Atonement / Искупление: Последние из Блэков

      Воландеморт зол. Это ощущается всем телом, которое под тяжелым весом сводит от жжения метки на руке. Она горит настолько сильно, что кажется, будто в любой момент в нос вальнет запах поджаренного мяса. От этого клейма всегда жутко, а ненависть к нему переходит рамки дозволенного.       Про ногу он забывает часто, перебинтовывая только раз в день. Будь рядом Пандора он бы получал по затылку за халатность, но голова была забита вещами поважнее.       Он и думать забыл о Гриммо, основательно и надолго. Память о родителях вытеснена в дальний пыльный угол, в котором непроглядная тьма из всего самого неприятного. Сгусток переплетенных гадких событий. У Регулуса была одна цель, и с ней Блэки связаны не были.       Крестраж часто был на передержке у Барти или Пандоры. Его пагубное влияние на состояние было неоспоримым: ухудшалась концентрация внимания, голову охватывала рассеянность, и способность чувствовать собственные и чужие эмоции черствела. Положить крестраж в мешок из драконьей кожи было здравым, очень умным решением, но даже под воздействием дополнительных чар гнилостные способности темной души умудрялись просачиваться в тела новых владельцев.       Сегодня крестраж хранил Барти в заколдованном ящике под кроватью в Альтаисе. Бредовейшая идея: Грюм, находясь этажом ниже, даже не догадывался, что излучавший темную магию крестраж находится в комнате Крауча. Регулусу тоже мало чем угождала идея хранения такой вещицы в штабе Альтаиса, но у него самого не было более безопасного и стабильного пристанища, а носить крестраж с собой на постоянной основе было попросту опасно.       И сегодня повезло, что он был в руках Барти. Потому что Воландеморт был зол, и Регулусу рядом с ним находиться лучше без его частички души в кармане.       Они стояли в четком кругу, большинство — понурив головы. Кто-то прятал лица в капюшонах, кто-то даже под маской. Регулус, подрагивающий от колкого лонгфильдского холода, наоборот, тянул оголенную шею, пытаясь украдкой разглядеть настроения пожирателей, услышать о чем шепчутся на другом конце круга, не смея закрываться в своей башке сейчас. Это опасно, в нее могут в любой момент вторгнуться.       Эван скучал, вертелся на каблуках, тер друг о друга ладони, просясь подержать Регулуса за руки, чтобы согреться. Только вот беда: у обоих вместо рук по паре льдинок.       — Почему метка жжет, но не греет? — жалуясь, спросил Эван.       Регулус пожал плечами. По телу бегали ледяные мурашки, жестко контрастируя с жжением.       Эван вздохнул, выпуская изо рта молочно-белое облако пара. Задумчиво проводил его взглядом, посмотрел, как оно рассеивается. Нетерпеливые пальцы отстукивали по штанине ровный маршеобразный ритм, но в какой-то момент перестали: он подцепил указательным пальцем мизинец Регулуса, так и оставшись. Поодаль стоял Северус. Его сгорбленные плечи и втянутый к груди подбородок красноречиво говорили о слепой преданности. Крючковатый белый нос был как птичий клюв: интересный по своей форме, но совершенно уродски обрамленный свисающими со лба черными патлами волос. Северус выглядел как загнанная в клетку птица.       Внезапно метка на руке, на мгновение успокоившись, вспыхнула новым пламенем. Жар побежал по венам, опаляя кровь. Справа тяжело выдохнул Эван, задавливая в себе стон.       По кругу пролетел напряженный шорох: все приготовились. Ноги у каждого подогнулись в коленах, головы склонились. На округу свалилась тьма, а после с первым тусклым светом в центре круга стала образовываться черная фигура. Впервые Воландеморт не зашел через дверь. Лорд словно материализовался из воздуха, но это не было похоже на трансгрессию. Он изменил пространство вокруг себя, его законы, и выплыл из воздуха, как дементор. Холод стал пронзительней, тишина — гробовой.       Его безжалостный, багровый змеиный взгляд проскользнул по кругу. Регулус ощутил, как что-то давит ему на шею, вдавливает позвоночник, заставляя против воли слегка, но приопустить голову. Сопротивление ощущалось в костях, и Регулус молча поддавался, чтобы снизить давление и не вызывать лишних подозрений. Он может пытаться лезть на рожон дома, но не в Лонгфильде, где ходишь со своей смертью под руку.       — Я чувствую безмерное… разочарование, — расставляя слова, сказал Лорд. В голосе, как змея, скользило шипение.       Он сделал в свободном круге шаг вперед: под ногами оставались поледененные следы.       — Кто-то думает, что преданность включается и выключается, как «люмос-нокс», — он щелкнул острым языком, — У меня большой запас терпения, но даже он рано или поздно заканчивается.       Его рука хлыстом взметнулась вверх, разрезая волшебной палочкой воздух. Эван рядом вздрогнул, схватив Регулуса за запястье в немом ужасе. Но удар пришелся не по ним.       Раздался сдавленный вскрик на противоположной стороне. Завывающий голос эхом отскакивал от высоких стен между колонн. Животный вопль заставлял все нутро тошнотворно выворачиваться. Один из пожирателей, таящийся под маской и в капюшоне, упал на землю под воздействием «круциатуса».       — На его месте может оказаться любой. Этот урок не должен пройти даром, — его голос словно ползал по залу, обходя каждого присутствующего.       Его взгляд, цепкий и пронзительный, вновь изучающе заскользил по лицам, заставляя снять маски с тех, на ком они были, и стянуть капюшоны. Он задержался на Беллатрисе, на Кристиане Нотте, после — на Регулусе. Надолго, вонзаясь раскаленным железом. Кровь Регулуса застыла в венах. Организм перестал жить: лишь легкие размеренно пускали в себя воздух, позволяли дышать. Даже сердцебиение ушло на задний план, стало неуловимым.       Он знает , пронеслось у Регулуса в голове, когда взгляд Лорда отошел от него на достаточное расстояние.       Конечно, этот параноик знает. Чувствует. Догадывается. Если не понимает до конца, то наверняка ощущает пустоту там, где оставил пульсирующую жизнью душу. Но найти ее он не смеет: попросту не сможет. Наверняка он проверил местонахождение каждого крестража, но медальон-фальшивка спрятан под той же бодяжной помесью, которую нельзя растворить магией.       Конечно, Лорд не дурак.       Возвращается к Регулусу, вновь пришпаривает взглядом:       — У тебя есть противоядие к нашему зелью?       Нашему. Вот как.       — У меня есть его выверенная формула, — в горле сухость, в голове паника.       — Сделай и отдай мне. Пусть оно у меня будет.       Знает. Хочет проверить.       — Будет готово через неделю, — сухо подает Регулус, топит нарастающий ужас. Он ожидал этого, он знал, что Лорду это понадобится. Он знает, что Лорд проверял зелье на прочность и опоил им Кричера, когда прятал крестраж.       Ответ ему не понравился: ему нужно здесь и сейчас. Но из личного запаса Регулус ему его не отдаст.       — Как только будет готово, неси мне, — не смотря в его сторону сказал Лорд.       — Будет сделано.       В ушах стояли всхлипы. Рваные, вымученные. Голос совсем молодой. По нему и не понять, мужчина или женщина. Ясно, что скорее всего мужчина: Алекто Кэрроу и Беллатрису Лестрейндж, двух единственных женщин-пожирательниц, Регулус узнает со спины, будь они перемотаны всеми мантиями мира. Но для Лорда пол не имел значения, не было места этике. Перед ним человек представлялся бесполым, а после жизни в заточении по его правилам, мог вовсе потерять отличительные черты, становился таким же, как все.       Как заключенные, обреченные на грязную работу. Они все короткостриженные и одинаково худы. Под воздействием заплесневелых стен они сохли, уменьшаясь в размерах, скукоживались. Под влиянием волеподавляющих заклинаний их взгляды одинаково пустели. Одинаковая одежда. Одинаковая пища. В стаканы с водой добавлялся одинаковый безвкусный раствор-транквилизатор, который Регулус с командой косвенно тестировал на экспериментальной группе. Косвенно, потому что он не присутствовал лично, занимался только теорией.       Это тоже лежит в сгустке лишних, мерзких воспоминаний. Регулус не думает.       В голову врезалась Доркас. Ее исхудалый портрет. Как не вовремя. Щелчок ножа, смех «коллег», истязательства, после которых Эвана рвало.       Как она сейчас? Если бы ей стало хуже, ему, наверное, сказали бы. Но Регулус почему-то даже не чувствует, что имеет право интересоваться её судьбой. Он все еще винил себя в случившемся, все еще не мог забыть день, когда застрял с ней один на один, подвергнув ее опасности и утащив с собой Джеймса.       К Джеймсу была своя неприязнь, с ней Регулус не боролся.       В голове только Доркас.       Он помог ей сбежать ценой жизни Аргуса Нотта. Аргуса Нотта, сознание которого Регулус своей магией похерил так, что мужчина почти потерял возможность функционировать как раньше, забыв своего сына, жену и себя.       Взгляд метнулся к Кристиану Нотту. Бледный профиль, как полумесяц, был наклонен к земле, но из под бровей гордый взгляд буравил подол черной мантии в центре. Он предан. Теперь — еще больше.       А Регулуса с каждой секундой все сильнее одолевали мысли, которых не должно быть, когда в двух метрах от него проплывает сама смерть.       И останавливается.       Регулус счищает все ошметки памяти, вытесняя весь компромат. Чувствует, как закрадываются щупальца под шиворот, под волосы, сквозь череп проникая внутрь. Он знает, что каждый в кругу это ощутит. Потому расслабляется, впуская. Вспоминает партию болеутоляющих зелий. Партию таблетированных транквилизаторов. Подслушанный случайно разговор Рабастана и Эйвори: несанкционированное присвоение магических артефактов, чтобы высосать из нее остатки древней магии себе. Ничего, пусть Лорд знает. Плавной нитью летит мысль задевает и Рудольфуса, случайно — недавний разговор. Нет, о нем думать не надо.       Перед Лордом не должно стоять излишне чувствительного, нервного Регулуса с больной ногой. Регулус перед Лордом циник, грубый и холодный фасад дома, в котором все под манер Лонгфильду заросло морозной паутиной и шипами.       Щупальца отпускают, соскользая мокрым следом с шеи. Цепляются за Эвана, а Эван — за Регулуса.       — Мой мальчик, — шепчет Лорд, подходит к Эвану, — ты боишься?       Эван храбрится: по его лицу и не скажешь, что он чего-то боится, но хваткая и цепкая рука, впивающаяся ногтями в запястье Регулуса говорит об ином. Он не слаб, но боится. Потому что ему, так же, как и Регулусу, здесь не нравится. Ему холодно и одиноко, его не принимают, он не принимает.       — Нет, мой Лорд, — тихо отвечает Эван. Его слова произнесены поразительно четко, и как чеканные монетки отскакивают эхом от высоких стен.       — Тебя нагружают неверной работой, — говорит Лорд, наклоняя голову. По-отечески слова проникают в самую голову Эвана, тот ослабляет руку, понимая, что стоит перед ним все равно что голый на его ладони. Тот может сдуть его с нее по одному только желанию, — Твои таланты растрачиваются впустую на мелкие поручения, я этим недоволен.       Эван отпустил руку Регулуса, но кожа была совсем близка к чужой. Мурашки, бегущие по ней, Регулус ощущал. Ощущал, как встают дыбом от холода и страха волоски на его теле. Почему-то хотелось взять Эвана за руку, крепче, и увести его вон. Странное рвение, которое Регулус душит, убивая на месте.       — Я вижу в тебе огонь, — змеиный шепот Лорда ласкал уши. Его тонкие мертвенные пальцы коснулись груди Эвана чуть выше солнечного сплетения, — Я чувствую нерастраченные силы, которые необходимо выпускать.       Регулус не смотрел на Эвана, но чувствовал его. Нельзя было довернуть головы в его сторону, нельзя краем глаза заглянуть в лицо, но тревога билась из-под земли, естество протестовало. А Эван замер. Его сердце перестало биться под прикосновениями смертоносных пальцев Воландеморта:       — Этот огонь в тебе тушили, но здесь… Тебе здесь холодно, но кто я такой, чтобы заставлять своих последователей умирать? Я хочу, чтобы ты горел, — он надавил рукой на Эвана, и тот принял все усилия, чтобы не покачнуться под их давлением. Устоял, как оловянный солдатик, вбитый в землю.       Нет, не надо тащить туда Эвана. Плавающий на поверхности Розье был так похож на Регулуса своей нелюбовью к службе, но Лорд умел надавливать на нужные точки, искать расщелины, куда стоило воткнуть свой клин.       — Я лично прослежу, чтобы тебе доставались миссии, способные раскрыть тебя, — рука Воландеморта соскользнула по темной ткани, давая Эвану вздохнуть, — твое имя должно быть вписано в историю.       Багровый взгляд скользнул по Регулусу, раздумывая, стоит ли в очередной раз поднять покров и заглянуть в содержимое под ним, но передумал. Регулус выдохнет, когда покинет территорию Лонгфильда, а пока с задержанным дыханием он глянул на Эвана. На мелкий, едва заметный румянец на белых щеках, но лихорадочный блеск в глазах.       Теряет. Теряет Эвана.       А был ли он когда-то у него? Регулусу казалось, что да. Мимолетная иллюзия всего хорошего. Эвану не нравилось, он не любил, но возможность выслужиться, вписать свое имя в историю, перестать быть тенью… Кто бы от такого отказался, стоя у подола правителя, величайшего мага столетия.       Не важно. Эван не был зеницей, которую стоило хранить. Эван был одним из многих. Просто очень цепким, липким, отвлекающим. Как ребенок, требовавший за собой ухода и опеки. Оставить его означало бросить на произвол судьбы. Но если Лорд займется его карьерной лестницей — сдался ему этот пробирочный Регулус.       Пожирателя, валявшегося ничком, выволокли братья Кэмпбэллы. Круг порядел, метка перестала жечь. Свет спустился с потолка, как благословение, когда Лорд словно по щелчку исчез из поля зрения.       — Слышал? — дернул его за рукав Эван, — Сам проследит. Ну и жуть!       Но от страха не осталось и следа. Горящие глаза бегали по Регулусу, руки цеплялись. Все стало раздражать. Почему, почему Эван так легко поддавался всему, как колос в чистом поле? Куда подует ветер, туда он и наклонится.       — Да, здорово, поздравляю, — сказал Регулус глухо, безэмоционально, разворачиваясь на больной ноге к выходу.       Эван смутился, будто услышал фальшивую ноту там, где всегда все было чисто. Но он быстро вернулся к себе и своим мыслям. Регулуса он знает давно, изучил, как непростой школьный предмет, и распознаёт темы, задаваемые тоном.       — Так… волнительно, может наконец-то я найду, чем себя занять, — он улыбнулся, выискивая ответ. Регулус натужно улыбнулся, но на душе у него все скулило и тянуло.       Эван продолжал строить планы, говорить и размышлять, но Регулус уже не слышал. Он шел к выходу. Нога разболелась от неподвижного стояния, боль отдавала в самые виски. Но пусть под тугой повязкой болит, скулит и стонет. Это одно настоящее ощущение в мире, которое включается и выключается, как люмос-нокс, и крайне определенно. Не метафорическая преданность с разными ее сопровождающими. Не надуманные обещания и чувства, которые раскалываются от одного прикосновения Темного Лорда.       Больно наступать, но хромоту нельзя показать. Он вышел на промозглый воздух, ледяной ветер обжег его лицо, но не принес облегчения и не унес за собой затхлый запах поджаренной плоти, хотя и метка больше не болела. Крестраж был далеко, но облегчения не было. Лорд что-то чувствовал, но не мог понять, что. Это была пустота. Регулус ощущает ее у себя: если бы Лорд коснулся его груди, то его пальцы провалились бы в зияющую дыру. Туда можно безболезненно вставить клинок, и влить литр растворов и эликсиров для верной службы, как в пробирку. Он сам ощущал себя, словно был из пробирки: неудавшийся эксперимент провалившегося алхимика. Брак, негодность, патология.

***

      Их следующая встреча снова в Альтаисе, только на этот раз Регулус с Барти остаются наедине, без Пандоры. Ее добровольное дежурство в лазарете при благотворительном фонде борьбы с неправомерным использованием боевых заклинаний встало костью в горле для их весьма плодотворных встреч, но по существу ничто не может помешать им вскрывать тайны темного порядка вдвоем.       Глаза Регулуса полезли на лоб, когда Барти из-под кровати достал звенящую флягу, переливающуюся блеклым серебром. В уголках краска потрескалась, что выдавало ее старость.       — Под Грюма косишь? — Регулус вскинул бровь. Он полулежал на кровати Барти, упираясь локтем в матрас.       — Мозг вскипает, не могу, — потряс головой Барти, отвинтил крышку и отпил, морщась: — Хочешь?       — Алкоголь не решение проблем. И не пособник в поиске ответов.       — Как будто ты умеешь решать свои проблемы иначе, чем забвением. А ответы и так не найти сегодня.       И Регулус заткнулся. Барти протягивает ему флягу и Регулус без колебаний берет ее, нюхает и ощущает, как нос щиплет от резкой пряности и анисовой сладости. Но запах не отталкивает, как сперва ожидает Регулус.       — Серьезно? Абсент? — усмехается он, но все же делает глоток. Прекрасно понял, почему перекосило Барти, потому что его лицо искажает так же. Слишком резко.       Регулус голоден, от того боится, что даже малое количество алкоголя, особенно — абсента, убьет его голову и заставит распластаться по кровати Барти в полудреме. Они продолжали искать способы уничтожения крестража, сойдясь на том, что первым стоит пробовать, несомненно, способ, связанный с алхимией.       Регулус не боялся пьянеть, потому что завтра у него по планам выходной. Да, он попрется в этот сраный Лонгфильд еще до того, как солнце начнет подниматься из-за горизонта, начнет делать противоядие, но трогать его никто не будет.       Барти же, у которого работы завтра сверх нормы из-за того, что Сольвейг внезапно отчалила на малую родину и вернется через неопределенный срок со своим дядей, (заместителем отца, как она цинично бросила, по рассказу Барти), но это не мешает ему вновь и вновь отпить жгучий абсент. И он вновь протягивает Регулусу, а тот — вновь берет и делает небольшой глоток.       На языке рассыпается горькая сладость. Во рту будто охапка травяного букета. Теплый спирт согревает, но не жжет горло. Постепенно оба привыкают и становятся все более рассеянными, спокойными и сонными. Каждый переворот страницы становится более ленивым, каждая заметка записывается небрежней другой, и энтузиазм сходит на нет.       — Я уже спрашивал сотню раз, но спрошу еще, — сказал Барти, и Регулус ожидает вопроса по теме их насущной проблемы. Ничего иного.       — Давай.       Ожидания трескаются.       — Ты когда-нибудь вообще даешь выход чувствам? Или только топишь, — он потряс флягой, внутри плескался алкоголь. — Ты ведь чувствуешь все.       Этот вопрос выбивает из Регулуса равновесие, оставляя висеть на тончайшем волоске трезвости. Еще немного и он оборвется, скинув его в гущу опьянения. Все таки это не легкое пиво, не вино. В эту тугую и долгую минуту новый глоток абсента, который так кстати оказался в его руках и позволил оправданно оттянуть ответ, оказывается лишним. Веки мгновенно и осязаемо тяжелеют, становится жарко и хочется спать. Регулус пьян.       — Какой выход? — он уточняет, хотя знает, чего ждет Барти. Его взгляд тоже плывет, покрасневшие белки глаз с заметными покрасневшими капиллярами бессонницы устремлены на него и прожигают насквозь.       — Я никогда не видел, чтобы ты выходил из себя, плакал, да просто пускал слезу. От боли. От обиды. От усталости. Я рыдал у тебя на плече, ты на моем — нет. Даже если да, то делал это намеренно незаметно. Дай мне совет, — просит Барти. Он наклоняет голову и прикладывается ей к холодной фляге.       Регулус не знал, что ответить. Но вдруг он чувствует прилив расслабления, легкая улыбка растягивается на его губах. Приятно пьянеть, по настоящему, чтобы не страдать во время и после, он учился у Эвана. Тот дал ему мотивационный толчок не замирать во времени, когда пьянеет, а действовать. Думать, но не о себе. Ворошить внутренности собеседника, но не свои. Эван говорил, что именно под алкоголем вскрываются все потаенные мысли, которые даже под пытками и путем легилименции не получить. Если уметь работать с опьяняющим скальпелем, любую пьянку можно обернуть в разговор с приятным исходом.       Даже сквозь пьяный рассудок Регулус понял, что Барти в курсе всех тонкостей. Понял, что абсент под кроватью не просто так, и даже если Барти отпивает порой оттуда в одиночестве, как Грюм, сейчас он достал флягу намеренно, чтобы споить и Регулуса.       Удачно, Крауч. Ублюдок.       — Никак, — отвечает Регулус, не ведет ни одним мускулом.       — Да я не верю в это, — у Барти заплетается язык, но он очень серьезен. Если бы не его речь, ни за что нельзя было бы понять, что Барти пьян, — когда тебе распороло до кости ногу, что ты сделал?       — Пошел домой и перевязал, — фыркнул Регулус.       — А что делал с болью?       — Ты перегрелся? Выпил обезбол и лег спать, — Регулус закипал, но внутри не ощущал сил на демонстрацию своего раздражения.       Он прекрасно знал, чего Барти ждет. Духовно-моральной поддержки, совета, как не свихнуться, когда смерть ежедневно опаляет своим дыханием затылок.       Регулусу от себя гадко, вот и все его лекарство от меланхолии. Ненависть. Ее удобно топить в работе. Что он может преподнести старому другу?       Я конченный мудак, которому было приятно смотреть на перекошенное испугом лицо матери, нашедшей своего младшего сына в ванной при смерти. Мне было приятно, что она потеряла первого сына по своей глупости и находится на грани потери второго. Я неблагодарный сын, потому что через пару месяцев стану адептом экспериментальной алхимии, благодаря вкладу и влиянию своих родителей, но я терпеть не могу дом, в котором вырос и жил столько лет.       Регулус хочет закурить. Он тянется в карман брюк, вынимая портсигар, берет сигарету и протягивает вторую Барти. Заискивающе предлагает: как же сегодня в голову ударил блядский абсент. Зачем он только вытащил его? Эта кривая улыбка не сходит с лица Регулуса, словно его хватил инсульт. Может впервые за столько лет его лучший друг разделит травящее удовольствие?       Но от сигареты Барти целомудренно отказывается, и Регулус шатко поднимается на ноги, открывает окно нараспашку и закуривает. Барти с флягой на кровати как курица с оставшимся последним яйцом на гнезде: растерянный, уставший и грустный.       Наглая ухмылка сходит с лица, на место возвращается тоска. Привычный способ пьянеть. Барти — не Эван. Барти не будет заигрывать, не поведет в паб, не предложит поставить в подпольном казино баснословную сумму денег. Барти не будет пить просто так. Хотя и Эван, если бы у него все было в жизни в порядке, наверное, не пил бы и не употреблял синтетических веществ.       И потому Регулус грустнеет, ощущая то самое тягучее, как смола, чувство ненависти и вины.       — Я не умею сбрасывать стресс и негативные эмоции. Я даже не понимаю, что ты имеешь в виду под этим, — честно говорит он, не смотря на Барти. Тот созерцает точеный бледный профиль, смотрящий в окно, — я предпочитаю забывать все, что происходило, и двигаться дальше. В моей семье вообще не принято выражать эмоции, что говорить о том, чтобы с ними справляться. Если их нет, значит и справляться с ними нет нужды.       Комната будто сама тускнеет от тона, который Регулус задает их беседе. Но это даже не его вина — он избегает подобных разговоров всегда и со всеми и сейчас бы послал Барти нахер с такими вопросами, если бы не абсент, который оголил нервы.       — Расскажи о своей семье, — внезапно говорит Барти.       Регулус молчит, только стряхивает сигарету в окно и докуривает в тишине, будто не слышал вопроса. Но, возвращаясь к кровати, видит, что Барти просто ждет. Ждет, когда Регулус вынет из рукава карту, наконец покажет ее масть. Непременно это будет козырный туз, Барти падет, проиграв.       — Зачем это? — Регулус вспоминает последний разговор с матерью. Разговор, вязнувший в голове. Липучий и мерзкий. Уже затуманенный. Как он и говорил — предпочитает забывать.       — Ты все забываешь. Не боишься, что оно копится на задворках, чтобы однажды вспомниться?       — Даже если так, какой смысл? Если я на старости лет забуду свою семью, посчитаешь долгом мне напомнить о ней? Чтобы вспомнилось? Спасибо за эту честь, но я бы предпочел забыть о ней навсегда. Особенно о родителях, Сириуса я могу потерпеть.       Барти хмыкает. Регулус тоже улыбается, вальяжно откидываясь на кровать и вытягивая ноги. Приятно. Чем они вообще занимались до этого? Да разве важно.       — Хочешь знать о моей семье, — Регулус вновь посерьезнел. Веселость с апатией мешались в нем как реагенты. Каждый раз — новая реакция, новые краски, все по новой.       — Я видел шрамы на твоих ногах, точно не производственные. Ты не варишь ничего ногами, — и Регулус смеется. Собственный смех теплит грудь, как хороший алкоголь. Из-под расслабленной груди он вырывается легко и непринужденно. Он даже забыл как приятно смеяться, когда ты лежишь, не обремененный тяжестью и зажатостью собственных мышц.       — Отец оставил их, — Регулус решается и впервые за их долгую дружбу признается, — было больше, но некоторые оказалось свести легче. Те, которые все же остались, наносились с его фирменным изощрением. Еще есть на спине — такой продолговатый. На руке — это его временное проклятье, чтобы я не трещал с Сириусом. Можно было бы заживить после, не будь я треплом. Теперь наверное навсегда останется. Но этот шрам можно выдать за производственную травму.       Ему почему-то смешно и не тяжело рассказывать о том, о чем никогда не говорил. У него руки заведены за голову, взгляд томный и уставший, для слоновьего счастья не хватает только провалиться в сон.       А Барти упрямо молчит, моргая. Анализирует, прогоняет через извилины и думает. Он знал, догадывался, понимал. Регулус не сомневался.       — Этим только отец занимался. Мать руки не марает, она любит другое. Здорово продавливает словесно, настолько, что в последний наш разговор я почти что поверил, что она посадит меня на цепь и не выпустит, пока не вылечит и не узнает всю правду. Еще мне кажется, что она догадывается…       — Она знает о твоей ране? — воскликнул Барти.       Регулус понял, во что впечатался. Он морщится, понимает, что крупно облажался.       Не скажет же он Барти, что чуть не сдох в собственной фаянсовой ванне в тот вечер, когда их пути после пещеры разошлись.       — Случайно увидела. Но ничего не будет.       Барти сидел у него в ногах. Регулус едва касался его тела, почему то опасаясь. Они сверлили друг друга глазами. Нога почти не болела. С ней Регулус справлялся сам. Хромота почти прошла, никто вокруг даже не понял, что с ней что-то произошло.       Барти, несмотря на опьянение, отвлекается от фляги. Регулус потянул к ней руку, и Крауч, уже пожалевший об импровизированной выпивке, все равно дает Регулусу глотнуть еще. В тишине звенит крышка, чужие руки шелестят страницами. Регулусу не нравится, что Барти вернулся к книге. Раз уж хочет поговорить — пусть доводит беседу до конца, нечего бросать на полуслове.       — Убери книгу, — довольно требовательно.       — Нет.       Регулус закатывает глаза, вытягивает правую ногу как струну и пытается выкинуть ей книгу из рук Барти. Встречается с острым взглядом, но Регулуса едва это волнует. Барти нервно схватил его за щиколотку.       — Отпусти.       — Не-а, — тянет Барти, приковывая взгляд обратно. Но книга закрывается, — какая же ты все-таки пьянь, а со стороны и не сказать.       Регулус ухмыляется, пытается расслабиться с зажатой рукой Барти щиколоткой, игнорировать его длинные пальцы, обвивающие конечность. Внезапно алкоголь бьет не туда, куда стоило бы. Регулусу на момент кажется, что его за ногу держит инфернал. Чуть задержится и проткнет пальцами плоть, вживляя свою гниль в Регулуса. И все по новой.       Он сглатывает, отрывая взгляд. Смотрит в потолок, бесцельно и глупо. Все глупо.       — Расскажи мне, — говорит Барти, сжимая ногу, — все расскажи.       — Че тебе рассказать? — раздраженно плюется Регулус, отдергивая ногу, но Барти только сильнее в нее впивается, не отпускает. Меняет позу, хватается за вторую — но значительно выше заживающей раны, под коленом.       — Все расскажи, — Барти быстро облизывает сухие губы, наклоняется, чтобы забрать флягу. — Когда ты исчез, я понял, что ты стал пожирателем. Сокращенно ПСом. Псы. Так вас и звали. Дикие шакалы с внедренным бешенством. Я несколько месяцев был уверен, что приду к тебе туда, мы встретимся, когда на моей руке будет такая же метка. Что бы ты мне сказал тогда? Если бы увидел в Лонгфильде?       — Я бы тебе въебал. На глазах у всех, — Барти, почему-то, на этот ответ смеется. Мягко. Смех, как тягучий мед, приторно сладкий.       А потом застывает. Замирает, держа руки на его ногах. Барти всегда таким был — тактильным, жадным до его внимания, до разговоров. С ним не зазорно спать в одной кровати, его обнимать можно без сковывающего стеснения. Разлука подвешивает между ними пелену недопонимания, но она такая тонкая, что сыпется от прикосновения, когда зажимается между телами и прикосновениями.       Почти Эван. Взрывной, шумный, не может сидеть на месте. Постоянно тискает его, словно Регулус его домашний кот, постоянно льнет. С ним спать на одной кровати тоже нормально, даже когда тот разворачивается на сто восемьдесят, а на утром Регулус видит перед носом две голые ступни.              — Чего тебе надо? — спросил Регулус. У него кровь горела в венах, дышал через раз.       — Ничего, — у Барти болезненно горели щеки. Глаза блестели, как при лихорадке. — Ничего.       Руки плавно соскальзывают по ногам, он нехотя отталкивается, упираясь спиной в жесткую перегородку темного изножья. На ногах остаются теневые следы, на которых корками застывает холод.       Не убирай руки. Хочется, чтобы он не отталкивался.       Так не было с Пандорой. Так не было с Эваном.       Только Барти. Только Барти заставлял натурально дуреть от непредвиденных вопросов, от вынутого из под кровати крепкого абсента.       У него, Регулуса, тоже полыхают щеки. Так ему несвойственно, нездорово. Ему лучше в последнее время, по крайней мере, физически ему гораздо легче. Но не ментально. Барти поставил сегодня ему на горло свой ботинок и придавил, и Регулусу хочется еще. Его пьяная голова хочет растрясти все секреты, которые содержит в себе не первый год. Рассказать, во что обходится его работа шпионом. Рассказать, какой ценник у его жизни. Рассказать, насколько он важен и никому не нужен одновременно. Рассказать, какую плату он отдает, являясь Блэком.       Звезды Регулус и Арктурус, очевидно, не счастливые. Потому что обладатель их имен чувствует себя круглым неудачником, который промахнулся в каждом пункте в списке задач на жизнь на ближайшие двадцать лет.       — Можешь залезть мне в голову сам, — срывается с горячего языка Регулуса.       — Нет, — мотает головой, прикрывая веки, — сам расскажи. Сам. Я хочу, чтобы ты мне рассказал.       — Ты специально меня напоил, чтобы развязать мне язык, — щурится Регулус. Предъявляет практически с обидой.       — Я не заставлял тебя отбирать у меня флягу больше, чем раз, — ответно улыбается Барти.       Регулус приподнялся на локтях. Его глаза скользят по Барти, словно анализируют. Почему бы ему в самом деле не знать, что Регулус чувствует? Даже если он растрындит Пандоре — на здоровье.       — Сначала ты, — Регулус пинает его ногой.       — Я люблю своих родителей, — я тоже, хочется сказать, но это ложь. Нет, это всегда было сыновье уважение и благодарность за возможности, которые были открыты перед ним. Роскошь и неограниченные возможности, но в то же время жизнь, похожая на существование на цепи, и приносящая смерть в юности судьба.       — Я своих ненавижу, — это так легко и приятно: признаваться об этом кому-то вслух. Даже подумать нельзя было, насколько это приятно.       — Мама всегда слишком кичилась. Следила. Каждый час заглядывает в комнату. Знает каждую книгу, стоящую на столе, каждую ерунду, которую я держу в коробке. У меня не было личного пространства в доме, где в распоряжении у меня была огромная комната. Она контролировала все, вплоть до количества минут, которые я уделаю чистке зубов. Даже когда мне исполнилось семнадцать. А отцу просто посрать. Полная противоположность. Я всю жизнь видел его только по вечерам, мельком, с газетой в руке. Он живет на работе. Хотел, чтобы я тоже жил там, в соседнем кабинете. Он не знал, что чтобы воспитать кого-то, нужно присутствовать и действовать. Вот так. Я ощущал себя и брошенным, и окруженным излишнем вниманием. Когда я только приехал в школу я был уверен, что мать подсматривает за мной через зеркала. Письма, копившиеся на столе, я даже не открывал, выбрасывая в гостиный камин.       — Вот как, — заключает Регулус. — Мой отец, наверное, ни разу за всю жизнь не заходил ко мне в комнату. Вообще не поднимался выше второго этажа. Мать иногда, — Регулус запинается, вспоминая последний раз. Что заставило ее нагрянуть? — но тоже можно пересчитать по пальцам. Им было одновременно насрать, и в то же время, всегда все было под контролем.       — В этом мы похожи, — и Регулус согласен.       Ему хочется вылить всю горечь обиды на Барти, чтобы тот принял, переварил, и стал единственным не родственным человеком, знающим о проблеме.       — Однажды мама заставила меня стоять на сухой гречке. Но потом ей стало меня жаль, она плакала, выковыривая впившиеся в мои коленки крупинки, — продолжил Барти.       — Из-за одной «В» по трансфигурации мне приходилось учить летом по параграфу учебника в день и рассказывать отцу.       — Я случайно выругался в присутствии отца, он вымыл мне рот чистящим заклинанием и заставил меня переписывать от руки толстенный словарь. На это у меня ушло все лето.       — Любая оплошность была «позором рода», даже случайно задетая ногой ваза.       — Даже летом мать поднимала меня в шесть утра.       — Когда я делал что-то не так, родители могли днями со мной не говорить.       — В гостиной на самом видном месте висела пробковая доска, туда мелкими флажками мать цепляла все мои академические достижения. Доска была огромная. Ее всегда созерцали все гости.       — Я ненавидел, когда меня стригут. Этим всегда занималась мать, у нее мерзкие ледяные руки.              — Мама учила меня быть щедрым, мне приходилось отдавать ваши подарки случайным людям и детям, чтобы показать, сколько во мне добродетели.              — Меня с раннего детства заебывает, что все при встрече говорят, как я похож на мать.       — Отец никогда не звал меня по имени. Я ненавидел, что у нас с ними одинаковые имена.       — Если я ошибался, рассказывая генеалогическое древо, отец мог ударить меня по затылку до звона в ушах.       — Отец однажды перетянул ремень через мою спину, мне было двенадцать, я на его глазах случайно порвал страницу книги.       — Он вызывал меня в свой кабинет и мог держать часами, ожидая, что я дам слабину. Он подстегивал это постоянным «лесаро».       — Отец ненавидел мое вольнодумство. Чтобы заставить меня сидеть за нудными книгами, он применял «империус».       — Он пытался узнать, что я думаю на самом деле, используя легилименцию.       — Отец читал каждое письмо, которое приходило мне и которое отправлял я. В день, когда я отказывался показывать ему простое оповещение об отбытии поезда первого сентября, он вновь наложил «империус», чтобы я делал все, что ему угодно, и я пробыл под ним неделю.       — Несколько раз он использовал на мне «круциатус».       — Я думал, как убить отца бесшумно, пока он спит с матерью в одной постели.       — Я был рад видеть, как испугалась мать, когда нашла меня полумертвым. Мне хотелось, чтобы она нашла меня мертвым и думала, что это ее вина.       Внезапно они замолкают. Пялятся друг на друга, как двое сумасшедших из соседних палат, сбежавших из дурдома и нашедших друг друга на случайной улице. У Регулуса дергается глаз, затекают руки. Он неуклюже садится: его тошнит.       От того, что рассказал Барти, ему хочется блевать. Он столько думал о своей участи, но даже не догадывался все эти годы поинтересоваться, с чем сталкивается его ближайший друг.       «Империус».       «Империус»???       — Для полной коллекции не хватает авады, — хрипло шутит Регулус. Короткий смешок у Барти обрывается, не успев даже радостно зазвенеть. Да, шутка смешная.       Настолько ли?       У Регулуса трясутся руки. Безудержный тремор, который он прячет, впиваясь пальцами в мягкое покрывало.       — Это просто ебаный стыд, — заключает Барти.       — Это пиздец, — выносит свой вердикт Регулус.       По крайней мере теперь, спустя столько лет, каждый знает, что происходило летом.       В горле ком. Внутри все щипет. Кислота разливается. Дрожь. Все позади, у них обоих. Сейчас это игра на выдержку — кто протянет дольше.       И Барти ломается первым. О, он первый. Слезы, которые внезапно быстро скатываются по его щекам, сразу за двоих.       — Ни слова Пандоре, — выдавливает Крауч.       Он не трясется, у него не вздрагивают плечи, он не всхлипывает. Будто задержал дыхание, только слезы катятся, заливая щеки. Регулусу невыносимо рядом. Он чувствует свою вину, чувствует, как ломит ребра от покрасневшего носа Барти и слез, которые он вытирает тыльной стороной ладони.       Это неприятно. Тяжело. Тяжело осознать, что не ты один страдаешь в этом мире. Тяжело осознать, что ты забыл, что кто-то может что-то чувствовать. Мерзко, что не поинтересовался. Не настоял. Не напоил и не вытащил, как это сделал Барти.       Регулуса крутит, мутит, но он подается вперед, к Барти, протягивает руки, стараясь скрыть дрожь, вытирает чужие слезы. Они впитываются в его кожу, чтобы навсегда остаться в ней. Аккуратно срускаются на шею и притягивает к себе. Барти подается как кукла, прижимается телом и прячет лицо в объятиях.       Рука забирается под волосы, вторая лежит между лопаток, едва заметно гладит. Руки дрожат. Сердца бьются перебойно.       — Ты не обязан.       — Что? — переспрашивает Барти.       — Ты не обязан помогать мне, если тебе плохо. Я хочу чтобы из нас хоть кто-то оставался при здравом уме, — это все вместо слов утешения. Его максимум — гладить Барти по голове, перебирать волосы и прижимать к себе. Регулус тощий, но руки у него, на удивление, сильные и цепкие. Он обнаружил это, когда потерял способность ровно ходить — вот тут-то руки и пригодились, чтобы хвататься за всевозможные предметы и виснуть, спасаясь от падения. Что угодно, только не падать.       — Я здесь только ради тебя. Мне не сдался весь этот мировой порядок. Я не борец. И не блюститель. Я почти решился стать пожирателем, чтобы быть рядом с тобой. Я пришел в Альтаис, потому что узнал, что ты ведешь двойную игру. Выбрал из двух зол меньшую.       — И как ты?       — Здесь лучше, чем дома. Чуть хуже, чем в школе. Сильн лучше, чем в одиночку где попало, — руки Крауча мнут рубашку. Глаза пропитывают слезами. Возможно, соплями нос. Разве это важно?       — Я не хочу, чтобы тебе было больно из-за меня, — как-то резко, холоднее.       — Я не могу без тебя, — сжато, едва управляясь с языком, сказал он.       — Можешь, — шепчет Регулус, и у него самого слезы спазмом застревают в горле. Как часто они там стали собираться.       — Нет.       — У тебя есть Пандора.       Барти просто пьян, как и Регулус. Они оба. Это разговор без заключения — на утро все забудется. Если нет, то останется мерзотный горький осадок, который взыграется на языке через секунду после того, как откроешь глаза.       — Блять, я просто не хочу, чтобы ты уходил, пропадал и умирал, — Барти давится от невозможности вздохнуть, давится словами, давится чувствами.       — Я не могу тебе этого обещать, — Регулус сам почувствовал, насколько это отвратительные слова. — Сейчас тебе нужно что-то? — устало, но как можно мягче спрашивает Регулус, сглаживая. Эван когда-то тоже рыдал в его руках, сидел, вытирая сопли о рубашку. Ощущение, что грудная клетка рвется от чужой боли, было идентичным. Только Эван с Барти такие разные.       — Я не знаю, — пьян, пьян, пьян, как же он чертовски пьян. Сколько он мог выпить еще до прихода Регулуса? Часто ли он пьет, когда остается один? Спрятано ли у него что-то под кроватью?       Но кто такой Регулус, чтобы рыться в его вещах. Даже если очень хочется уберечь, даже если до безумия больно.       Он вообще боится касаться. Боится после всего сказанного. У каждого воспоминание из жизни дома — одно хуже другого. Это не соревнование, но смешное сравнение. До полного комплекта и правда не хватает «авады». Если бы алкоголь ударил под другим углом, они, возможно, могли бы посмеяться.       — Знаешь, если бы ты был закоренелым последователем Лорда, я бы пошел за тобой, — хрило говорит Барти, поднимая взгляд. Совершенно опустошающий: — я бы стал таким же.       — Ты бы не стал, — голос у Регулуса ломается от усталости. Он не может собраться, не может взять себя в руки.       — Стал бы, — отчаянно говорит Барти, качнувшись, — стал бы.       Регулус не знал, как расценивать то, что слышит. Это признание в своей безвольности? В нездоровой привязанности? Последствия «империуса»? Но Регулус не скажет ни одного предположения вслух: они все прозвучат грубо в сторону самого доброго в его жизни человека.       — Я бы намеренно дал себе сойти с катушек, чтобы не испытывать чувства вины. Интересно, есть ли такие люди? — риторический вопрос Барти оставляет висеть в воздухе, неотвеченным.       Он смотрит. Смотрит. Медовые глаза продевают душу иглой, вшивая в нее свои нити, переплетая свою душу с чужой. На расстоянии тяжело, но сидя рядом, оголив нервы, еще тяжелее.       И они больше не смеются. Напились как дети, младшекурсники, не знающие меры.       Барти горбится, опускает голову в руки, прячет лицо. На нем нет слез, его даже не трясет, он просто вытирает свое лицо ладонями, будто пытается проснуться или протрезветь, но ничего не помогает.       Регулус сгребает рукой с кровати все книги и листы, подальше. Все падает на пол, корешки ударяются со звоном, шелестит бумага. Регулус вновь провел по чужому плечу, просто показввая, что рядом. Обычный, привычный жест. Перед экзаменом, после экзамена, на трудном занятии, в плохую погоду, после неудачного разговора с кем-то, после плохого дня. Барти вздрогнул, словно резко разбуженный, и замер. Регулус незаметно потянул его на себя, и Барти поддался, навалился, укладываясь рядом. Его голова оказалась на его, Регулуса, теплой груди. Сидеть нет сил, голову покруживает. Ломит все тело. Веселость ушла.       Руки на голове Барти. Гладят, как маленького ребенка, упавшего с качелей и заливавшегося в почти беспочвенной истерике. Просто потому что может. Может истерить, плакать, срываться, даже если после падения не осталось синяков и крови. Только у Барти все не беспочвенно. Кровоточит изнутри и это больно.       Тяжесть приятно давит на грудь, туда, где пусто, где в темных красках сгущается зияющая незалатанная дыра. Куда можно залить яд или вбить клинок. Регулус не может сдвинуться, не может.       А как Пандора?       Сглатывает. У нее он спросит позже.       Обязательно спросит. Потом.

***

      Когда Регулус пытает удачу и пробует             уничтожить крестраж ночью в опустевшей лаборатории академии его постигает первая неудача. Ожидаемая. Сильно ожидаемая.       Он понимает риски, знает, что будет, если дежурный заглянет. Что делает — не спросит, но уверенность во всем пошатнется.       Регулус даже не пытается сразу уничтожить крестраж — он прощупывает под ним землю. Работает в плотных перчатках, однако никак не сковывающих движения, — баснословно дорогая лабораторная шмотка, которую он может себе позволить. В них держать крестраж легче.       Он наблюдает за реакциями, фиксирует в голове или на бумаге, сразу вычеркивает пункты, не подходящие для их случая. Все легко и просто, только муторно, долго и выматывающе.       С Барти приходится легче. Он запомнил все, до единой детали. Еще бы, такой разговор забудешь. Однако что-то в их взаимоотношениях меняется — новый виток и новая ступень или шаг в неизученную пропасть, ведущую к разрыву.       О втором думать не хочется, но Регулус боится, что туда все и идет, потому что все, к кому он чувствовал что-то большее, чем ровное безразличие, оказывались по иную сторону баррикад, неосознанно отгораживаясь. Регулус сам выстраивал ледяную глыбу, насаживая один кусочек на другой, чтобы ничего не было видно и слышно. Потому что, о, Мерлин, как ему страшно, что слова матери подтвердятся. Как ему страшно, что ее высказывания станут пророческими и все, кто дорог, пострадают по маленькой причине в лице Регулуса: незначительный винтик системы, решивший, что у него достаточно сил и воли на то, чтобы потягаться с теми, кому ни один человек в жизни не способен противостоять в одиночку.       Это странно. Странно, как сживаешься с мыслью о постоянной опасности и тревоги. Поначалу с ней было не совладать: он искренне искал забвения. Потом прошло. Любые новые удары — физические и эмоциональные, — стали восприниматься, как отдушина затвердевшему духу и ледяному телу. Он никогда не чувствовал спокойствия, ощущая, как пламенеет в венах кровь, но никогда не с целью, чтобы согреть тело. Это паника. Чистого рода паника. Она же инстинкт самосохранения.       Следующая попытка — прямо в Альтаисе. Опять же — не совсем попытка. Только лишь проба. И в таком темпе проходит долгая неделя.       Регулус чувствовал легкое отчаяние. Но раз прыгнул вниз — уже не остановиться. И он летит, летит, надеясь, что когда приземлиться, то упадет в объятия чего-то мягкого, что спасет от мгновенной смерти. Что маловероятно — падает он давно, а значит с большой высоты. Поможет только удача. Чудо.       Его голову прошибает, когда он приходит на место встречи, назначенное Эваном. Они по прежнему вылезали куда то минимум раз в неделю, успешно подкрепляя статус закадычных друзей-«псов», как называет его постоянную работу Барти.       Эта дружба странная, особенно после большого нервного собрания у Лорда. Эван не изменился сильно, только еще сильнее оживился. У него стало меньше свободного времени: Рудольфус усиленно его тренирует. Нашел замену вечно занятому Регулусу. И пусть.       Но Регулус смотрит на Эвана другими глазами. Глазами, полными сожаления.       Регулус — пес. Пес, смотрящий на Эвана с жалостью. Так воспринимается проще. Не пожиратель смерти, не каратель, несущий беды непокорным и грязным. Просто пес. Собака с потерянным взглядом на жизнь. Она кусает, но не знает почему. Научена. Оправданно грязная и блохастая, оправданно дикая и бешеная, заслуженная быть подстреленной злым ворчливым стариком.       Его прошибает, когда он перешагивает порог темного паба, надеясь, что сможет отключиться — под чем, на самом деле, уже не важно. Проходит к привычному месту у стойки и видит на своем стуле рядом с Эваном Сольвейг.       Его мгновенно отрезвляет. Взбалтывает. Откроешь крышку — и разорвет фонтаном истеричных вопросов. Это снова бред? Регулус хорошо оправился, даже смог набрать вес. Здоровье будто окрепло и не подводило, несмотря на упорный и измытывющий труд, емы удавалось держать себя в форме. Все ради заживления ноги. Но смотря на Сольвейг ощущает себя полным шизом.       Он не понимает, кто сейчас в большей опасности: или Эван, на которого вышла Сольвейг, или Сольвейг, на которую вышел заново до зубов вооруженный Эван, или же он сам, оказавшийся между двух огней.       Она поворачивается, когда Эван выкидывает в сторону Регулуса палец. Улыбается ему кривой улыбкой и лениво машет рукой, другой подпирает щеку. Регулус не хочет сегодня пить. он решает твердо. Он вообще не хочет как-то расслабляться после эмоционального отката.       Ему хочется моментально вылететь из паба и отправиться к Барти. Его аналитический ум сможет проанализировать больше, чем может Регулус. Потому что у Регулуса одна мысль в башке — он ничего не понимает, подозревает и Сольвейг, и Эвана, и скоро начнет подозревать самого себя.       Она похорошела. Регулус редко видел ее, Сольвейг настолько тихая, что он зачастую не замечал ее, когда проходил мимо в Альтаисе, но в приглушенном синем свете тени лежат на ее лице так удачно, и так контрастно свет лампы освещает ее серо-зеленые мутные глаза. Повзрослела. Легкая дымка скандинавского холодного очарования, мягкий запах парфюма с доминирующим мускусом. Это странно. Регулус садится около нее, оказываясь на расстоянии от Эвана. И специально, и случайно. Ему уже налили, но пить нет желания.       Она отводит взгляд, освобождая Регулуса будто от удара. Жалеет его, хотя лучше бы обожгла каким-нибудь ударом или словом. Он смотрит на ее макушку, из-за нее — голова Эвана. Беловолосая говорильня уже в слюни. Слова еле вяжутся друг с другом, мысли путанные, речи бессмысленные. Он опрокидывает стакан за стаканом, пока не ложится на стойку. Бармен конечно же его друг. Разумеется. Эван со всем дружится, кто не отвергает его с места и не пинает ногой под зад.       Оглушенный, он дергает Сольвейг за свободный рукав-клеш из податливой, слоящейся ткани. Темный синий цвет, как морская глубина. Ее взгляд мягкий, проницательный и вместе с тем — прозорливый.       Она наклоняется к Регулусу, понимая, что ему надо. Близко, к самому уху: кудрявые завитки ее волос у лба щекочут Регулусу кожу.       — Я знаю, что ты ищешь, — шепчет она, — но я держу это в секрете.       Ее заговорщический тон Регулусу не нравится. Он ей не доверяет. Коньяк в его стакане все еще не тронут даже пальцем.       — Ты поэтому здесь? — на вопрос она лишь подмигивает.       — У меня кое-что есть, — успевает она прошептать, прежде чем Эван пьяно поднимает голову и разлепляет глаза.       Сегодня он нем для Регулуса. Он его не слышит. Абсолютно.       — Мне кажется, его надо умыть, — у Сольвейг прорезается голос, непривычно громкий. Но иначе в шуме не докричаться, — женский туалет сегодня не работает, и я не хочу оставаться здесь одна. Ты мне поможешь.       И они направляются в мужской туалет. Кто-то стоит у писсуара. В кабинке кто-то подозрительно чем-то шуршит, по звукам ясно, что в ней не один человек.       Эван сполз по стене, закидывая голову вбок. Дурманящая улыбка оголяет белоснежные зубы. Парочка из них сколота.       — Сколько он уже успел намешать в себе всего? — Регулусу не нравится его бледный, зеленый вид.       — Кучу всякой дряни, я даже думать не хочу, что, — Сольвейг садится на продолговатую стойку между двумя раковинами и свешивает с босых ног туфельки на остром невысоком каблуке, оставляя их болтаться на пальцах: — Чего стоишь? Приводи его в порядок. Тебе ещё тащить его домой.       Как нагло. Что она только о себе возомнила?       Но Регулус не особо торопится. Он стоит, уперевшись руками в бока. Эвану не требуется холодная вода — она ему ничем не поможет. Он в блаженстве несет несусветный бред на синтетическом языке — смеси английского с французским. Вставляет совсем нечленораздельные слова, напоминающие заикание или речь задом наперед. Только Сольвейг почему-то хохочет, прикрывая рот рукой, словно понимает его, будто он рассказывает ей шутки на неведомом Регулусу языке.       Спросить сейчас? А если Эван сейчас находится в состоянии чуткого слухачества — он живет в нем практически всегда, почему бы ему не оставаться и под кайфом?       Эта немая мизансцена до банальности нелепа. Сольвейг уезжала в Норвегию — но задержалась там сильно больше, чем на неделю. За это время Регулус успел обо всем забыть, а она — пропустила довольно много учебы в Академии.       — Как успехи в учебе? — процеживает Регулус, разбавляя кислотную обстановку. К боку Сольвейг пристраивается пузатый пьяный мужчина. Он медленно мылит руки, засматривается на ее оголенное плечо, но Соммерсет по барабану.       — Неплохо. Удалось попасть на дополнительный курс по древним рунам. Теперь практически уверена, что останусь там и не вернусь домой. Сеппо тоже не собирается.       — Кто?       — Мой дядя. Приехал, чтобы помочь мне освоиться и встать на ноги после смерти отца, — холодно и цинично. Вдруг подмигнула. Это зашифрованное слово «Альтаис»? Вот бы Барти лучше спросил у Сольвейг, как она справляется с плохими эмоциями. Потому что, по ощущениям, ее ничего не волнует.       Эван вдруг засуетился и позеленел. Регулус схватил его за плечи, быстро поволочил в ближайшую кабинку, и только успел нагнуть голову Эвана над унитазом.       — И что заставляет его так себя убивать, — Сольвейг неожиданно оказалась за спиной.       Регулус догадывался, что. Но отчасти думал, что даже если бы Эван не был связан с пожирателями, мало что изменилось бы. Ему обещали помощь и свободу в продвижении по карьерной лестнице, но его поведение мало чем отличается от того, что было до. Он теперь только чуть больше занят.       Руки Сольвейг касаются его плечей со спины, сжимают, заставляя Регулуса замереть там, где он стоял.       — Я здесь, потому что знала, что ты будешь тут, — она приподнялась на носочках, чтобы сказать ему это на ухо, чтобы не долетело до блюющего Эвана. Мимо них шастают люди. Регулус помнит, как проснулся на остановке и попал под облаву. Сейчас он более-менее собран, потому не сильно переживает за тех, кто входит и выходит из соседних кабинок.       — А если тебя сейчас кто-то схватит? — Регулус доворачивает голову и впервые ему удается увидеть лицо Сольвейг настолько близко. Она улыбается.       — А тебя?       — У нас перевес, два-один, — он кивает в сторону Эвана.       — Работает в обе стороны, — оборачивает она. Справедливо.       — Тогда полтора и полтора, меня напополам, — даже здесь находится место для шутки.       — Отведи его домой в целости и сохранности, хорошо? — она хлопает накрашенными глазами, под ними осыпалась тушь, — Я тебя потом найду. Только никому не говори. — Ты здесь только за этим была? — Регулус почувствовал пьяное резкое чужое дыхание. — Еще я хотела отдохнуть со своим старым другом. Жаль, он не предупредил тебя, что я тоже буду здесь.

***

      Снова и снова.       Регулус лежит прямо на полу, ощущая затылком колючий холод досок. Справа от него густая устрашающая подкроватая тьма. Кто-то может высунуть оттуда руку и затянуть внутрь, но он будет только за.       В руках палочка. Вспоминает Эвана, Сольвейг и Барти. Главных героев последних дней. Грудь стискивает в тягостной грусти и тоске, наступающей по ночам так внезапно.       У него две настройки: спать по пятнадцать часов в сутки, либо не спать совсем. Оно же «два часа лежать с закрытыми глазами». Они регулярно чередуются. Это плохо.       От этого рваное сознание. Тяжело соображать, читать, склеивать мысли. Ничего не чувствуешь — ни ментально, ни телесно. Различить можно только резкую режущую боль, которая вонзается в господствующую в организме вечную усталость. Но и от нее избавиться можно, если что-то проглотить. Особенно, если в большей, чем положено, дозе. Это манит, как бы не пугало. Запретный сладкий плод.       Регулус привык, что рано или поздно все встает на свои места. Проходит неудачная череда событий, заканчивается тяжелый день, подходит к концу неудачная неделя, наступает долгожданное затишье, когда нет источников боли и тревог. Хотя тревога пустила свои корни по всему телу еще в младенчестве, в маленькой жесткой колыбели, окруженной кромешной темнотой. Чем выше становился Регулус, тем плотнее корни пробивались вглубь. Путались, сцеплялись между собой, сплетались в плотные твердые кружева. Выкорчевать без потерь их невозможно — только вырвать с мясом и жизненно важными органами. А за этим неминуемая смерть.       Эван играет со смертью, будто в карты. Полагается на удачу и на свой мозг, и никогда не может быть уверен, что подведет его в очередной игре в русскую рулетку. Высокие ставки, ставка на собственную жизнь — игра с самим собой.       У Регулуса в руках палочка. Он думает, что в голове у Эвана, который так боится боли и смерти, но который так искусно балансирует на канате над пропастью. Может, он не чувствует тленного дыхания смерти, опаляющего до ожога пока что первой степени затылок?       Регулус поднес к себе свою палочку. Он ее любил. Оружие получше того, что висит на набедренной портупее. Получше клинка, подаренного Рудольфусом. Металлический звук разрезанного им воздуха пугает. Жутко держать его в руках оттого, как он приятно ложится в левую ладонь, словно рукоять была вылита по слепку.       Он поднес палочку к подбородку, уперевшись ее концом вниз челюсти. Голова невольно задирается, словно ее тянет чужая рука. В ней проносятся стройным рядом заклинания, в одном шаге от того, чтобы не свершиться невербально. Это самый быстрый, простой, наверное, безболезненный способ, если сделать все правильно и с первого раза, и если палочка вообще согласится стрелять в хозяина.       Если такая опция у нее вообще существует.       На случай, если рука хозяина не дрогнет.       Чувствуется жжение. Чувствуется дрожь — но не его рук, а палочки, отчего сильнее дрожит собственное сердце. Позволит ли?       Палец на древесине слегка нажимает, надавливает на рукоять, заряжая оружие изнутри. Сплетение силы скатывается в клубок, готовое выстрелить — ощущение, знакомое со школьной скамьи и первых уроков Чар у Флитвика.       Кожа там тонкая и нежная. Ощущается пульс — быстрый и неровный. Страшно сглотнуть, а когда хочется — все равно не получается. Секунды растягивались в вечность. Палочка едва заметно вибрировала: понимала ли она, кто перед ней? Хозяин или теперь — цель?       Почему бы Эвану просто не сделать то же? Ответ очевиден, фыркает про себя Регулус. Оставляя всю любовь и нежность, Эван — трус. В голове Регулуса это было неоспоримо. Но думать об этом было стыдно.       Но и сейчас он сам почему-то не убирал палочку от своего лица. Сомневаешься в чем-то? В чем-то — да. Гриммо двенадцать в любом случае самое приятное место, где можно добровольно пробить себе голову и встретить смерть. Там, где было дано рождение. Здесь, на полу, а еще — в ванной, это желание горело по особенному ярко, по особенному интересно. Но никогда не настолько сильно, чтобы задуматься над исполнением. Никогда не так сильно, чтобы назначить дату и успокоиться, приняв гостя, от которого постоянно бежал и запирал двери, с распростертыми объятиями.       Это удивительно, как не думаешь в этот момент о близких. Это странно. Должно быть, им было бы тяжело. Первое время. Непросто.       Палочка падает рядом, у головы, а Регулус складывает руки на груди. Он обещал сюда не возвращаться, но едва кто-то догадается об этом. Мама, возможно, да, но даже при желании она не вскроет комнату, которую Регулус закрыл изнутри на все ключи и заклинания.       Сердце бухает в груди тяжело, словно напугано своим владельцем.       Он зажмуривается с такой силой, что перед глазами разбегаются бесформенные блики.       — Теоретически, убить себя «Авадой» возможно, — голос Саверьена встревает как инородный предмет. Опухоль в мозге.       — Да съеби же ты из моей головы, — хватается руками за голову, с силой жмурясь и выгоняя. Выгоняя. Выгоняя.       Как будто эту опухоль можно выгнать из своей головы одной лишь просьбой.       Поднимается, словно ото сна, чувствуя тяжесть в голове. Со стола падает бумажка, будто ее скидывает невидимая рука. Но окна оказываются плотно закрыты, — Регулус их не открывал, когда пришел, а значит, все, что было до — приснилось. Сквозняка не было. Не было палочки, приставленной к подбородку.       Левая рука спокойно тянется к горлу, слегка сжимает — нет, ни следа обжигающего конца палочки, готового к действию. Идиотский сон. Правая рука достает до бумажки — он бы не обратил на нее внимания, но все движения непроизвольные, неконтролируемые.       Странный почерк, корявый, едва можно разобрать, что написано. Если это вообще слова, если это вообще английский — помесь латиницы с лишними руническими обозначениями. Но в них узнается знакомый почерк, почерк, который Регулус видел однажды на бумагах на столе у архивариусов Альтаиса. Барти показывал ему свою работу, и рядом лежала стопка расписанного пергамента.

      «В том же пабе, в тот же час».

      «С.»

      Кто-то на «С». Как ебучий Саверьен. Сольвейг Соммерсет. Ебучие имена-фамилии на С.       Блять, даже Сириус! Но это точно не его пера дело.       Отправитель был самым очевидным из всех перечисленных выше. Разумно ли бросить все и отправиться в паб, где произошла встреча людей, которым встречаться строго-настрого запрещено? Разумеется, нет. Чувствуется ли, как едет крыша? Еще как.       Вырванный из прострации, Регулус покидает Гриммо стремительно. Облик дома день ото дня становился все более невыносимым: дух агонии, отчаяния шастал по этажам, попадая в его комнату не открывая дверей.       Возвращенный в тот же день, только теперь — без Эвана, Регулус не увидел Сольвейг за столом. Это была глупость — сколько записка пролежала в его комнате? Но реальность больше на себя не походила. Все ощущалось, как один большой осознанный сон — потому желание творить все, что хотелось, удовлетворялось.       Да и крыша над головой не ощущалась, ровно как и опора под ногами. Пребывание в невесомости, в небытии, где мимо глаз пролетают радужные галлюцинации, залитые абсентом и разукрашенные следами и шрамами заклинаний. Все голоса доносились будто из бутылки, из-под воды, любое касание сквозь плотную синтетическую ткань.       Ноги сами понесли в уборную, в ту, где блевал Эван. Там, где даже после капитальной уборки будет стоять запах застоявшегося дерьма, рвоты и прочих выделений, смешанный с ядовитым запахом хлорки. После похода в пещеру и пробы на язык трупной гнили Регулус надеялся, что все органы чувств отключатся, оставив его в чувственном вакууме. Как минимум, отключится обоняние. Но оно только обострилось: теперь воняло и смердело все. Даже Лонгфильд запах новыми вкусами, теми, которых он долгое время не замечал.       Сольвейг была там. Кое-как разойдясь в проходе с пьяным мужчиной, Регулусу показалось, что он совсем один и никого здесь нет, но себе и своим умозаключениям он доверял все меньше и меньше. Рукоять палочки в кармане сжималась с неисчислимой силой.       Открылась дверь шаткой кабинки: тонкая рука толкнула ручку, но никто не вышел. Он шагнул ближе, рука подергивалась, желая вырвать палочку из кармана. И она вырвалась, когда на подошедшего вплотную Регулуса выставили точеное тонкое оружие: это была Сольвейг.       Ее палочка поблескивала серебром, как тонкое лезвие ножа. Удивительная палочка, Регулус таких никогда не видел. Такая острая, что ей можно запросто проткнуть чью-нибудь шею. Интересно, она думает об этом, держа ее прямо около его кожи? Его отбрасывает в недавний увиденный, нет, прочувствованный сон.       Сольвейг схватила его за рубашку, потянула на себя, дверь за ними захлопнулась и щелкнул маленький замок. Запах едкой хлорки пробивал нос. За пять минут вся голова пропитается ею.       — И как твои каракули оказались у меня дома? — первое, что спросил он. Самое нейтральное, но касающееся их обоих.       — Твой дом не неприступная крепость, — ее аналитический взгляд блуждал по нему, словно Регулус был подопытной крысой: — Секрет фирмы. Хоть совы это важнейшая часть фауны моей малой родины, у нас есть свои способы доставки важной информации. Молниеносной, почти в любую точку мира.       — Надо будет намекнуть отцу, что его меры безопасности оказались не такими искусными. Или ты просто залезла по стене и бросила записку мне в окно?       — Я тебе не расскажу. Моя удача, что ты оказался дома, как ты и говорил Барти. Если бы твоя голова решила резко сменить маршрут, как ты любишь, тогда бы ты упустил шанс один на миллион.       — И что ты можешь мне предложить?       — Взаимовыгодный обмен, — совершенно невинная улыбка легла на ее лицо, — я знаю, что ты ищешь материалы о взаимодействии метафизического и осязаемого. Мне плевать, зачем тебе это нужно, но пока я была дома, я нашла несколько книг в нашей библиотеке. Я сразу поняла, что тебе они пригодятся. Но просто так я их тебе не отдам.       — Я могу задавать вопросы? — он заинтересованно наклонил голову.       — Я ненавижу отвечать на вопросы. Барти с Пандорой просили меня помочь с переводами рун. Вчитаться я так и не смогла, но я поняла, что это связано с алхимией и заточением душ.       — А, да, точно, мое алчное желание занять место под солнцем в Академии, — Регулус кисло улыбнулся, шутя, но на самом деле щупал почву.       — Точно, я так и знала, — Мерлин, и не разобрать, поверила ли она или подыгрывает, — я так и решила. — актриса погорелого театра. — Отдам тебе все книги, если ты проведешь меня в библиотеку Лонгфильда.       — Ты с ума сошла, — Регулус опешил. От удивления он едва мог совладать со своим языком: — Зачем тебе туда?       — Ты до ужаса любопытный, тебе когда-нибудь говорили об этом? — она прищурилась, — Тебе трудно?       — Если бы все было так легко, в Лонгфильд можно было бы провести весь аврорат под оборотным зельем, и он бы давно летал.       — Прошу, — ее глаза сверкнули. Искренне. Внутри серо-зеленой радужки прошелся блик, как от солнца. Лицо изменилось в момент: — У меня есть оборотное зелье для Эвана, я выпью его при тебе, чтобы ты точно знал, что это я, я буду держать тебя за руку, ты можешь меня сопровождать, просто, пожалуйста, мне нужно в вашу библиотеку.       Регулус стоял в оторопи и напряжении. Заныла левая нога.       — Я каждый день хожу по этой грани, чтобы потом внезапно появилась ты, откуда-то знающая Эвана, ходишь с ним по барам, а потом просишь провести тебя в Лонгфильд? Все, кто туда попадают — не возвращаются, — Доркас и Джеймс исключение и огромный риск.       Но глаза Сольвейг лихорадочно блестели. В них слилась хладнокровная трезвость с безумием.       — Я знаю, я все знаю, — она пугающе не моргала.       — Нет, ты не знаешь, — членораздельно произнес Регулус, закипая. Легкая боль жаром прокатилась по голове.       — Если со мной что-то случится, это не будет твоей проблемой, — она порывалась схватить его за одежду, дернуть, чтобы убедить, но сжимала кулаки. Надо же — теряла самообладание.       — Ты ставишь под риск не только себя, ты ставишь всех, — первые зачатки гнева наконец-то стали ощутимы, — тебя никак не тронула смерть отца? Ты лезешь в очаг возгорания самовольно? У тебя вообще голова на месте?       Он не хотел этого говорить.       Блять. Нет, не хотел. Кусает язык до боли.       От непонимания еще тяжелее. Сольвейг сумасшедшая — хуже Беллы.       В ее глазах ни тени обиды. На лице не видно, что она была задета. Ей лучше сказать что-то — что-нибудь, что отрезвит его самого.       — Но у меня есть то, что ты ищешь, — вкрадчиво, полушепотом сказала Сольвейг, — У меня есть книга о том, что не горит и не плавится, руками не ощущается, и я знаю, как тебе неприятно справляться с этим в одиночку.       — Ты ничего не знаешь.       — Знаю. Мне рассказали, — это блеф или в самом деле кто-то что-то ей сказал? Этого достаточно, чтобы Регулус вспыхнул — но не снаружи. Он ей не верит.       Не верит.       — Я тебе не верю, — дублирует свои мысли вслух.       — Я тебе тоже, — снова блеф? — Ты можешь завести меня в Лонгфильд и оставить там. Никто не догадается. Никто на тебя не подумает. Если я не выберусь, это будет только моя проблема. Я хорошо работаю с окклюменцией.       — Я что-то сомневаюсь.       — Прошу тебя, Регулус.       — Как мне потом смотреть всем в глаза, если ты там останешься?       — Хватит о себе думать, — коротко заключила она, и эта фраза стала точкой в их разговоре. Они еще не закончили, но объяснения — да.       — Будто ты не делаешь того же.       — Мы нашли друг друга.       В кабинке туалета преступно тесно. Так хочется сделать шаг назад, но за спиной хлипкая темно-коричневая перегородка. Блядство.       — Я расскажу Альфарду или Чарльзу. Или, стой, твой дядя уже приехал? — Регулус просто попробовал.       — Ты не расскажешь, — она хищно улыбнулась, — ты хочешь получить ответ. Ты мне не веришь, но хочешь попробовать, потому что иначе, в случае неудачи, ты будешь себя корить, что не использовал возможность ознакомиться с тем, что я предложила.       Она давила, но была права. Какое Регулусу дело, что с ней может что-то случиться?       Сольвейг есть в Альтаисе — и будто нет.       Общается с каждым, все ее знают, но она всегда одна.       Наполненный горечью и болью мир не отражается в ее душе, словно всего не существует.       Неудачный гибрид человеческого тела и циничного характера. В школе она казалась не такой. Ее так поломало или она изначально такой была?       — Пожалуйста, — обронила Сольвейг. Та, которая позвала Регулуса в коридоре, чтобы передать записку от Слизнорта. Не психопатка в засранном туалете, а просто незнакомка с другого факультета.       — Скажи зачем. Скажи просто — что, и я могу найти сам и принести тебе хоть с десяток книг, — голос Регулуса был ровным, но под ним плескалось отчаяние.       — Ты не найдешь, ты не умеешь читать руны, — будто сжалившись над ним, сказала Сольвейг, улыбаясь, — прошу. Если то, что я дам тебе взамен, не принесет тебе облегчения, я буду должна тебе до конца жизни.       — Нет. Я справлюсь и без твоей помощи, — процедил Регулус.       — Я знаю о крестражах больше, чем ты доложил на собрании несколько месяцев назад, и если ты не проведешь меня в Лонгфильд, я все расскажу Грюму. Он тебе и так не доверяет, а после этого он тебя проверит, ты поплывешь. А так убьешь двух зайцев: сохранишь свою тайну и сделаешь то, что так сильно хочешь. И мне небольшое одолжение.       Регулус ненавидел. Просто и сухо — ненавидел.       Сильнее всего — Сольвейг.