как серебряные нити. Он вытянул руку, на тонких пальцах которой висел на цепочке медальон. Дыхание резко сбилось, Регулус подскочил, ныряя в ящик и обнаруживая, что крестража в нем нет. Следом отозвалась рана на ноге, заставившая руки согнуться в локтях и упасть обратно на кровать.       — Ну-ну, осторожней, я слышал, тебе снова нездоровится, — голос стал более узнаваемым, но звучал будто сквозь невидимый барьер.       Саверьен обернулся, посмотрел на Регулуса сосредоточенным, спокойным взглядом. Заметались мысли, свело немощное тело. Кровать под ним была жесткой, почти что каменной, ткань резала тело, мерзко липла к потной коже. Часы шли беспорядочно, то летели, словно минуты, то тянулись, как века.       — Какого черта? — сжатая судорогой челюсть едва работала, но Регулусу удалось выдавить из себя один единственный вопрос.       Все похоже на дурной сон. Очередной идиотский сон. Регулус опустил голову, закрыл глаза, но не проснулся. Ощутил, как рядом мягко опустился Кайд Саверьен, натягивая одеяло. Как можно медленнее он пронёс медальон, словно кадило, мимо его головы, обратно к тумбе.       Что-то душило. Словно чьи-то руки на шее давили, и было страшно услышать хруст собственного тела.       «Что будешь с этим делать?»

«Что я буду с этим делать?»

      Уберите руки, уберите руки, не давите, не выпускайте когти… Просьбы тонут. Свет мигает над головой, пуская в глаза острые ледяные искры. Кто-то водит ногтями по стеклу, и стекло крошится, падает вперемешку с камнями. Падает на голову, за шиворот, под рубашку и остается на спине, царапая ее. Из мелких царапин что-то сочится: кровь, пот, вязкий гной.       Не вздохнуть. Мир окутан серыми облаками, туманом. Холодный ветер шарит под ногами, огибая их и возвращаясь обратно, словно паутиной плетет вокруг них узлы-кандалы. Связывает крепко, прекращая прилив крови к конечностям.       Свет ослепляет. Слишком ярко, слишком больно, но он даже не в силах, чтобы понять ладони к лицу и укрыться. Даже в стыдливо опущенное лицо достают яркие прожектора своим надоедливым светом.       По телу шастают чужие руки. Тонкие, холодные, как руки инферналов, как руки смерти, которые норовят утащить под воду, в вечную тьму, укутать в ил, как в теплые одеяла…       Нет, нет, нет, не надо рук, не надо прикосновений. От каждого остается глубокий, длинный шрам, из каждого сочится грязь. Чьи руки на его шее? Свои собственные? Чужие? Это и есть конец?       Тяжело вздохнуть, тяжело раскрыть легкие. Сделать вдох сравнится со вторым рождением. Не позвать на помощь, не прохрипеть ни слова, не сглотнуть.       Спасение в воспоминаниях. Уцепиться за что-то важное, за самое главное, вспомнить, что было день назад.       Куда пропал Саверьен? Где крестраж?       — Регулус, ты меня слышишь?       Слышит, но кто говорит?       Пусть уберут руки и перестанут душить, тогда может ему удастся ответить.       Частичка души у него под подушкой. В руке. В перчатке. В кармане. На шаг ближе к разгадке, на шаг дальше от тьмы. Только надо вынырнуть из удушья: делов-то.       Регулус резко вдохнул, открывая глаза и сразу же фокусируясь на лице, скрытом в естественной тени. На лице, так сильно похожего на него. Испуганные серые глаза, напряженный лоб, растрепанные волосы. Такой странный, нетипичный портрет. Он не мог стоять напротив отражения, не мог стоять, нога слишком сильно болит, слишком сильно сводит все тело, он не мог подняться. Но взгляд слишком быстро трезвеет, слишком быстро становится все четким. Значит, он еще не настолько близок к пропасти.       Он по прежнему в ванной. Ничего не было — ни мучений в душной постели, ни Саверьена, доставшего крестраж, ни Кричера.       Только мать, стоявшая на коленях у ванной. Ее руки, лежавшие на шее Регулуса, пытающиеся найти пульс. Руки, трепавшие волосы и лицо.       Он никогда не видел ее такой испуганной, никогда не видел такой растерянной. Он никогда не видел в ее лице настолько ясного отражения своего собственного лица. Может, это очередной сон, галлюцинация? Сон во сне, петля, из который он выберется только через несколько месяцев, а может и лет, прожив в ней целую жизнь из циклов кошмаров.       Она что-то спрашивала. Хотела кого-то позвать. Отца? Кажется, да. Это были ее руки, холодные, как руки трупа, костлявые клешни смерти, пальцы инфернала. Ее руки, которые душили его во сне.       — Не говори ему, — первое, что сказал Регулус на весь поток вопросов матери, когда заторможенным сознанием понял, что она хотела позвать отца. Почему она сразу этого не сделала?       — Что? — она опешила. Ее руки, лишенные сил, бросили попытки приподнять сына, что-то сделать. — Где ты был? Что произошло? Почему я ничего не знаю?       Ее нервный голос был на грани срыва. Она была напугана.       Была напугана. Это вызывало легкую улыбку где-то внутри, где-то там, на подсознании… Ей повезло, что сухие губы не в силах растянуться.       — Ничего, — ровно ответил Регулус. Тело онемело из-за продолжительной отключки в одном положении, — ничего не произошло. Не говори отцу. Никому не говори.       Даже в полусознательном состоянии Регулус понимал, насколько она уязвима сейчас в своем страхе. Он, конечно, не меньше.       Насколько сильно мать стала уязвима, когда он вырос и стал плясать танцы с бубном под руку со смертью. Чувство ее страха, которое передавалось Регулусу моментально, как прозорливые вши, поднимало в онемевшей груди новые ощущения.       Ее руки были в его крови. Ее руки касались белоснежных стенок ванной, на которых остались кровавые разводы. Волосы выбились из прически, расстегнулся тугой воротник темно синей блузы.       Даже так она была красива. Даже за морщинками виделась ее хрупкая, миниатюрная красота. Какой бы она могла быть, если бы не ее скверный испорченный роскошной чистокровной жизнью характер? Чтобы увидеть в ее глазах страх, Регулусу пришлось рисковать своей жизнью. Все это вызывало смех, как сатирический этюд из журнала. Жалко, что сегодня он разучился смеяться.       Мерзость. Какая же мерзость.       — Кто с тобой это сделал? — спрашивает она, не скрывая в голосе жесткой, но панической интонации.       «Я сделал это сам», — звучит в голове, но только там.       — Представь, твой младший сын умрет от сепсиса прямо у себя дома. Вот это тень упадет на семью, — хрипло, будто издеваясь, сказал Регулус.       Он не хотел. Он не понимал, почему его так сильно поддевает желание задеть ее. Откуда в нем рвение раскачать ее холод, разбить льдину, на которую десятилетиями нарастали новые слои. Слова, сказанные Регулусом в очередном бреду, исказили ее лицо. Это было последнее, что увидел Регулус перед тем, как глаза вновь заполонили темные пятна.       Вальбурга больше ничего ему не говорила. Она резко выпрямилась, сжимая окровавленные кулаки, после звонко хлопнула, на момент вырывая Регулуса из сна. Тут же появился Кричера. Дальше — снова будто дурной сон, наполненный ярким светом, запахом гнили и пота. Реальными или фантомными.       Ледяные руки. Резкие запахи чего-то уже незнакомого, что было сильно лучше того, чего он нанюхался за минувшие сутки.       Под спиной мягкая постель. После жесткой ванны кажется, что это рай, наступивший после смерти. Наконец-то запах свежести вальнул на него. Он добрался сюда сам? Вальбурга помогла? Или очередной виток во сне, после которого он вернется под ледяную воду из душа?       Главное чтобы не было никого , чужого. Как хорошо, что отец иногда совершенно не интересуется его жизнью.       Главное, чтобы она не рассказала ему ничего.       Голова кишит несвязными мыслями. Никуда не выкинуть. Вдруг он сейчас проснется и вновь окажется там? И тогда путь от ванны до постели вновь придется преодолевать. Все заново. Заново наступать на обе ноги. А когда-то он без проблем мог бы проскакать и на одной.       Кто стоит у окна? Саверьен? Нет, это кто-то слишком маленький для мужской фигуры. Вальбурга.       Мама.       Спиной к нему, лицом к окну, как обычно. Надоедливый шум часов на столе. Зачем она их завела? Зачем ей время? Регулус намеренно всунул в отверстие механизма бумажку, чтобы их остановить. Там навсегда стрелки застыли на трех часах. Ночи, если быть точнее. Несколько лет назад он запихнул туда бумажку, потому что не мог заснуть. А она только-только заметила это. И теперь они вновь тикают. Так монотонно и надоедливо. Отщелкивают секунду за секундой, так громко, будто прямо в его голове отскакивают звонкие пластинки.       Боль подутихла. Ушла на второй план, слившись с общей ломотой.       А ведь прямо сейчас мать может использовать легилименцию и все узнать. Разве он сможет сопротивляться ей? Регулус даже не уверен, что знает, где его волшебная палочка. Будет ли картина его воспоминаний четкой, или она не сможет ничего прочитать, как не смогли у Аргуса Нотта?       Но он точно ей ничего не расскажет, даже под острым концом ее палочки. Даже под отцовской.       Лучше бы она ушла. От нее Регулус чувствует только злобу и холод. Чувствует в своей душе, чувствует к ней. Лучше бы она нашла его в ванной мертвым.       Опять вечерело. В который раз?       Стало легче. Прохладное дыхание было свободным и ровным. Все тело было будто опущено в снег. Боль отошла. Балдахин над головой перестал плыть и вертеться, стены комнаты плотно стояли по вертикали, не наклоняясь, не раздуваясь и не сужаясь.       Мать все еще здесь. Зачем она наблюдает за ним?       Тиканье часов как надоедливый метроном. В голове под него звучит кривая мелодия. Всплывают далекие детские воспоминания: пюпитр, мастеровая скрипка, передававшаяся из поколение в поколение, старый потертый смычок и стук метронома. Раз-два, раз-два, раз-два. Нудная гамма уродским звуком, жужжащим в ухо. Из конца в конец, сверху вниз и снизу вверх, по два, по три. Упражнения номер один: пятиступенный подъем, после — обратно. Через ноту, через две, по аккорду, снова гамма. Мерзкий визг. Годы до того, как появился приятный звук.       Раз-два, раз-два. Можно поменять:       раз-два-три. раз-два-три.       Вальс с голубоглазой черноволосой девочкой. Глупая забава. Регулус не любил танцевать, но все говорили, что у него очень хорошо получается. Когда девочка по имени Сесилия или Селестина, что-то на «С», протянула ему руку и, воркуя как голубок, на чистейшем французском предложила сделать круг по залу, он зачем-то согласился. Ему было восемь. Может, девять. У него болели ноги от жестких ботинок. Стертые во многих местах. Зачем он согласился?       Пока они танцевали, Сесилия, или Селестина, что-то на «С» сказала, что на самом деле она из Греции. Страна мифов и легенд, страна колонн и оливок.       Бред какой-то. Как он это вспомнил?       Размашистые лимонные деревья, оливки, лаванда. Сладкий запах Прованса, приятный удар прибоя.       Волны. Снова вода.       Удары о камень. Удары, проходившие на раскаты. Равномерные приливы, рассчитанные с научной точностью.       Гниль на губах. На деснах. На языке. Склизские ошметки прямо под зубами и между них.       Он не может пить. Ни глотка. Даже на грани обезвоживания.       Испуганное лицо матери как призрак-полтергейст. Насмешка и страх. Издевка и искренний вопрос. Он впечатается в стены и будет витать под потолком, напоминая о себе.       Вот бы его здесь не было. Горела бы ярким пламенем эта земля, крестражи, голубые и черные повязки, пергамент и книги. Горел Лонгфильд, Лондон. Англия. Невинная черноволосая девочка из Греции с идеальным французским. Сесилия или Селестина. Не важно. Что-то на «С». Пусть горит.       — Ты так и не расскажешь ничего? — мучительный вопрос дошел до него сквозь слои дымки.       — Скажи Рудольфусу, что мне нужен небольшой отпуск, — и весь ответ.       И даже если так.       Вокруг кровати звучит чья-то мягкая поступь. Не бьет каблуками по полу, а оплывает кровать как бесшумный ялик, загораживая свет. Крестраж нужно перепрятать, чтобы никто не вздумал лезть в тумбочку. Может, мама уже залезла и увидела его. Может следующий вопрос будет о медальоне, лежащем в ящике.       И пусть. Пусть правда вскроется, пусть плата будет нещадной, главное, чтобы закончилась она смертью, а не так, в удушающей агонии. Так будет легче.       Кто-то ползал по телу. Сотни тысяч, миллионы, миллиарды мелких жуков по коже, быстро и щекотно.       Надо уничтожить крестраж. Избавить мир от него. Уничтожить душу.       Кто-то говорил, что душа бессмертна. Кажется, это был Барти. На четвертом или пятом курсе. Или каждый год. Его волновали религиозные вопросы, именно его. Но сейчас и Регулус вспомнил о ней.       Душа отделяется от тела после смерти. Ей просто нужно дать освободиться, просто сделать медальон непригодным для жизни в нем. Куда денется эта душа — осязаемый дух или метафизическая материя — его не волновало. Главное, чтобы не здесь, не в медальоне, не в перчатке, не в тумбочке у кровати, не на этой земле.       Регулус вновь открыл глаза. Шторы задвинуты, но за ними день. Вальбурги наконец нет. Около кровати лежат свежие бинты, пузырек с таблетками, банка с мазью, графин с водой, волшебная палочка. Прикрытое блюдо с едой. Слабый запах едва-едва ощущается. Кто это все здесь сложил? Впервые за сотню лет ему удалось сесть в постели. Слабо и жалостно под истощенным телом проскрипел матрас. Кисти рук заламывало, пальцы немели, но стало немного легче. Вода в стакане перестала отдавать гнилью. На языке от нее не ощущались мертвые волокна. В ней не плавали ошметки инферналов. Наконец-то маленький глоток, сделанный с опаской, не принес с собой отвращение и рвотный рефлекс.       К еде все еще не хотелось притрагиваться. Регулус отворил ящик, увидел, что медальон на месте. Вид его вызывал и утешение, и горечь. Регулус чувствовал, что это не просто глупая вещица, не стоящая ничего на свете. Он ее ненавидел всем нутром, не мог смотреть.       После мучительного и продолжительного бреда пустота в голове стала истинным освобождением. Все по прежнему плыло, но не было Саверьена, Воландеморта, матери. Регулус вновь был один. И он был безмерно счастлив, что больше не ощущает на себе чужих прикосновений.       Все пошло своей чередой. В груди было желание написать Барти с Пандорой, но это было невозможно. Слишком опасно.       А неизвестная мазь, оставленная, по-видимому, матерью, стала спасением.       И снова его сраную жизнь кто-то спасает и поддерживает. Ему не дали погибнуть в пещере, не дали умереть от инфекции или потери крови.       А в одиночку ты кто? Простой смертный. С такой удачей вовсе смертный вдвойне.       Новая самостоятельная перевязка удалась. На ногу можно было наступить и даже пройтись. Регулус попробовал сделать три шага от кровати до окна и обратно, не хромая. Непросто, но реально. Он даже как-то успокоился. Появился аппетит, хотя не влезла и половина тарелки. Ветер из окна был мягкий, хоть и холодный, постель была теплой, подушка удобной. И время словно остановилось, его выдавало только закатное солнце.       Регулус хотел прибить свою маленькую пятилетнюю копию, когда она пошла на поводу Сириуса, выбрав комнату под самой крышей на четвертом этаже. Но к моменту, когда желание выйти за пределы четырех стен стало еще больше, Регулус вновь стоял на своих двоих. Чудодейственная мазь не имела на себе ни названия, ни состава, ни описания, но свой лечебный долг выполняла моментально.       Медленно, ощущая себя старейшей пенсией, которой осталось два понедельника, Регулус вышел в домашний просторный сад. Первые деревья уже желтели, кусты осыпались. Под ногами хрустели редкие листики. Расстояние от кровати до лавки было колоссальным. Сев, он ощутил свою ничтожность и слабость в стократном размере. Ему даже не верилось, что еще пару дней назад он был способен не спать днями-ночами напролет, постоянно работать, стоять у стола и непрерывно впахивать. Ему не верилось, что когда-то эти ноги с дрожащими коленями могли бегать. Да просто быстро ходить.       Казалось, что все эти суперспособности больше никогда к нему не вернутся.       Но больше он надеялся, что не вернутся галлюцинации и кошмары.       Регулус достал сигарету, решая проверить, остались ли при нем хоть какие-то силы. Зажал ее кончик между пальцев и долго-долго держал, пока наконец не почувствовал легкий, приятный жар. И вновь маленькое ощущение теплой радости, наслаивающейся на вязкую груду кошмара. Не все потеряно.       Блеклое солнце приятно теплило макушку. Обезболивающее делало свое дело, практически не ощутима была рана под штаниной, словно ее и не было. Укромный густой сад снова стал раем на земле, и снова стало хорошо, приятно… Не хотелось никуда уходить с пригретой лавки, и жизнь впервые его не торопила, да и не могла, далеко ему все равно не убежать.       Регулус медленно курил, растягивая удовольствие. Около ног опустился воробей и принялся скакать вокруг, выискивая между плиткой себе еду. Там же суетились черные муравьи, перетаскивая в мелких лапках крохи песчинок и камней. Густые деревья оберегали от резких накатов ветра, отдаваясь протестным шумом.       В голове тишина. Никакого напоминания о прошлом. Лишь бы все было стерто в ближайшие дни, все, что произошло три дня назад. От него осталось одно ужаснейшее напоминание, лежавшее в ящике, и только.       Под ногами кончился муравьиный бой. Один схватил пораженного муравья и с легкостью потащил его в неизвестном направлении. Регулус следил, пока они не исчезли пол клочком травы, пробивающимся между камней, и пришлось поднять голову. Пока один муравей тащил второго, со стороны показалось какое-то движение. Не животное. Не птица.       Беззвучные шаги, тонкий стан и медленная походка. Вальбурга на соседней тропе. Увидеть ее лицо сквозь кусты нетрудно, кверху они рядеют, но по прежнему недостаточно, чтобы разглядеть ее во всех деталях. Рефлекторно напряглась спина и позвоночник стал медленно натягиваться по струне, но тут же в голове всплыли воспоминания, те, которые так хотелось закопать в небытие, но которые, по всей видимости, останутся в памяти до конца жизни.       Ее испуг по прежнему порой промелькал в голове, но долго не вызывал ничего, кроме равнодушия. Тогда их разговор беспрецедентно оборвался. Тогда Регулус не то что не мог говорить, тогда кровь едва-едва циркулировала по организму. Сейчас ему лучше, и это означало, что она может вернуться к старой теме. И не получится сослаться на потерю крови, температуру и бред, охвативший разум.       Но вот она его заметила. И значит, скоро окажется рядом.       Регулус снова сгорбился, позволяя себе ощутить тяжесть собственной головы и плечей. Доставлять матери неудобства, заставлять ее становиться уязвимой не хотелось. Не было сил. Хотелось просто прикрыть эту лавочку, замолчать, не опаливать руки огнем, который может наброситься с новой силой в момент, когда Регулус совершенно слаб.       — Ты как? — два совершенно пустых по содержанию слова из её уст доносятся до ушей, как ледяной ветер. Услышать и упустить проще всего, забыв о вопросе.       Регулус закрыл глаза, надеясь, что ее сейчас унесет этим ветром, который начал просачиваться сквозь листья и волновать травинки под ногами.       — Ничего, — выдохнул он, потирая сухие глаза. Бывало лучше, думает он и надеется, что разговор на этом кончится.       — Твоему отцу я ничего не рассказала, — сказала Вальбурга. Вот это одолжение.       Ее голос где-то над головой, как карающий божий глас. Регулус его не видит, не знает, где тот находится, но отчетливо слышит. Ее голос как продолжительная слуховая галлюцинация — не выкинуть из головы, не уйти в другое место, потому что он будет сопровождать по пятам. Слова, прозвучавшие как одолжение, требовали продолжения. Она никогда не говорит о своих действиях просто так, она редко делает одолжения.       — Но если ты не расскажешь мне, в чем дело, я расскажу ему, чем ты на самом деле «заболел» на этой неделе, что я нашла тебя полумертвого в окровавленной ванной. Тогда разговаривать с тобой будет он, — прямая угроза, выстрел на уровне головы, на расстоянии вытянутой руки.       Регулус поджал губы, борясь с желанием сморщиться, будто от омерзения. Он же ее терпеть не может, свою мать, и это осознание так внезапно, неожиданно, что даже выбивает землю из под ног.       — И что он сделает? Он сделает мне хуже, чем было все эти три дня? Залезет мне в голову? Опоит меня сывороткой правды? И что вы узнаете? — жесткий напор, зародившийся в груди, нельзя было усмирить. Начиналось кипение, затвердевало дорогое чувство спокойствия и безмятежности, которое он поймал, выйдя из комнаты.       — Я знаю, что ты что-то скрываешь, — выпалила Вальбурга, и Регулус поднял взгляд.       Мать и сын смотрели друг на друга одинаково, даже при том, что были настолько разные. Регулус стоял каменной стеной, зная, что не подпустит ее к себе даже на пушечный выстрел, даже если ее голос будет сидеть в его голове, когда ее рядом не будет. Даже если она о чем-то будет догадываться       Регулус знает, что она думает о чем-то отвлеченном. О чем-то, о чем не должна думать жена Ориона Блэка, одного из самых богатых и влиятельных волшебников всей Великобритании.       — Ну и что же? — спросил Регулус, поднимаясь почти на одной ноге. Сигарета прогнулась под давлением его пальцев.       Почему бы тебе не поддаться? Почему не сыграть роль паиньки и не придумать, откуда эта ужасающая рана на ноге? Ты же искусный лжец, Регулус, ты столько лгал родителям все это время, подавляя даже малейшие замашки на бунт, но теперь, когда сила в руках и в голове, почему ты решил перестать им подыгрывать? Почему именно Вальбурга стала мишенью, в которую летят рисковые дротики, почему именно она?       Потому что она стала вдруг очень уязвимой? Но нельзя знать наперед, что она может сделать.       Потому что ей хочется что-то доказать? Но найдется ли место в ее затвердевшей мертвой душе для понимания и принятия, кем на самом деле является ее сын?       Или потому что ты так сильно похож на нее и где-то в душе хочешь проверить, действительно ли она такова, как себя преподносит?       Регулус не хочет быть на нее похожим, не хочет, чтобы когда его воспринимали как сына Ориона Блэка, все говорили: «ну надо же, копия Вальбурги!».       Столько лет убеждая себя в равнодушии к подобным сравнениям, почему ты, Регулус Блэк, хочешь ей что-то доказать? Почему не оборвать бы все, став как Сириус? Последовать его примеру, сделать вид, что родителей не существует, приписать к общей толпе, как фоновый шум, и не подавать виду, что в доме Блэков творится раздор по твоей же собственной вине.       — Он более не заинтересован в твоем воспитании, — искусно завуалированная невозможность увечить, как интересно, — но если он возьмется разбираться, почему его собственный сын чуть не умер в его же доме, поверь, он узнает правду быстро. Поэтому тебе проще сказать мне, тогда и отец не будет потревожен.       — Очень интересно.       — И ко всему прочему, ты до сих пор сильно болен. Далеко не убежишь. Я устрою, чтобы ты не мог покинуть Гриммо до полного выздоровления и пока не расскажешь мне все, — даже если сейчас Регулус рванул, далеко бы не смог уйти. В тумбочке крестраж, единственный балласт, мешающий отойти от дома и трансгрессировать куда подальше. Да и у матери палочка, и хотя Регулус ни разу не видел, чтобы она утруждала себя сильной магией, он подсознательно догадывался, что она хороша и в этом.       Регулус ощутил, как она играла с ним на равных, парируя. В ее арсенале было многое, а Регулус действительно был очень и очень слаб. Даже сейчас он ощущал, что температура тела ползет, усугубляя положение.       — Тебе даже сейчас хуже, — подцепила она, подпаляя фитиль. Словно это приносило ей чистое удовольствие, — я вижу, что тебя что-то гнетет. Что-то ломает тебя, поэтому ты мне не доверяешь. Никогда, по существу, ты мне не доверял.       Регулуса коробило. Он вновь ощутил старое, забытое детское чувство при виде матери, при ее словах. Самая первая мысль — уйти отсюда к черту, пока не стало слишком поздно. Разойтись с ней как можно скорее, забрать крестраж и отправиться в Лонгфильд или к Лестрейнджам, а может быть и заглянуть в Альтаис… Но только когда пройдет хромота, или когда ее удастся тщательно скрывать. Либо придется скрываться от всех, кроме Барти и Пандоры. Потому что лжец из Регулуса, как он сам понял, порой совершенно никудышный.       — Захотелось моего доверия? — за Регулуса говорила немая обида.       — Так и скажи, не нравится там? — она наклонила голову, смотрела удивительно внимательно, будто в самом деле желала узнать правду.       — Нет, никому там не понравится, — практически выплюнул Регулус, вкладывая все свое отвращение и все, что чувствовал в тот момент, в эти слова, — такое не может нравиться, не может нравиться запах плесени и гнили, вечная мерзлота, в углах которой на льду вьется паутина, а под ногами гнилая трава, от которой смердит прогорклой плесенью. Что Ирма сказала бы, если бы узнала, во что превратился ее дом?       От упоминания имени своей матери что-то дернулось на лице Вальбурги. Регулус догадывался, что она не любила ее, но не понимал почему. Может, снова что-то было сокрыто от него, так же, как об Арктурусе Блэке?       — Не надо говорить о том, чего нет, — полушепотом, хрипло сказала Вальбурга.       — Ты даже о собственной матери думаешь, как о вещи. Что, она тоже не была той, кому сладко живется с фамилией Блэк? Снова что-то утаиваешь, как об Арктурусе. Словно их жизни ничего не стоят. Сколько еще ты замолчала? Мое имя тоже канет в лету после моей смерти? — вопросы душили, хватая за горло, как руки инфереалов. Клокотание в груди походило на громовые раскаты, а лицо матери вызывало ярость, ненависть и обиду.       — Как только твой язык поворачивается говорить такое, — теряя спокойствие сказала Вальбурга.       — Потому что я все это ненавижу, — приблизившись, чтобы она наверняка услышала, процедил Регулус. — Ненавижу. И я не хочу, чтобы мое имя приписывали тем, кто истребляет и насилует невинных. Это меня гнетет.       Что-то опасно встало поперек горла и защипало. Вновь стало не по себе, вновь прилила тошнота и началось головокружение. Приятная, теплая погода внезапно стала холодной. Снова по телу прошелся озноб.       — Можешь рассказать отцу, слово в слово, можешь даже от себя что-то придумать, — прищурившись, говорил Регулус. Каждое слово наполнено ядом, каждое вооружено шипами, и он надеялся что они продавливают ее, всаживаясь в горло, в грудь, сквозь ребра, туда, где болит у него самого. Пусть у нее тоже болит с неменьшей силой, даже если по другому поводу.       — Я расскажу, — но в глазах Вальбурги он видел растерянность, видел неопределенность. Даже если она заикнется, она не принесет ему большого ущерба.       — Я помню, ты уже когда-то рассказала. И мне ничего не стало. Можешь ударить меня, можешь сделать что-то еще, пока я не вооружен. Можешь по локти искупаться в моей крови, если это поможет тебе сохранить уже сто раз плешивое величие этой сраной больной семьи, — все вокруг плыло от горящей в голове злобы, сводило мышцы и кости от нарастающей агонии и отчаяния.       — Я буду думать, что это просто твой лихорадочный бред, — ее серые, холодные глаза, наполненные ужасом и опасностью, смотрели недобро, — но если ты снова забылся, вспоминай Сириуса и Андромеду, и всех, кто к ним причастен, Альфарда в том числе. Если ты сломаешься, то удар придется не на нас, а на них, как на самых оголенных перед режимом Лорда. Как ты будешь потом жить, зная, что они погибли по твоей вине? Забыл о заключенном соглашении между нами и Альтаисом?       Она норовила захлебываться в словах, но говорила четко, каждый слог в свое время, и каждое слово било по Регулусу раскаленной плетью. Их имен она не произносила, не вспоминала месяцами, и они так странно звучали из ее уст.       Настолько ей важно удержать его наплаву?       — Значит вот так, — ошарашенный Регулус взаправду думал, что его вновь бросило в бред. Любое движение стало отдаваться болью, даже простой поворот головы давался с тугим усилием. Он бледнел и бледнел все сильнее, пока Вальбурга раскладывала перед ним новые карты, загоняя в тупик, — С каких пор тебе важно, как я буду с этим жить?       Вопрос замер между ними. Ей дела нет, он знал. Но Регулус понимал, что она права.       В очередной раз права.       — Потому что я тебя знаю. Когда ты сказал, что бросишь школу, чтобы вступить на службу Лорду, я знала, что из тебя не выйдет пожирателя. Я знала, что ты не каратель. Знала это с самого твоего рождения. Потому что я твоя мать, — она всаживала в него клинки нещадно, один за другим. — И тебе просто надо смириться со своей судьбой и перестать брыкаться, думая, что ты сможешь что-то изменить, избежать чего-то, разыграть с судьбой иной путь для себя. Все, кто пытался, плохо кончили. Ты родился не в том месте, чтобы следовать своим желаниям и принципам, которые появились в твоей голове по случайной, мерзкой ошибке. И тебе надо держать себя в руках, чтобы никто вокруг не думал о том, насколько ты неугоден, насколько ты вышел неудачным и неудобным. Если за этим не проследишь ты, то погибнешь сам и потянешь за собой «невинных». Поэтому тогда, в день нашего последнего разговора, я сказала, что мы тебе в этом случае уже не поможем.       Перед собой он вновь узрел высокую, толстую стену. Не перелезть, не пробить, не выкопать под ней проход. Камни, тернии, чьи колкие иглы пропитаны ядом. Ядом, к которому он сам приложил руку.       — Могу облегчить тебе твои бессонные лихорадочные ночи: ты бы не избежал этого, даже если бы не ушел из школы раньше на год. Ты просто решил столкнуться с этим раньше. Может, оно и лучше. Чем раньше ты поймешь неизбежность, тем легче тебе будет дальше, — сбавляя темп сказала она.       В глазах исчезли ледяные блики, и последние слова были сказаны без скрытой привычной злобы.       — В твоих словах все так просто, — хриплый голос Регулуса предательски дрогнул под конец. Он тяжело сглотнул, ощутив в горле ком — предвестник бессонных ночей, потому что его ощущение внутри организма будет непрерывным.       — Все и есть просто, — легко и с первыми нотами нежности в голосе сказала она, приближаясь, — даже если ты уже далеко, путь назад, к исходной точке, всегда короче и быстрее.       Ее руки скользнули к его лицу, прикоснулись к горячим щекам. Недокуренная сигарета давно тлела на земле, о ней Регулус забыл, ощущая теперь только ее холодные руки на своем лице.       Самое ненавистное чувство на земле, самые неприятные прикосновения, сравнимые с касаниями инферналов. Теперь Регулус мог проводить аналогии, но чем дольше он стоял, тем путанее становились мысли.       Нет. Он цеплялся последними силами за тонкую нить, за тонкий канат, ведущий к маяку трезвости и сознания, но мир вокруг все сильнее окутывал туман. Ему стало хуже, когда она подошла ближе, когда она коснулась его лица.       Сомнения, посеянные в расслоенной терзаниями душе, разрастались корнями быстро и глубоко. Но это было предательство самого себя. Грубая, непростительная ошибка.       Но ведь это самый простой вариант — поддаться. Все, чтобы сохранить тех, кто дорог. Тех, кто любим. Тех, кто по-настоящему любит и не видит в тебе инструмент спасения. Даже если ради этого придется расстаться с ними навсегда. Отвернуться, завещать романтическое «так будет лучше для всех» и «все ради вашего блага» и исчезнуть.       Получается, все зря? Пещера, риск жизнью, травма, заражение, потеря крови и борьба за жизнь.       Тупик. Снова так глупо заведен в него, уже в который раз. Месяцы бегства от влияния со стороны семьи, чтобы вновь попасть в капкан уже сотни раз шрамированной им же ногой.       — Иди обратно, поспи, приди в себя, — говорит она ему, проводя пальцами по коже.       Регулус отстранился, наступая на тлеющую сигарету и оставляя ее на тропе. Ему не интересно, что она думает о мусоре, не интересно. Здесь нельзя оставаться, нельзя. Скоро может вернуться отец, а если она вновь заикнется при нем, что будет скорее как месть, чем искреннее беспокойство, то он непременно захочет поговорить, и его состояние не станет оправданием для откладывания беседы.       Даже если он ничего не сделает, разговора хочется избежать. Хочется избежать дома. Хочется избежать ее.       Нога горела, но, оставляя за своей спиной мать, Регулус шел быстро и даже не думал о том, что ему снова больно. Потому что физическая боль не ощущалась. Он чувствовал горение и озноб, боль и страх, ненависть. Вспоминал ее лицо, когда она его нашла, помнил, что она была напугана. Напугана по настоящему, не на шутку.       Она боится, что он умрет.       Регулус никогда не сомневался, что это был бы удар по дому. Нет, не удар. Оглушительный взрыв внутри его стен, звук которого разнесется по всей округе. Иногда так хотелось его услышать, даже если из ада взрыв будет едва различим.       Две птицы запели над головой. Мягко переливался перебивчивый дуэт, импровизированный птичий канон. Трели и скачки-броски наверх звучали словно игрались на маленькой игрушечной свирели с барахолки. Ускользали последние теплые дни.       Наступать на ногу было тяжело, но нельзя было остановиться и остаться рядом с ней. У черного входа, который был ближе, Регулус все же остановился, и прежде чем закурить окинул взглядом отдалённый сад. Теперь-то в гуще увядающих перед зимой цветов и зелени никого не разглядеть. Он сел на каменные невысокие серые ступени, один раз боязливо выпрямил больную ногу, ощутил, как тяжело растягиваются сухожилия и мышцы, но как приятно спадает напряжение. Вновь достал сигарету, вновь поджег. Через пять минут мимо прошла Вальбурга — он даже не услышал, как она оказалась рядом. Но мать даже не взглянула на него, сделала вид, будто сама ничего не заметила, и Регулус успел зацепиться глазами только за ускользающий за фасад дома подол ее платья.       На душе было печально. Вязко растекалась детская, наивная грусть. Он кусал сухие губы, думая, что делать дальше. Засвистел ветер, беспокойно зашевелилась природа, налетели сероватые облака. Жар на момент отступил, давая легко вздохнуть и отпустить услышанное. Холод позволил забыть на мгновение о том, что очень сильно ранило и раскалило очаг с ненавистью, куда мать собственноручно подбросила углей. Подбирался осенний запах, от земли поднимался характерный ей влажный холодок.       Вдруг он осознал — он держался целый год. Всего лишь год, маленький, короткий, быстротечный. Но такой насыщенный. Сколько с ним приключилось, однако, он здесь, потрепанный, измученный, истощенный, но живой. Ему было шестнадцать, почти семнадцать, когда он стал пожирателем. Теперь ему восемнадцать. Он так долго протянул, оставшись собой. Все еще собой, невзирая на все ветра и происшествия. Ежедневные терзания кусали его душу, отрывая от нее куски, но только не помещали в крестражи, а уничтожали, разоряя ее, но он все еще здесь. Он все еще не согласен с Лордом, с новым режимом. Не согласен с отцом и матерью.       Регулус понимал, что он ничем не отличался от всех неугодных Блэков, которых, на удивление, он насчитал слишком уж много. Сириус, Альфард, Андромеда, Арктурус, возможно, Ирма… Скольких он еще не знал? Он понимал, что его имя мать давно вписала в этот же «позорный» ряд, но продолжала верить, потому что у нее не было первого, старшего сына рядом.       Не было третьего, который бы отлично прикрыл бракованного по всем параметрам Регулуса.       Надо было уйти. Невзирая на боль, на тяжесть, на разочарование. Регулус ощущал себя глупцом, дураком, пытающимся выбраться из лап системы, в которой все просчитано, которая работала столетиями до его рождения. Это глупо, по-идиотски, так по-детски. Вера лежала под ногами, и с каждым шагом, который казался шагом к спасению, он просто затаптывал ее в землю. Но не было дано понять это сразу. Таковы оказались условия партии, которую он играл со своей судьбой.       Не чувствуя собственного тела, как в забытьи, он поднялся в свою комнату, сел за стол и достал свою записную книжку. Стал просматривать одну за другой, откреплять приклеенные листы, отцеплять скрепки, стирать, написанное карандашом. Холодно, расчетливо, без сожаления. Уничтожению подвергались записи школьных лет, цитаты, выдержки из научных журналов и книг. Записи порядели вдвое. Все вырванное и открепленное сожглось.       На стол выпал очередной листок.       «spécialement pour M. Dommart. Gardez soigneusement et ne montrez à personne.»       «Специально для господина Доммарта. Храните бережно, никому не показывайте».       Его Регулус тоже думал уничтожить. Наверняка, чья-то закладка из книги, подобранная просто так, как и прочий мусор, но перед тем, как разобраться с ним, все таки развернул, чтобы прочитать, что написано на другой стороне. Так, последний взгляд на прощанье.       Многое было перечеркнуто. Где-то чернила растеклись под влиянием времени или от случайных капель воды.       Удушающий напиток (был создан Долтмаром Хоффманом около 1890х)...       …       …мгновенное удушье при употреблении внутрь, запах отгоняет инферналов и палумов, свойства подробнее см. тёмные искусства и алхимия VXIII века, Шонброуд (79 стр. 3 пункт)       внимательно все ингредиенты (на обратной стороне)       лист гезарова куста – эдинбургские леса, лавка броуди (4 галлеона за одну унцию)       противоядие см. Шонброуд 89 стр.       Сердце в очередной раз остановилось. Руки задрожали: от злости, от собственного бессилия, невнимательности, от дурости. В горле пересохло. Ярость, только теперь направленная полностью на себя, затмила все вокруг.       — Идиот! — выпалил Регулус, — Идиота кусок!       Как, как это могло произойти? Да, знать наперед не мог, но мог бы пораскинуть мозгами! Мог бы пролистнуть на досуге эту чертову книжку, которую он хранит бережнее собственной шкуры!       — Идиот! — Регулус со злобой разорвал лист вдвое, потом снова и снова, пока тот не разлетелся по полу мелкими кусочками.       Он с силой уперся локтями в стол, больно ударившись, схватился руками за голову и закрыл глаза. Слишком мусорно было вокруг, слишком мусорно было в голове. Хотелось спать, но не здесь. Здесь все давило, душило. Когда-то только здесь он находил спокойствие. Это место по прежнему единственное, которое он может назвать домом, но насколько же ему не повезло с ним.       Оставив самобичевание на потом, Регулус начал собираться. Быстро уничтожил со стола последние записи, собрал с пола обрывки злосчастной записки, расправился и с ними. Заново перевязал ногу, затянув бинты потуже. Содрал что-то лишнее, снова потекла кровь. На автомате переоделся в форму, потуже зашнуровал сапоги, проверил, чтобы после него в комнате не осталось никаких компроматов. Вынул из ящика крестраж, все так же завернутый в перчатку. Теперь он ее ни за что не наденет, потому отрыл на дне ящика в шкафу запасные. Потом нужно будет найти что-то посерьезнее, в чем можно было бы хранить крестраж, но чтобы его магия не бушевала так свободно. Какой нибудь мешок из плотной ткани или даже драконьей кожи.       Его мутило. Он даже не знал, сможет ли за одну попытку трансгрессировать до Лонгфильда. В карманы он сложил сильное обезболивающее, предварительно съев несколько таблеток, запасной бинт. На мазь посмотрел косо и… почему-то не взял.       Стремительно спустился по лестнице, куда легче, чем пару часов назад. Форма невольно заставляла вытягиваться, держать осанку, идти ровно. Высокий ворот сжимал горло, рукава плотно обтягивали запястья. Плотно сидел пояс. На нем палочка, рядом с ней — подарок Рудольфуса. Его лицо расцветало, когда он довольно замечал, что Регулус его носит. Лишнее недовольство и вопросы будут неприятны, поэтому пусть лишний раз висит, даже по сути бесхозный и бесполезный.       За спиной хлопнула дверь. Погода испортилась. Все равно. В Лонгфильде будет еще хуже.       По прежнему знобило, веки тяжелели, но Регулус точно знал, что теперь на Гриммо он вернется нескоро. Даже если придется околачиваться у Лестрейнджей, потерпит. Где угодно, только не под родительским гнетом, предпочитая сладкую ложь горькой правде.       Он не боялся появляться в Лонгфильде с крестражем Воландеморта. Необычайный опыт. Не каждый таким похвастается. Быстрее, чем Регулус оказался в особняке, крестраж оказался в обсидиановом морозильнике, стоящем под его столом в его импровизированном кабинете. Этот убийственной тяжести морозильный сейф, доступ к которому имеет только Регулус, не пропускает сквозь себя даже запрещенные заклинания. В нем он был уверен.       В Лонгфильде было спокойно. Работа шла своим чередом. Как только крестраж оказался в сейфе, Регулус сел на ближайший стул, облокотился на спинку и закрыл глаза. Свободен, как птица, может лететь на все четыре стороны. Прямо сейчас, даже с температурой и болью в ноге, он способен трансгрессировать, значит и колдовать. Одна метка на руке портила все. Кто знал, какое следующее изменение придет в голову Лорду? Вдруг им окажется отслеживание по метке?       Не дай Мерлин.       Регулус достал свою излишне, непривычно пустую и тонкую книжонку. В ней осталось только самое актуальное, самое важное. Бесчисленное количество записей уничтожены. Да и какой от них толк, если он все равно забывает о них? Он старался не думать об этой ужасной, непредвиденной оплошности с зельем, способным отпугнуть инферналов и прочую темную живность. Даже маленький флакон нескольких распыляющихся зелий хоть как-то поддержал бы их всех, не пришлось бы надеяться на магию, которая нужна была, чтобы извлечь крестраж. Регулус навел палочку на три вложенных листка и записи об уничтожении крестражей, написанных от руки Барти и Пандорой, проявились. Конечно, первое, что он будет делать — прибегнет к алхимии. И для этого понадобятся силы. Придется обойти не одну библиотеку, кучу лавок и провести не одну ночь за раскопками.       И сил на это совершенно не было.       — Не ожидал тебя здесь увидеть, — Рудольфус оказался за спиной, когда Регулус его не ждал, но ожидал, что он может быть. Он спокойно, не подавая виду, закрыл книжку и убрал ее во внутренний карман, — я получил сову от твоей матери, честно, не думал ждать тебя здесь раньше, чем через неделю.       — Ерунда, все нормально, — не оборачиваясь, Регулус со скрипом пододвинулся ближе к столу. Он наклонился к ящику, тут же внезапно потемнело в глазах. Совершенно неприспособлен к работе даже сидя на стуле.       — Тебе же некуда торопиться, у тебя разве какое-то неотложное дело? — Рудольфус не думал уходить.       — Экзамен на звание адепта алхимии, — он вслепую рылся в ящике со своими старыми пергаментами, которые он забросил неделю назад.       Широкая тень накрыла его со спины, он ощутил броский и резкий запах Рудольфуса, подошедшего к нему сзади. Мужчина встал у самого его плеча, окинул взглядом кипу книг и неопрятных, мятых бумаг. После неожиданно схватил Регулуса за подбородок своей жесткой рукой и повернул лицо недо-воспитанника к себе. Регулус недовольно поморщился: любое касание, движение, особенно со стороны вызывало дискомфорт. Из-за возможной температуры тело вовсе отвергало любой контакт, даже одежда ощущалась на себе неприятно.       — Синяки на пол лица, разве это ерунда? — Рудольфус недовольно помотал головой, — Не чуди, сдохнешь, маме с папой будет грустно.       И здесь Регулус в очередной раз вскипел. Он бежал от родительского дома, от упоминаний о них, но даже здесь, на его рабочем месте, куда по хорошему запрещено заходить, над ним умудряются издеваться. Он резко вырвался из руки Рудольфуса, слишком судорожно сложил все листы в ровную стопку, отшвырнул перья, которыми никогда не пользовался, раскрыл перед носом тяжелый фолиант с мелким шрифтом, уткнулся него, и все на глазах Рудольфуса.       — Ты что, с родителями поругался? — с интересом, заискивая, спросил Рудольфус. Он рассмеялся своим лающим хриплым смехом и оперся корпусом о стол справа от Регулуса.       — Нет, — упорно, стараясь поверить в это сам, ответил Регулус. Это лучше, чем молчать.       — Парень, я вижу таких щенков как ты насквозь, — Рудольфусу все было весело, — но это не повод уходить из дома больным как маленькая истеричка и добивать себя работой. Реально подохнешь, что будешь делать?       — Не моя забота, — буркнул Регулус, пытаясь вчитаться.       Но Рудольфус не дал, он захлопнул книгу, оставив свою широкую, заросшую черными жесткими волосами ладонь на ее обложке.       — Рудольфус, что за срань? — выпалил Регулус.       — Эй, гаденыш, язык, — прикрикнул Рудольфус, встречаясь с наглым взглядом Регулуса.       — Тебе чего от меня надо? — спросил Регулус, пытаясь спихнуть его руку. До смешного безрезультатно.       — Я хочу чтобы ты шел домой и лечился, а не заражал тут всех подряд.             — Уходи, пока сам не заразился, и оставь меня в покое, — не было беды, как появилась новая. Регулус отчаянно пытался спихнуть руку Рудольфуса, по прежнему плотно лежавшую на книге.       — Меня даже смерть не берет, поэтому не указывай мне, — с свирепым превосходством сказал Лестрейндж.       Регулус перестал бороться, убрал руки, сложил их на груди и откинулся на спинку стула. По привычке хотел закинуть ногу на ногу, но тут же о себе напомнило ранение, поэтому он остался сидеть ровно. В испытующей тишине каждый ждал, что кто-то проронит слово, но оба пожирателя держались, как две горделивые рыбы в воде.       — Слушай, дети часто ссорятся со своими родителями, это нормально. Просто иди домой, извинись, ляг в постель и отоспись. На твою тощую морду смотреть невозможно, голодные глаза и нос, — с родительской нравоучительностью диктовал Рудольфус.       — Чего? — переспросил Регулус, думая, что ему послышалось.       — Домой иди, — гнал его Рудольфус.       — Сам иди, — Регулус посмотрел на него, — к черту иди, Рудольфус.       Глаза Лестрейнджа округлились, он убрал руку с книги, но переместил к вороту Регулуса, крепко схватив его. Ткань впилась в кожу, но Регулус остался невозмутимым. Свободной рукой он открыл книгу обратно.       — Доделывай и договаривай, что ты хотел, и уходи, — устало попросил Регулус. Ему казалось, что если что-то или кто-то еще захочет с ним связаться, то его разорвет от раздражения. Все тело зудело от мелкой нервозности, проходящей по телу как ток.       — Мне кажется ты забыл, с кем имеешь дело. Здесь я решаю, кому что делать и куда идти, — его смех сошел на нет.       — Твои полномочия не распространяются на лабораторию, здесь я подчиняюсь Крофорду, и сейчас его нет, — процедил Регулус, теряя терпение. Он схватился за руку Рудольфуса, зная, что не сможет оторвать ее, но сможет создать видимость контроля.       — Ты подчиняешься мне, мальчик, — Рудольфус сверипел с каждым словом. Регулус, терявший нить, обхватил толстое запястье Лестрейнджа своими тонкими пальцами и сжал, насколько хватало силы.       — Нет.       — Что значит — нет? — Рудольфус прищурился, сжимая ткань сильнее. Он был опасно близок.       — Это значит нет. Отпусти меня, или я поставлю твой отдел поставок под угрозу, — вспоминая давно забытые сплетни, рассказанные пьяным Эваном, сказал Регулус.       — Что? — попал, — Пять минут и ты упадешь без сил, и ты мне угрожаешь?       — Мне не нужны силы, чтобы сделать это, достаточно бумаги и пера. Одно письмо Люциусу Малфою о том, куда на самом деле делась половина средств после последней транспортировки и перепродажи римских артефактов и к тебе придут. Отпусти меня и уходи, либо я вернусь домой и оттуда отпущу сову в Малфой-мэнор. Можешь меня размазать по полу, но тогда тебе придется разговаривать с моим отцом, и правда о деньгах все равно всплывет, — холодно вещал Регулус, наблюдая, как меняется лицо Рудольфуса. Но он тут же рассмеялся громогласным смехом.       — Где ты услышал этот бред, щенок? — он широко улыбался, оголяя крупные желтые зубы.       — Сплетни витают в воздухе неуловимо, и мне безразлично, какие из них правдивые. Если слух зародился, значит у него есть почва, — на самом деле вопросы о любви Рудольфуса к деньгам не были секретом, оттого Регулус понимал, куда давить.       Он продавил, и Рудольфус его отпустил, слегка оттолкнув.       — Руки ледяные и тощие, как у трупа, — кинул он вместо прощания и скрылся. Вот так быстро.       Упала тишина. С ней попадал ворох мыслей в голове. Регулус открыл книгу перед собой, но тут же закрыл. Вдали что-то настойчиво капало — кто-то не закрыл до конца кран, либо он начал подтекать. Раздражает, но не его забота чинить все это. Или же просто займется потом. Рука нащупала записную книжку, пальцы прошлись по обложке сделанной под кожу. Не было тоски по всему, что он так тщательно собирал. Не хотелось возвращаться к тому, что тянуло в прошлое. Искать надо заново. Идти нужно дальше, даже если хромаешь на одну ногу.

***

      — Уже несколько дней наши авроры находятся около Кельтских развалин, но ничего нет. По-видимому, информация оказалась ложной, — Грюм вынул флягу, со звоном открутил крышку и отпил из нее.       — Значит перестала быть актуальной, так бывает. Регулуса не было неделю, многое могло измениться у них, — подвел Чарльз.       — Значит, ему нужно было прийти и рассказать, что планы поменялись. Я просто так своих подчиненных должен держать в жопе мира?       Барти с Пандорой переглянулись. Регулус действительно запропастился. Он обещал, что при первой же возможности заглянет в Альтаис, но его не было. Друзья молчали, подозревая что-то неладное, но не могли никому рассказать и попросить помощи. Пандора была практически уверена в том, что это связано с раной, полученной от инфернала. Барти надеялся, что это не так, потому что рассказы Пандоры о том, какими могут быть последствия трупного заражения, вызывали у него сильную тошноту и тревогу. Царапина на его собственной спине, как оказалось, тоже была оставлена инферналом. Но на его счастье, это был порез одного пальца, и Барти помнил, как проснулся посреди ночи от режущей боли, в пропитанной кровью футболке. Он еле-еле отклеился от залитого матраса, а потом еле отодрал ткань одежды. В отражении зеркала он краем глаза увидел гной на спине, и чуть не упал в обморок. И хотя Пандора быстро залатала его (так же, как рваную куртку), осмотрела после с ног до головы, а Барти в свою очередь осмотрел ее, от описания последствий по прежнему подкашивались ноги. Поэтому Крауч понимал всю опасность.       И поэтому, чтобы не думать о лишнем, Барти вечерами выходил из Альтаиса и отправлялся в библиотеки. Он стал разбираться в классификациях зелий, ингредиентов, в сложности и степени запретности. Зельеварение и алхимию он изучал как новый язык, привыкая к формулировкам и словам, заучивая термины и отбирая все, что может пригодиться и хоть немного облегчить задачу Регулусу.       Регулус же ночь после ухода из Гриммо провел в лаборатории, заснув на столе, сложив под головой руки. На утро он проснулся с затекшим телом. Ощущал себя, словно в ледяной глыбе. После пробуждения он стал шевелить кистями, пальцами, совершенно не ощущая их, словно это было абсолютно чужое тело. Голова изнутри пухла и тяжелела. Под носом ничего запретного, все в пределах разумного, что и правда могло пригодиться на экзамене в конце осени.       Он умылся, как смог, в лаборантской подсобке, там же перевязал ногу, закрыв дверь на все защелки и заклинания. День медленно проплывал над головой, Регулус ждал вечера.       — Привет, — Регулус, прихрамывая, вышел из подсобки, а около его стола тут как тут стоял Эван, — я принес тебе завтрак, Рудольфус сказал, что ты не очень хорошо себя чувствуешь и вообще просил тебя не трогать, он сказал, что на фоне болезни ты озверел, но, короче, вот, — Эван махнул головой, потряс пакет и поставил его на стол.       — Привет, Эван, спасибо, — Регулус старался не двигаться, но рассеянность Розье сама не позволяла замечать никаких необычностей.       — Как закончишь, заходи ко мне что ли, — Эван неловко поплелся к выходу, заведя руки за спину, — прогуляемся. Скука смертная.       — Иди ягоды разбери, если заняться нечем, — предложил Регулус.       — Не, — Эван махнул рукой, — у меня встреча.       Регулус заинтересованно вскинул бровь. Эван давно не показывался перед ним таким мнительным и скрытным. Сегодня он даже не набросился ему на шею и не повис.       — Это с кем? — спросил Регулус.       — Да, так. Все, я пошел, bon appétit, — Розье махнул рукой, улыбнулся и мгновенно слился, оставив недоумевающего Регулуса одного.       Наконец-то он смог поесть. Медленно и нерешительно, стараясь прислушиваться к себе, но было трудно совладать с сильным голодом, который внезапно одолел его с новой силой этим утром. Не теряя времени, Регулус параллельно читал, коротая время, но стоило завтраку закончиться, он вновь уронил голову на руки и заснул. Проснулся только к вечеру. Сил было больше, можно было существовать и даже как-то жить, почти как раньше. Регулус убрался, собрал весь мусор, вынул из морозилки ледяной крестраж и поместил его в мешок из плотной драконьей кожи, что было гораздо лучше, чем ненадежная перчатка.       Все еще неуверенно, но гораздо более резво он преодолевал все расстояния и даже легкая рассеянность не дала ему промахнуться с пунктом назначения трансгрессии. Правда, вышло чуть дальше обычного, и пока он шагал до Альтаиса, левую ногу снова принялось сводить и жарить новой болью. Он очень надеялся, что Пандора с Барти будут на месте. Больше ему пока никто не был нужен. Только те двое.       Большой удачей была заколдованная дверная ручка, которая теперь пропускала его, как к себе домой, узнавая по прикосновению. Очень тонкая, изящная магия, которая требовала много времени и шлифовки, чтобы никакой чужак не мог пройти. Когда дверь поддалась, за спиной полил крупный дождь. Как успел. Практически на цыпочках, как можно тише Регулус прошмыгнул к лестнице, преодолел ее и, оглядываясь по сторонам как вор, прошел к комнате Пандоры, поскольку она просто была ближе к пролету, чем комната Барти.       Нервы щемило от напряжения, нога горела. Он негромко стукнул пару раз, приоткрыл дверь и заглянул в щель. От стука и скрипа Пандора, сидевшая на краю кровати, подпрыгнула на месте. Регулус был готов поклясться, что увидел, как на ее голове волосы встали дыбом. Она вскочила, вырывая дверь из руки Регулуса, затащила в комнату. Дверь громко хлопнула, оглушая, а Пандора прицепилась к нему всем телом, вцепившись дрожащими руками в спину.       — Где ты пропадал! — надрываясь, спросила она, — Мы чуть с ума не сошли!       — Ты нормально? — спросил Барти неуверенно, стоя за Пандорой.       — Нормально, — промямлил Регулус, обнимая Пандору.       — Какой нормально? Разве так выглядят нормальные люди? Тебя же всего шатает, — она отстранилась.       — Нет, меня не шатает, все в порядке, — Регулус отстранялся и отстранялся, — и не кричи, никто не знает, что я здесь.       — Что с ногой? — спросила она, замечая, что Регулус не опирается на нее в полной мере.       — Ничего, отстань.       — Так, отойди-ка, — в дело вмешался Барти, и как только Регулус заметил эту долговязую фигуру, надвигающуюся на него, сразу ощутил паническую уязвимость.       — Барти, нет, — Регулус шагнул назад, выставляя вперед руку, другой ощупывая пространство сзади, что не помогло ему не вмазаться спиной в комод, — я здесь вообще не за этим!       — Барти — да! — ухмыляясь, Барти чуть ли не напрыгнул на него, заламывая ему руки и хватая мертвой хваткой, зная, что если у Регулуса что-то болит, то он не будет резво отбиваться, а отбиться он мог только ногами. Одной ногой, что было крайне неудобно.       Барти потащил его к кровати, постоянно задевая своими руками его тело, вызывая щекотку и смех. Крауч сам начинал хихикать каждый раз, когда Регулус изворачивался и выпускал смешки. Все выглядело так, будто никакой вопрос о здоровье не стоял. Было весело, пока Регулус случайно не оперся на левую ногу. Сразу же задрожав от болезненного импульса, который выстрелил по всей кости, Регулус замолчал, смех сошел на нет, и Барти замер, уже стоя у кровати.       — Опа, как ты вообще сюда дошел? — Барти усадил Регулуса рядом с собой, созерцая, как Пандора доставала все необходимое. — Сиди и не дергайся, Пандора почти квалифицированный колдомедик, ей нужна практика, в конце-концов.       — Всегда мечтал побывать подопытной крысой, — кисло сказал Регулус, вновь начиная мутно соображать.       — Мне она быстро все залечила, — сказал Барти, закидывая ему руку на плечо.       — Тебе?! — Регулуса словно ошпарило кипятком. Нет, какого черта?       — У меня на спине была царапина, просто огромная, прям по диагонали. Я думал, может задел камень, пока куда-то падал. На куртке охренеть какая дыра была. А потом она загноилась и жесть какая вонь стояла, я думал, что откинусь, — поведал Барти, заставляя Регулуса бледнеть и перебирать все ругательства в голове, — не куртка, рана.       — У тебя гноя нет, — констатировала Пандора, не вслушиваясь в их разговор.       — Конечно нет, я все вымыл, — сказал Регулус, словно его обидели.       — Сам?       — Конечно сам, в ту же ночь. Я же тебе говорил, все нормально, надо просто подождать, пока само заживет.       — Оно само не заживет. Ляг по человечески, мне неудобно, тут темно, — Пандора отошла, и Барти, как нянька, сам закинул Регулусу ноги, подпер ему под спину подушку и улегся рядом, снова закидывая руку ему на плечо.       Рядом с Барти было тепло и уютно. Даже хорошо. Тревога отходила на второй план. Пандора суетилась, шикнув на Барти, чтобы тот ей не мешал, и Барти стал что-то говорить. Много и долго о какой-то ерунде, целую вечность. Про журналы, про новую мисс Великобритании, про музыку, про завтрак. Регулус млел под его разговоры, как под колыбельные, роняя голову.       — Крестраж у тебя? — вдруг спросил он.              — Да.       — Отдай. Он, должно быть, изматывает, — Барти протянул руку и Регулус, почему-то совсем не сомневаясь, достал из кармана кожаный мешок и положил его в ладонь Барти, а оттуда он переместил его в свой карман на молнии.       И Барти оказался прав. Как только крестраж оказался у него, от Регулуса отпали последние тревожные мысли. Он плохо вслушивался в то, что Барти ему вещал. Не потому что не хотел, а потому что засыпал под его боком. Даже несмотря на дискомфорт в ноге, на неприятный лязг ножниц, режущих бинты и броский ядреный запах растворов, он засыпал под голос Барти, как под колыбельную. Не заметив, он провалился в глубокий, пустой сон, лишенный сновидений. Впервые за долгое время он не вздрагивал от малейшего шороха и прикосновений чужих шастающих по коже рук. Ему было хорошо от того, что рука Барти обнимает его за плечи, хорошо от того, что как в старые школьные времена он засыпал около него в выручай-комнате, спал часами, пока Барти мог бодрствовать, что-то читать или просто смотреть в потолок. И он никогда не шевелился, чтобы случайно не разбудить.       И никто даже подумать не мог, насколько тот страшный день сплотит их вновь, насколько близки они окажутся. Насколько сильно Регулус вновь почувствует тепло и спокойствие, которое, как оказалось, было с ним столько лет, а он не мог его ощутить. Только побывав во всех крайностях, он ощутил, насколько дорого и ценно то, что он имеет. Насколько страшно оказалось бы потерять их обоих тогда, как казалось, навсегда отрекшись от прошлой жизни. Что было бы, если бы Пандора с Барти отпустили его, смирились и не попали в Альтаис?       Регулус думал, что наверняка бы погиб в пещере, если не раньше. Стал бы одним из инферналов.       Как хорошо, что этого не произошло.       Все разговоры с матерью сразу потеряли значение. Регулус понимал, насколько сильно она может быть права, но не хотел ей верить, и не верил. Первый крестраж был у них, и уничтожить его будет легче, чем добыть. Так хотелось думать.       Хотелось думать, что последующие крестражи не будут спрятаны с той изощренностью, как этот. Но Регулус боялся, что медальон окажется самым простым в поиске.       Но сейчас даже крестражи потеряли свою значимость. По окнам колотил дождь. Пандора разбудила Регулуса, дала что-то выпить, и он сразу же задремал обратно. Она же в устроилась рядом с таким же заснувшим Барти, но сама не спала, была начеку, серьезна и сконцентрирована в своих мыслях. Она взяла кожаный мешок, вынула из него крестраж, позволив ему вертеться на тонкой цепочке, рассматривала со всех сторон. Она ощутила неприятное покалывание, похожее на то, что застало ее врасплох у пещеры. Замочек не поддавался ее рукам, не давался открыться, и она бросила попытки. Ей стало неуютно, неприятно, поэтому она приняла решение все убрать назад, аккуратно сложить, спрятать в тумбочке у своей кровати. Пандора приспустилась с подушек, легла поближе к Барти, приобняв его тело рукой и уложив голову на плече, но сон к ней не шел. Как часовой она сторожила сон своих друзей. На ее хрупкую, чувствительную душу давил тяжелый воздух, напитанный проблемами и тем бесчисленным количеством задач, которые стояли перед ними, но она была счастлива, что на какое-то время они оказались рядом, втроем, так близко, как в старые, бесповоротно потерянные времена.       Она оставила все — семью, дом в пригороде Оксфорда, свою малую родину и месяцами жила будто на чужбине, в большом, опасном городе. Очаг тьмы, дом Воландеморта находился далеко, но весь Лондон был на его горячих углях. Пандора ощущала их каждый день, остужала ожоги в ледяном вечернем душе и мазала синяки от падений лечебной мазью. Они не успевали заживать, как на тонкой коже появлялись новые. Падать было не обязательно, иногда Пандоре казалось, что ее собственные прикосновения оставляют на своем же теле отметины, иначе как объяснить, что после сна на своих ногах она насчитывает по пять новых синяков каждое утро? Каждый оставлял что-то за собой. Каждый рисковал, но знал, для чего. Пандора не спала еще несколько часов. Ее взгляд отрывался от потолка, она приподнималась, чтобы сменить позу и улечься удобнее, пока Барти с Регулусом спали, прижавшись друг к другу, не двигаясь. Оба проснутся с затекшими телами, будут обвинять друг друга, что кто-то кому-то отдавил руку, ногу или шею. Легкая улыбка появлялась на губах Пандоры, пока в своей памяти она перебирала воспоминания, как тонкими пальцами перебирают колдографии в старой коробке.