Atonement / Искупление: Последние из Блэков

      Регулусу неприятно. Постоянно. От мира вокруг и от собственного отражения в блестящем блюде, висящем над стойкой. У него дрожат руки от перенапряжения, гудит голова и все тело чешется.       Эван в слюни. Опять. Кажется, что его бухаловки перестали ограничиваться пятнично-выходными гуляниями. Может, что-то случилось? Чем больше Эван захлебывался в алкоголе и веществах, тем тяжелее было на него смотреть. Регулусу тоже перепадало — стопка хорошего коньяка, качественный ликер, дорогой «стафф», брошенный ему обдолбанным Розье в карман бесплатно. Все сохранялось. Зачем-то. Как сохранялся карманный компас, подаренный на день рождения, по соседству мостились порошки и таблетки.       Эвана было жалко. Просто и по-человечески. Он снова стал ломанным звеном в цепочке человеческих взаимоотношений. Из заносчивого, иногда вспыльчивого студента он стал измученным, бегущим от реальности, скучным взрослым. В его интересах только выпить, закинуться, с кем-то переспать, собирая букет болезней, и надеятся, что в ногах останутся силы, чтобы шагать по карьерной лестнице. В его интересах молиться, чтобы его нога не наступила в дыру вместо следующей ступеньки.       Это была сторона, которой Регулус не знал. Он знал, что среди чистокровных таких кадров хоть отбавляй, но никогда не думал, что один такой человек станет ему до неприятного близок.       Эван даже не подозревал, что его белоснежные волосы с головы плавали в чужой пробирке, которую прятала Сольвейг. Сольвейг, которая помимо рун оказалась не так уж плоха и в продвинутом зельеварении. Как сильно заранее она занялась всем этим делом — словно только ждала момента, чтобы пробраться в очаг возгорания. Эван, наверное, стал ее спасательным буйком. Регулуса просто так она бы не продавила, но прикрывшись Эваном — запросто, ведь Розье расходник.       — Эван, пойдем домой, — Регулус приобнял его плечо. Сегодня Эвану ничего не грозило: он будет сладко отсыпаться в своих пуховых белоснежных перинах.       — Ты ничего не выпил, — мямлил Эван, глаза закатывались, веки опускались, голова падала Регулусу прямо в руки.       — Я сегодня ночью в Лонгфильде, — отвечал он.       — Останься со мной.       И капризно тянет за рукав. Почти что плачет.       Плачет, даже когда Регулус с кошачьей ловкостью тихо затаскивает его в вечно пустой дом. Огромный особняк, в котором никто не живет, словно все родные уехали не на два дня, а на один столетний выходной.       Даже здесь было что-то не так.       — Останься, — Эван трется потным лицом о чужую рубашку и тонкими пальцами впивается в ткань, пытаясь оцарапать кожу.       — Я не могу.       Регулус ощущал себя предателем, когда отцеплял руки Розье от своего тела, закидывая его ноги на кровать, заботливо стягивая ботинки, расстегивая пуговицы рубашки с растекшимся пятном текилы.       — А мне сегодня тоже вообще-то надо быть в Лонгфильде, — икает Эван.       Нехитрое дело. Эвана редко ждут в дни его дежурства. Но с тех пор, как Лорд обратил на него внимание, все немного изменилось. Сильный волшебник, ловкий и хитрый, но, Мерлин, какой же по прежнему пьяный и бесполезный.       — Я все улажу, — Регулус не хотел оставлять Эвана одного, чисто из рациональных соображений. Пьяный в стельку, возможно, под веществами, он может облевать себе все вокруг, может захлебнуться рвотой во сне, а дома нет никого, кто мог бы за ним проследить.       — Ты такой хороший друг, — бормотал Эван, закидывая голову назад.       — Где хоть один живой человек у тебя дома? — Регулус помогал ему укрыться.       — Они все живут во Франции, — бормотал Эван, уже на грани сна.       — Типа постоянно?       — Мгм, — промычал Эван, видимо, подтверждая. И будто засыпая.       Значит вот так, думал Регулус.       — Мон фрер там, в Леоне учится, мам с папа́ там ж, они не люб’т туман'й альбион… — сквозь сон сладко рассказывал Эван. Под конец он причмокнул и теперь совершенно точно заснул.       Значит, Эван совсем один.       Совсем один.       Регулус не может совладать с чувствами, которые на него накатывают. Так ему кажется, пока Эван не остается под одеялом с закрытыми глазами. Его не хочется оставлять. Искренне страшно, что что-то случится.       Но Регулус исправно накладывает заклинание, которое продержит Эвана в отключке гораздо дольше. Возможно, ему станет легче. На тумбочке оставляет стакан с водой, в нем безвкусный раствор мягкого безвредного снотворного, который отключит его почти мгновенно еще раз. На всякий случай. И поможет вовторой раз пробудиться без похмелья.       Никаких вмешательств в память. Этот прием теперь у Регулуса табуирован: хватит с него неудачной магии.       Оставлять Эвана тяжело. Чувство вины из-за собственной безответственности тычет острыми иглами, хотя он знает, что никто не просил его следить за Эваном. Это просто инстинкт, жалость, желание уберечь хоть кого-то от черного гнета, особенно если этот кто-то настолько нежный и беззащитный, хоть и щетинится без конца. Эван скалит зубы, рад, что ему нашлось место под малым солнцем, но только Регулус видел его в часы полной уязвимости. Все могло быть выдумкой, он, на самом деле, надеялся на то, чтобы его ожидания и ощущения оказались ложными и неоправданными. Для этого Эвану придется занести меч над его шеей, но и тогда Регулус, как ему кажется, найдет оправдание, чтобы не злиться на Розье.       Но найти оправданий, чтобы не держать зла на Сольвейг он не может. Его никто не заставляет, но в душе ему хочется, чтобы Соммерсет споткнулась и носом ударилась о грязный асфальт. Сегодня спокойный воскресный день, в который в Лонгфильде минимум людей, в который над землей порхает одинокий ветер. Тишина перелетает из одного угла в другой, приветствуя ледяные паутинки на нечищенных потолках.       В жилах стынет кровь от собственного воображения. В нем у Сольвейг перемазанное кровью лицо, но в глазах прежняя глухость и черствость. Это новая больная фантазия. В детстве у Регулуса было предостаточно выдуманных страхов: вариативные комбинации из самых неприятных и мерзких вещей, которые тасовались в его голове, как карты, и выпадали в случайном порядке. Они часто посещали сны и мерещились в темноте. Они пропадали, только когда Регулус подпускал их к себе: смотрел страху в глаза, рискуя, по ощущениям, всей своей жизнью. Хотя все они были только в его голове.       Сольвейг не является олицетворением нового страха, но она бы легко сошла за навязчивую галлюцинацию. Не в детстве. Уже в старшем возрасте. Поэтому Регулус не испытывает к ней жалости. Она слишком сильно выбивалась из привычного образа человека, заслуживающего сострадания. Она запросто стала бы одним из пожирателей, перепрыгнула бы выше собственной головы, и обязательно устроила бы, чтобы Регулус не сдал ее Альтаису.       Он уверен, что это у нее получилось бы. Она бы попыталась. Удивления не будет, если однажды Сольвейг появится на одном из собрании в черной одежде и с меткой на предплечье.       Регулус сдаст ее, а через десять минут попрощается с жизнью.       Регулус смеется с сигаретой, зажатой между зубов. От хода собственный безудержных размышлений ему смешно.       — Ну, привет.       Их место встречи в заброшенном промышленном здании, где нет ни души. Сольвейг здоровается, но Регулус молчит, протягивая ей пакет с собственной запасной формой.       — Твое счастье у нас с Эваном один размер, — он выдыхает до того, как сказать это ей, хотя был на грани, чтобы не вывалить сигаретный дым ей в лицо. Не то, чтобы она была этим оскорблена, а Регулус удовлетворен, но его все еще что-то сдерживает.       — Дай закурить, — просит она, принимая пакет.       Регулус тянется якобы за портсигаром, но вместо него рука натыкается на волшебную палочку. Она вылетает из кармана, будто сама знает свою цель. Да, он обещал не лезть людям в головы, но уровень паранойи запредельный. Регулус выбивает палочку Сольвейг быстрее, чем она успевает отреагировать. Перед глазами проскакивает день их первой встречи, и Регулус впервые видит себя с чужой стороны. Картинка замыленная, будто просматривается сквозь запотевшее стекло, но сквозь нее Регулус совсем мелкий. Ему четырнадцать, он на четвертом курсе. Одетый с иголочки в школьную форму, опрятный, еще невысокий и с совсем детскими чертами лица. Забавно, каким взрослым он ощущал себя тогда, да и в зеркале он в то время видел далеко не того ребенка, что предстает перед его уже восемнадцатилетним взглядом. В руках у Сольвейг записка от Слизнорта. Их первая встреча, первое знакомство. В воспоминании тепло и спокойно, мягкий свет факелов на стенах приятно согревает. В воздухе предчувствие каникул и Рождества.       Такое не подделать.       Они оба выныривают из воспоминаний Сольвейг. Регулус спокоен, поднимает с земли палочку Сольвейг, параллельно доставая портсигар. Он протягивает ей оба предмета, но не на выбор: позволяет забрать и изящное оружие, и поддевает сигарету, предлагая закурить.       — Урод, — она забирает палочку и сигарету, отворачивается, когда Регулус предлагает поджечь ее, и делает это сама своей рукой.       — Должен был сделать это еще в кабинке, — невозмутимо отвечает Регулус, закуривая новую сигарету. Третью подряд.       Он позволил себе расчувствоваться несколькими днями ранее. Дни сами подвели его к точке кипения, заставив кровь бурлить. Это тяжело и изматывающе, поэтому Регулус примеряет к себе старую привычную роль, где хладнокровие и безразличие — ведущие приемы в игре.       — Можешь не торопиться, но не советую тебе копаться. Чем быстрее мы разделаемся с этим, тем лучше, — он оперся о стену, сложив руки на груди, и смотрел, как Сольвейг с восхищенным интересом расправляет чуть мятую форму.       — Я быстро, — отвечает она, вытаскивает колбу с оборотным зельем и выпивает залпом. От зрелища Регулус едва держится на ногах. Он сам вспомнил вкус оборотного зелья, вспомнил все ощущения, и вспомнил тошноту, которая не заставила себя ждать. Сольвейг лишь поморщилась, приставив руку ко рту, зажмурилась. Может, оборотное зелье Эвана Розье приятнее, чем зелье Аргуса Нотта. — Книги в моей сумке.       Она пнула ногой свою сумку, а Регулус удивленно вскинул брови. Они так и не успели обсудить мелочи их сделки, но Сольвейг была на шаг вперед. Она села у стены, закрыла глаза и сложила руки на коленях. Ее палочка лежала рядом, но свою Регулус не выпускал.       В сумке у Сольвейг и вправду лежали книги, целых три штуки. Одна из них была целиком на латыни, но две другие оказались на английском. Регулус захотел рассмотреть их получше, но отвлекся на шорох: Сольвейг в обличии Эвана уже стояла полураздетая, дрожа от холода и втискиваясь в чужую одежду. И вот уже будто и не Сольвейг перед ним вовсе, и даже будто дышать легче становится.       Регулус быстро оглядывает три книги в ее сумке: «Исследование нематериальных существ. Драгур», «Magnum Opus, Магико-алхимический трактат о душе», «Расшифрованные скрижали: о Разложении, Отделении и Вознесении».       — «Нематериальные существа» это книга наших скандинавских магов, их магия может быть тебе далека и неподвластна, непонятна, но я подумала, что у тебя хватит мозгов. «Магнум Опус» просто редкая книга, но может оказаться полезной. «Скрижали» советую держать в сейфе, — голос Эвана с интонациями Сольвейг звучал очень странно, даже жутко.       Она, он, она… поворачивается в его сторону и Эван смотрит на Регулуса глазами Сольвейг. У них другой цвет, форма, иное обрамление, но взгляд не выкорчевать с корнями даже под оборотным зельем. Вот тогда Эван, к которому Регулус привык, начинает выглядеть жутко. Если бы он смотрел на него так всегда, они бы никогда не сошлись. Не сдружились. Проблем бы не было.       — Я похожа? — и даже голос Розье становится подвластен интонациям Сольвейг.       — Следи за своей интонацией и взглядом. Помни, ты прокурила мозги и тебя не волнуют проблемы простых смертных, — он отвел взгляд, чтобы не пялиться в два бездонных омута.       — Вещи оставим здесь, под защитой, — этот голос уже больше похож на Эвана.       Сольвейг кладет все свои вещи в пакет, туда же утрамбовывает сумку с книгами. С земли поднимает свою одежду, вытряхивает оттуда кошелек и мелочь, чтобы точно не потерялось, кладет между слоев одежды, предварительно завернув в платок. Складывает в приглянувшуюся заранее дыру. Вдвоем они накладывают защитные заклинания, по парочке от каждого.       Она рассматривает метку, изящно лежащую на коже предплечья. Нетрудно любоваться ей и интересоваться, когда знаешь, что завтра у тебя рука будет чиста. Ей легко любоваться, когда она у тебя не болит.       — Ни шагу вправо или влево от меня. — говорит Регулус сухо. Он не видит перед собой Эвана: сквозь его оболочку он видит и ощущает только Сольвейг. Ее серо-зеленые блеклые глаза, будто лишенные жизни и любви к ней. Лишенные любви ко всему. Но они улыбаются ему даже через маску.       — Разумеется, — говорит она, трогая короткие тонкие волосы. Хорошо здесь нет зеркала в пол — она бы не отворачивалась от него. — Эван точно не появится?       — Эван крепко спит, — отвечает Регулус, ощущая укол вины.       Он берет за руку — не Эвана. Сжимает и концентрируется, чувствует запах, но не его. Пульсация жизни в чужих венах — не Эван. Большой диссонанс. Слияние двух воедино: оболочка Розье и дух Сольвейг. Самый кошмарный дуэт, пришедший к нему однажды ночью в кошмаре, из которого он не может выбраться.       Одним рывком Регулус оказывается неподалеку от высокой защищенной калитки. Он даже не уверен — пропустит ли она «Эвана».       — Отдай палочку, — приказывает Регулус, вытягивая руку. Ближайшая стая дементоров в двухстах метрах, и Сольвейг их ощущает.       — Чего? — возмущается она, хмурится и фыркает.       — Ты знала на что идешь. Я пошел на поводу твоим правилам, теперь твоя очередь, — коротко констатирует Регулус, жестом показывая, что ждет.       И Сольвейг отдает острую палочку ему в руки. Она тут же прячется под его курткой в запасной карман. И тогда Регулус расслабляется, но только на мгновение: он не уверен, пропустит ли их высокая калитка. Но пропускает, считывая только метку Регулуса. Второй гость ей оказывается никогда не был важен.       Дыхание Сольвейг замирает. Регулус видит это по отсутствию обильных облаков пара, которые должны выходить из тела при дыхании. Она прячет свой интерес и страх, она жмется ближе: совсем как Эван. Только это не он. По тонкой тропинке, на которой мелкие сучки сухих погибших кустов сметены к бокам, они идут быстро, ежась от холода.       Ему хочется спросить о ее впечатлениях. Регулусу и правда интересно, каково ей быть здесь. Он хочет спросить после, когда они вернутся, но она не Барти и не Пандора, с которыми за чашкой чая (или флягой абсента) можно обсудить все, что случилось за день. Она и дротик и мишень, и хищник и капкан. Предсказуема и в то же время совершенно нечитаема.       На пути им попадается Кристиан Нотт. Он коротко кивает обоим, получая приветствие только от Регулуса. Эван-Сольвейг потупленно молчит. Понятно, почему. Она обернулась, провожая Кристиана взглядом, но после вновь принялась изучать интерьер. У нее руки в перчатках и спрятаны в самые глубокие карманы, она безоружна и безмерно глупа. Она в облике Эвана, который идет в библиотеку.       Эван, идущий в библиотеку. Смех, да и только.       Регулус в этой библиотеке бывает только за большой необходимостью, потому что все книги по зельям и алхимии находятся этажом ниже, в подвале, где он и работает. Эта библиотека не отличается своими размерами, поэтому Регулус быстро ее исследовал. Это не личная библиотека Лорда, которая, наверняка, гораздо больше. В которую нет доступа даже самым приближенным. О местоположении ее неизвестно. Но все почему-то уверены,что она непременно существует. А эта библиотека просто очередная комната, находящаяся прямо около запасной лестницы в подвал. Если спуститься, то можно сразу попасть в отдел архивов с документами, оттуда в пяти шагах дверь к решеткам с заключенными.       У Ориона Блэка его скромная библиотека будет сильно больше чем то, что имеется в Лонгфильде. Но у отца совершенно точно не будет таких редкостей в единственных в мире экземплярах.       Поэтому Регулус почти уверен, что Сольвейг ничего не найдет и уйдет с пустыми руками. Но она с уверенностью эксперта ныряет к шкафу, где выстроились нечитаемые для Регулуса рунические корешки. Она мастерски бежит по ним глазами, перебирает и работает быстро. У нее с собой была копировальная бумага: она прикладывает ее к некоторым текстам, сразу переводя все на нее, и убирает во внутренний карман. Все под присмотром, нет, надзором Регулуса, сидящего на краю читального стола.       Они молчат, чтобы не вызывать подозрений разговорами. Сюда зайти может кто угодно и в любую минуту. Через десять минут она подзывает его, показывает две книги.       — Мне нужно это, — шепчет она, водит пальцем по названию, — сейчас брать не надо, можешь вынести их сам в другой момент?       Она глотает и без того беззвучные слова, Регулус молча кивает, радуясь, что все подходит к концу. И даже улыбочка Сольвейг-Эвана приятна его душе, когда все самое неприятное остается за спиной.       Так ему кажется. Пока не начинает зудеть метка на левой руке. Перемену в его лице Сольвейг-Эван чувствует, несмотря на отсутствие изменений. Все чувства, лишившись возможности проявляться в лице у обоих, ощущались в воздухе, считывались кожей и обонянием.       — Что-то случилось? — спрашивает Эван-Сольвейг невозмутимо, усаживаясь на стол рядом. Под курткой хрустит копировальный пергамент.       — Метка, — коротко сообщает Регулус, слезая, — ты все?       Сольвейг-Эван кивает, спрыгивая. Ее метка не болит, не может — магическая привязанность к Лорду оборотным зельем не передастся. Боль такой интенсивности Эвана не разбудит, если у него она тоже лишь слегка зудит.       — Тебе пора сматываться, — Регулус хватает ее за плечо, с силой сжимает и чувствует ядовитое сопротивление, которое тут же сходит на нет под его хмурым взглядом.       План прост: марш-бросок, резкая экстремальная аппарация, почти что аварийная, чтобы сбросить с шеи Эвана-фальшивку и разбудить реального Эвана.       Сольвейг Регулус ведет другой дорогой, чтобы выйти через другую дверь. Жжение ненавязчивое, значит в запасе есть около десяти минут. Но их оказывается недостаточно: обоих окрикивает со спины Рудольфус.       — Не ожидал увидеть вас в воскресенье, точнее тебя, Эван, — он разводит руками, приветствуя, и хищно улыбается. По коже проходит холод, Регулус косо смотрит на Сольвейг, но та улыбается сколотой улыбкой Эвана.       — Ты меня недооцениваешь, — без шуток правдоподобно. То, что она знает манеры Эвана, Регулус был уверен.       — Лорд разве не ждет? — спросил Регулус, когда Рудольфус направился к выходу.       — Что? — громадная фигура повернулась, на лице зрел вопрос. — Нет, меня лично не ждет, — он усмехнулся, и Регулуса затошнило.       Импульс стал сильнее и терпеть его становилось тяжелее. Рудольфус ушел, а Регулус понял, что это совершенно точно не общее собрание. Не гнев Лорда, распространяющийся на всех.       — И как понять, ждет ли он тебя, — одними губами произносит Регулус, и Сольвейг считывает практически беззвучный вопрос только по ним.       В ее глазах то же самое, но ее не кроет паника. По крайней мере, пока что. Она оглядывается вокруг, достает припрятанную колбу и делает из нее один небольшой глоток, продлевая действие зелья. Морщится, пока закрывает и прячет обратно.       — Никак. Я просто пойду с тобой, потому что мне любопытно как Эвану, — и это правдоподобно. Вполне в стиле Эвана — проводить на эшафот, — тебе надо идти.       Но у Регулуса во рту все сохнет. Метка пылает. Он старается не нагнетать раньше времени, но плохое предчувствие сильнее, чем его оптимистические предрассудки. Потому что догадки закрались еще несколько дней назад, потому что в лаборатории лежит противоядие, дожидавшееся доставки адресату. Потому что Лорд знает, что что-то не на месте. Чувствует, что к ещё одному из крестражей уже добрались.       Потому что кольцо — у Дамблдора.       Медальон — снова под кроватью у Барти.       Они оказываются у зала, Эван-Сольвейг опирается о колонну, но ее плечо обжигает холод, поэтому она отталкивается и ежится. Каждый раз, когда она прижимает руки к груди, под ними шуршит пергамент.       — Стой здесь, — говорит Регулус, но на нее не смотрит, — если услышишь, что он спрашивает про тебя, твоя голова сразу же должна появиться в дверном проеме. Ясно?       Она кивает, сглатывая. Так похожа на Эвана. Мнется как он, перетаптывается, закусывает щеки. Актриса, да и только.       Ее палочку Регулус отдает ей же. И она прячет ее.       Регулус выдыхает. Он сбрасывает все, что мешается: мысли, переживания и воспоминания. Он выбрасывает из головы дух Сольвейг, стоящий справа, оставляя только оболочку Эвана.       И заходит. Зал тонет в тьме и жгучем холоде. Догадки о том, что собрания не планировалось, оказались верны. Тем временем руку прожигало словно насквозь. Лорд злился день ото дня все больше, и его гнев передавался на каждого, кто был связан с ним.       Регулус ощущал его гнев в стократном размере.       — Регулус.       Его имя вонзается острием в голову, разделяя череп пополам. Это иной вид речи: не физический. Это не звуковые волны. Это полное лишение мысленной приватности. Проникновение, хуже того, что выдирает вручную все органы из под ребер.       — Противоядие… готово? — голос спрашивает его в собственной голове. Еще немного и грань рассеется, а Регулус сойдет с ума.       — Да, — отвечает он, даже не открывая рта. Удобно и легко.       — За дверью кто-то стоит, я чувствую чужое присутствие, — этот голос уже над самым ухом. Лорд — около плеча. Регулус не заметил, как он бесшумно подплыл к нему и оказался подле.       — Эван ждет там.       — Пусть зайдет, — щелкает пальцами и двери за спиной резко раскрываются, впуская ослепительный по меркам зала свет. Регулус видит продолговатую тень, упавшую рядом с его собственной: это Сольвейг.       Точнее, Эван.       — Регулус, где противоядие? — внезапно на плечо ложится чужая рука, впиваясь тонкими пальцами в плечеую кость. В ту, что была сломана. Она снова начинает ныть несмотря на то, что Регулус совсем забыл, что когда-то она его беспокоила.       — Он его не найдет, будет быстрее, если я сам схожу, — и рука сжимается на плече сильнее, и Регулус понимает, что ошибся.       — Он постоянно рядом с тобой, Эван, ты же знаешь, как устроена лаборатория?       — Конечно, мой Лорд, — мой Лорд. Как напыщенно и правдоподобно. Сердце Регулуса в пятках, а Эван-фальшивка даже не подает виду, что что-то не так.       — Так, где зелье? — Лорд вновь надавливает Регулусу на плечо.       — В пятой кладовой, рядом с моим рабочим местом в глубине лаборатории. Ключ в верхнем ящике стола, — закрывая глаза и готовясь к смерти говорит Регулус.       — Пока Эван дойдет туда и обратно, пока найдет, мы успеем побеседовать, — говорит Лорд, ласково заискивая. Ему не составит проблемы впиться ему в память. В голову. В душу.       Хлопнули двери за спиной: Эван фальшивка исчез.       — Он изменился с тех пор, как у него появилась работа. Я даже не узнаю твоего милого друга, Регулус, — рука Лорда соскользнула с плеча, он отошел, оказываясь за спиной Регулуса.       Он его и не узнает. Потому что этот человек, отправившийся бродить по огромному особняку, хоть и знает, как он устроен по планам, лежавшим в Альтаисе, но который будет слишком долго ходить для того, кто несколько месяцев работает здесь. Человек{фальшивка, никак с Лордом не связанный.       — Я сам не узнаю его, — говорит Регулус. Сам смотрит вдаль, в темный поблескивающий пол, не моргая.       Лорд хмыкнул. Почти засмеялся, но остановился. Развернулся: на своем затылке Регулус ощущает взгляд багровых глаз.       — Ты растешь на моих глазах и радуешь меня, — говорит Лорд с добротой и нежностью, то ли правдивыми, то ли фальшивыми, — я очень рад, что ты оказался у меня.       Это звучит почти что искренне. Слова, поддевающие кожу через раны, вскрывающие затянувшиеся выцветшие шрамы, искали отклик, как паразиты, искавшие здоровые органы. Слова, которые должны были вызвать радостный прилив к груди, но ничего не нашедшие. Ударились о позвоночник и отскочили, не впитываясь в тело.       — Вам понадобилось противоядие, — Регулус, изведенный ожиданием, сам протягивает руку и принимает смертоносную эстафету: — что-то случилось?       Он не поворачивает головы, хотя понимает, что хочет увидеть хотя бы подол плаща Лорда. Просто чтобы понимать, что он рядом здесь, физически, а не в его голове.       — Да, случилось, — говорит он. Звучит опасно. — Я чувствую, что кто-то мне мешает. Я знаю, кто. Но я не могу, к сожалению, рассказать тебе всего. Даже самые близкие мне люди не знают.       Повисает молчание. Регулус пытается услышать, шагает ли кто-то похожий на Эвана за стенами?       Но там сплошная, мертвая тишина.       — Я надеюсь, в моей работе не оказалось пробелов? — его должно беспокоить только это. Не личные дела, об этом он подумает позже, если успеет.       — Я уверен, что нет, — голос вновь у самых ушей. Лорд ходит неслышно. Его шаги не отдаются звуком, не шелестят его одежды. Только легкий ветер, как будто из-под рукава дементора, проносится мимо, когда Воландеморт оказывается слишком близко, — но никто не застрахован. Тем более, что ты, мой мальчик, совсем еще юн.       Руки со спины ложатся на его плечи, сжимая. Ледяное дыхание холодит голову, как анестетик, заставляя ее онеметь. Это новое чувство, жуткое, и Регулус ежится, а Лорд — чувствует. Ощущает и улыбается, наслаждаясь наделенной властью. Ладони скользят чуть выше — от шеи к голове, пальцы поглаживают, и с медленным движением рук в голову, снизу вверх, словно входит что-то острое.       Недостаточно больно, чтобы пошла незамедлительная реакция. Просто пугающе, что участилось сдерживаемое всеми силами до сих пор сердцебиение. Тело сжалось в тисках чужих рук, а над ухом пронесся тихий неразборчивый шепот.       Физически ощутимо присутствие чего-то инородного. Оно входит в районе шеи, входит параллельно затылку. Руки подрагивают в желании дотронуться туда, где чужие пальцы впиваются в плоть, но их что-то останавливает.       Если Эван вернется сейчас — это, возможно, отвлечет Лорда и заставит экзекуцию закончиться.       Это проверка на прочность, на верность, преданность. Регулус пытается вдохнуть, расслабиться, понимая, что бессилен в этой схватке. Он рвано и резко вздыхает, когда его голову начинает распирать изнутри от воздействия чужой магии. Взглядом устремляется вверх, не в силах больше просверливать кромешную тьму под ногами. Под потолком незашторенные окна, единственный источник естественного серого света. Если там кто-то есть — пусть прикажет этому прекратиться.              — Ты никого к себе не подпускаешь, — это не английский и не французский язык. Это вовсе не речь — это образ.       Это не слова. Это сообщение, переданное без звука и текста, которое расшифровывается в голове постфактум. Это необъяснимо, но реально.       Но тут же все обрывается: лезвие резко выходит там же, откуда вошло, туман расходится и руки спадают с его тела. За спиной открывается дверь, Регулус оборачивается, Лорд больше не стоит прямо за ним, а стремительно идет, плывёт, к Эвану, который протягивает ему колбу с готовым противоядием. Нашёл.       — Благодарю тебя, Эван, — совсем по-человечески благодарит его Лорд. Его голос, интонация, поведение до предела человеческие, — можешь идти отдыхать. Завтра насыщенный день. Можешь подождать своего друга, я надолго его не задержу.       И шаги Лорда до предельного человеческие.       Дверь вновь оказалась закрыта. Регулус стоял в центре зала, как подсудимый, пока Лорд заглядывался на противоядие.       — Знаешь, Регулус, в этом мире тяжело найти того, кому сможешь безоговорочно довериться. Но тебе я доверяю больше, чем ты можешь себе представить. Я знаю, как ты отдаешься, иногда даже во вред себе. Рудольфус мне много о тебе рассказывает, я у него интересуюсь успехами молодой крови…       Он шагал, и его шаги отдавались эхом. Так было спокойнее, чем его бесшумная «левитация».       — Но в тебе достаточно недостатков, с которыми стоит бороться, — кровь стынет в жилах. Лорд обходит его, оказываясь перед ним, и Регулус может его видеть: — некоторые твои черты хороши для твоей работы, но не рядом со мной.       На бескровных тонких губах дрогнула едва заметная улыбка заставляет белоснежную, с синим подтоном кожу морщиниться. Его кожа сухая и шелушится в некоторых местах, как отходящая у змеи кожа. Глаза с красным отливом в радужке искрятся и смотрят прямо на Регулуса. И перед ним предстает не эфирный Темный Лорд, который материализуется в воздухе из ниоткуда, а простой человек. Том Реддл. Полукровка. Он даже не чистокровный, напоминает себе Регулус.       Он меняет свой облик, как будто переворачивает карту. Отвернув рубашку, теперь показывает масть: свое человеческое начало, более близкое Регулусу, следовательно, по логике — более влиятельное.       — Я понимаю, почему тебе тяжело отказаться от привычек, но с ними нужно бороться. У меня на тебя большие планы, и если ты хочешь, чтобы твое имя осталось чем-то большим, чем короткой строкой в истории, тогда борись со своими желаниями. Я хочу, чтобы ты доверился мне сам — я же не изверг, чтобы причинять одному из моих любимых и умных последователей нечеловеческие страдания, — он улыбнулся и эта улыбка стоила всего. Лорд больше не касался Регулуса — он отошел, давая вдохнуть.       И Регулус успокоился, на короткое мгновение понимая, что угроза, вероятно, отступила. Страх исчез.       Он коснулся рукой шеи, когда Лорд отвернулся и со спины снова стал прежним. Регулус ожидал, что на месте шеи будет зиять дыра, но кожа там была гладкой и спокойной, будто нетронутой.       Воландеморт его отпустил.       На негнущихся ногах Регулус вышел из его логова, оказываясь в просторном холле. Сольвейг-Эван ждала его в двадцати метрах. Беззаботный, слегка заносчивый эванский видок. Свободная поза, богемная отрешенность. Только во взгляде, который летит в Регулуса двумя заточенными копьями вскрывается Сольвейг.       Они молча разворачиваются, прижимаясь друг к другу плечом к плечу. Сольвейг сама отдает свою палочку, подозрительно легко и невозмутимо.       На языке миллион вопросов, но во рту сухость и сил нет. Один только Мерлин поможет им трансгрессировать обратно.       На улице отрезвляюще холодно. Тишина между ними не натянутая, а естественно необходимая. Они торопятся: тьма окутала все вокруг и температура стремительно падала.       — Давай я, — предлагает Сольвейг еще в облике Эвана и берет Регулуса за руку сама. Мягко, спокойно, без торчащих из ладони игл и саркастичных высказываний. Регулусу только остается закрыть глаза, и постараться не потерять равновесие.       Он и не теряет его, хотя ему кажется, что земля уходит из-под ног, но оказывается, что это Сольвейг трансгрессировала их на груду камней. Она коротко извиняется и устремляется в заброшенное здание, ориентируясь только благодаря свету, исходящему из палочки Регулуса.       Пока они поднимались в укромную комнату, которая продувалась холодным сквозняком меньше остальных, оба несколько раз шелохнулись от звуков природы вокруг. С темнотой на заброшку спустились неприятные ощущения от пребывания внутри: но пути назад не было. Регулус не заметил, как Эван превратился обратно в Сольвейг, он понял это только тогда, когда его сумасшедшая спутница вынула из спрятанных вещей маленькую банку, наколдовала в ней бестелесный синеватый огонь, поставила к стене и стала переодеваться, дрожа от холода. Регулуса и осенило только тогда, когда он рефлекторно отвернулся и осознал, что за его спиной прежняя Сольвейг.       И только тогда он вынырнул из омута собственных мыслей.       — Спасибо, — сказала она, прекращая шуршание. Сольвейг переоделась, и сложила чужую одежду на книги, которые засунула предварительно до этого, в пакет Регулуса. Свои записи она с неторопливой аккуратностью сложила в своей сумке: — Мне очень понадобится все, что я сегодня нашла. Когда у тебя будет возможность и… силы, будь добр, принеси мне те книжки.       — Хорошо, — глухо ответил Регулус, все еще стоя к ней спиной. Даже теплый синий огонь в банке не мог соблазнить его обернуться к ней и устроиться рядом.       — Там, у тебя с ним, все пронесло? — спросила она.       Надо же. Забеспокоилась?       — Тебе какое дело, — раздраженно прикрывая глаза, сказал Регулус. Сложил руки на груди, надеясь спрятать ладони, сжатые в кулаки, чтобы согреться.       — Я не бесчувственная психопатка, — доносится откуда-то снизу.       — А я магл.       — Я серьезно.       — Прости, я думал, каждый говорит о себе одну неправду, — по прежнему сухо и колко. Ему самому не нравится, но это все, чего ему хочется, — ты так и не расскажешь мне, зачем это все? Хотелось бы знать, стоило ли все то, что сегодня случилось, твоих целей.       В ответ — глухое молчание.       — Почитаешь книги и сам поймешь, стоило ли, — гордо и невозмутимо ответила Сольвейг.       Больше говорить не хотелось. Сольвейг вернулась в свою форму, ощущения вернулись к привычным, но свалившаяся ночь действовала на нервы.       — Дай покурить, — она поднимается на ноги и дергает за рукав.       Регулус не в силах противостоять и строить из себя недовольного: в конце-концов, он сам виноват в том, что подверг Сольвейг опасности. Сам виноват, что согласился. Он бы соврал, если бы сказал, что лежащие в пакете около его ног книги будоражили сознание и вызывали жгучий интерес. Он действовал только в своих интересах, не разделяя цели Соммерсет, но чувство вины заедало его же успехами.       Последняя сигарета в портсигаре и никакого запаса. Они оба смотрят на нее, Сольвейг уже полуразвернутая собиралась уходить, но Регулус отдает последнюю ей, несмотря на то, что до дрожи в пальцах сам хочет закурить. Он поджигает ей сигарету и пассивно вдыхает дым.       — Он чувствует крысу? — спросила Сольвейг невнятно из-за сигареты между губ.       — Наверняка, — отвечает Регулус. Он дышит, но не понимает, почему изо рта не выходит теплый пар. Не особо продолжает мысль.       Ему хочется выкатить ей список претензий, почему ее поступок безрассуден и глуп, но он сам себе напоминает: это твоя вина.       — Если он начнет тебя подозревать, смещай ориентиры.       Регулус поворачивает голову, смотрит на Сольвейг сверху вниз и хмурится.       — Ты вообще в это не лезь, — одними губами говорит Регулус. Ее лицо в тени, только снизу поднимается синий свет. Ее волосы кажутся черными, а лицо, обычно сероватого цвета, еще более бледным.       — Тебе не интересен взгляд со стороны? Чтобы что-то проанализировать со всех сторон, нужно с этих сторон смотреть. Взгляд от третьего лица для тебя в Лонгфильде невозможен.       Регулус отвернулся, чувствуя, как закипает изнутри. Он не понимал, что его здесь держит, но и бросить Сольвейг здесь одну он права не имел. Ему хотелось быть уверенным, что она доберется до дома в безопасности — все же, поздно и темно. Но и намекнуть ей на то, что пора сматываться, он не мог. Потому что хочет услышать ее дальнейшие слова.       Он молчит, ожидая продолжения. Чувствует, как у плеча громко выдыхают, а потом она подносит сигарету к его рту, предлагая разделить одно удовольствие на двоих. Регулус раздражен до предела, до взвода, но вынужден молчать. Он перехватил сигарету ртом, сразу же вдыхая. Получается резко, дым встает в груди колом, но он задерживает дыхание, закрывает глаза и ощущает, как колко никотин разжигает органы изнутри. Сигарету отдает обратно, слышит обостренным слухом, как она затягивается и сразу выдыхает.       — Тебя волнует мое положение там? — он резко выдыхает, в глазах темнеет, и Сольвейг исчезает из круга ощущений, оставляя его в рябеющей перед глазами темноте.       — Я полноправный член Альтаиса, в моих интересах, чтобы мой коллега-шпион работал на все сто, особенно, когда его разрывает на три фронта, — она вновь отдает ему сигарету, Регулус закуривает, но больше не задерживает дыхание, хмурится, и Сольвейг отвечает на незаданный вопрос: — ты же хорошо вычисляешь? На каждый фронт нужно по сто, значит, работать тебе надо на все триста. И, как и в любой работе, нужен запас. Накидывай еще сто. Четыреста.       — Почему три? — Регулус знает ответ, но хочет услышать от Сольвейг.       — Странный вопрос. Ты работаешь на Альтаис, на Лорда, и на себя, — три выстрела попадают прямо в цель, пробивая насквозь. Только последний выстрел застревает внутри.       — Из тебя так себе советчик, — от сигареты осталось совсем чуть-чуть, — можешь докурить и съесть бычок.       Сольвейг давится смехом, молча докуривает и задумывается.       — И на кого мне смещать ориентиры? — вопрос риторический, но Регулус с интересом смотрит на Сольвейг. Впервые за вечер она не метает дротики, летящие в него со скоростью света, что не увернуться.       — На Эвана, — она отвечает просто и ее человечный портрет, выросший в синем свете искусственного огня в банке, раскалывается и сыпется на бетонный пол, — он тебе близок, следовательно, ты много о нем знаешь. От Эвана мало чего осталось, и его сознание очень податливо.       — Я не могу на Эвана, — сразу же отвечает Регулус, желая сделать шаг дальше от нее.       — Почему? — ее тон больше не любопытный, а скорее жесткий, полный непонимания. Вернувшийся старый тон.       — Не могу, — Регулус упирается о собственную правду, от которой не способен двигаться вперед. Не способен ее перешагнуть, не может наступить ей на горло и задушить.       — Эван не тот человек, которого стоит беречь, — ее холод и расчетливость бьют по нему.       Регулус знает, что она права, потому что сам видит в Эване расходник, а не человека. Бесчисленное количество раз Эван был не приятным собеседником, а прикрытием. Не душой компании, а способностью скоротать время и забыться. Не пособником в миссии, а ключом-подсказкой к обману в собственных интересах. Эван был уязвим — и Регулус этим постоянно пользовался.       Но только ли это держало его рядом с Розье?       — Он тебе жизнь спасет, — констатирует Сольвейг, бросает бычок на землю, ботинком растаптывает его, — тебе повезло, что такой кадр есть в твоем окружении. Нет, ты можешь найти и другого — просто на мой субъективный взгляд Эван самый удобный. По всем параметрам подходящий.       Регулус молчит. Сольвейг была права — Эван удобное и удачное прикрытие.       — А что за зелье? Я думала, я поседею, пока разберусь в вашем беспорядке. Кажется, я искала его целую вечность, — она перекинула через плечо сумку, собираясь.       — Это точно не твое дело, — бледнея, ответил Регулус, вспоминая встречу с Воландемортом. Руки потянулись к шее, словно желая размять затекшие мышцы, но на самом деле Регулус проверял, чтобы сзади правда не осталось дыры.       — Ладно, — обреченно ответила Сольвейг. Она быстро собрала вещи, потушила огонь, снова сама взяла его за руку и трансгрессировала к местечку неподалеку от Альтаиса.       Как только Сольвейг скрывается в тьме, и как только хлопает дверь штаба Альтаиса, сообщая, что она дошла, Регулус трансгрессирует. Он не может сесть за ознакомление с тремя новыми книгами в Альтаисе, не может вернуться в Лонгфильд или к Лестрейнджам. Ему нужно полное одиночество, тотальное уединение, которое он может себе гарантировать в одном месте.       Его тянет на Гриммо, в свою комнату, к рабочему столу, к книгам и записям, оставленным в ящике. Они не несут важной сути, в них нет тайн, но рядом с ними просто нормально. На своем стуле работа идет быстро и легко даже в самый поздний час, когда голова падает от усталости на стол.       Ему легко туда возвращаться, потому что отец в отъезде, а мать всегда спит в это время. Особенно, когда не ждет гостей. Регулус навестит ее дом поздно ночью, а уйдет до наступления рассвета. Нигде приватность, на удивление, не ощущается так отчетливо, как в своей комнате на Гриммо. Под двумя замками — физическим и магическим, около окна с приоткрытой форточкой.       Конечно в Альтаисе приятней, но там слишком много людей, слишком много тех, кого интересует его деятельность в разных сферах жизни.       Три книги как на подбор похожи друг на друга. В аккуратном ряду на столе Регулус вычитывает выгравированные старинным шрифтом незнакомые имена, и только в «Магнум Опусе», в трактате о человеческой душе, в перечислении соавторов он находит знакомые имена:       Фалько Розенберг, Арктурус Блэк, Шарп Пиритс.       Одно имя, последнее, было Регулусу неизвестным.       Два первых — как ошибочное соединение двух ингредиентов.       Сольвейг была не простой, и в находке сразу уличила, что Регулус падет. Возможно поэтому подсунула книги до их похода в Лонгфильд — только мелко приписанную фамилию деда Регулус не увидел, поскольку не успел открыть титульный лист конкретно этой книги, самой невзрачной и с таким похожим на миллионы других названием. За нее Регулус и взялся сразу с чувством совершаемого преступления. Имя Арктуруса Блэка было выжжено отовсюду, кроме семейного гобелена и памяти редких родственников и некоторых его знакомых. Но ни в одном труде, ни в одном научном списке его не было, словно его научное прошлое — издевка и выдумка.       Регулус принимается за чтение сразу же, минуя быстрый экскурс глазами по двум другим. Они — на потом. Тайна Арктуруса Блэка волнует его не меньше уничтожения крестража, а ночь длинная. Успеется.       Но текст написан до ужаса сухим языком, без иносказаний и авторских вставок, которые так любил Регулус, которые толкали его на собственные размышления. Неудивительно: ведь труд написан силами трех человек, стремящихся зафиксировать все чистейшим научным языком без примесей. Он пробирался через слова, как через острые камни. Затекала шея, рука уставала записывать определения и формулы.       Но ответ оказался на поверхности.       Чтобы освободить душу из сосуда, придется разорвать магическую петлю, питающую заключенную частицу. В алхимико-магической формуле, изложенная на латинице, лаконично расписывались разрывающие элементы, способные в своей комбинации нанести сокрушающий урон. Но это был только первый шаг: исполнив его, освобожденная душа могла переселиться или вовсе упорхнуть, как непоседливая птица, оставшись витать в воздухе.       Частицу души надо было задушить, оставить без способности к существованию, иными словами — убить. Если бы она была материальной — проблем не случилось бы. Яд василиска, один из мощнейших ядов, расправился бы и с ней.       Но выделенная багровым шрифтом, который когда-то, наверное, был предупреждающе-красным, гласила, что уничтожение чужой души может осуществиться только путем взаимного обмена с магией, с которой маг заключает сделку во время ритуала.       И она сама решает, что от нее требуется. Следовательно — предугадать жертву невозможно.       Регулус дошел до половины, записал, что считал необходимым, но после найденного спустя столько времени ответа, остановился. Он сравнил сухие записи Барти и Пандоры, способы, которые были слишком слабы на фоне того, что приводилось в Опусе. Только последний, с похожим обменом, имел много общего с тем, что лежало на его столе, перед его глазами.       На горизонте дребезжал рассвет. Первые оранжевые лучи сквозь пыльные облака бились в окна. Регулус продолжил читать о самопожертвовании ради уничтожения чужих осколков души, взвешивая на весах все за и против, хотя внутри все осознавал и сам себе честно отвечал, что готов пойти на все риски, лишь бы не оставлять очередной шанс.       Знала ли Сольвейг, какую службу сослужила ему? Вряд ли. Она наверняка понимает, что найденные ею книги оказались очень ценны, но вряд ли знает, с какой целью они будут прочитан. Только если она сама не прочитала их вперед Регулуса, обо всем догадавшись.       Регулус почему-то знает, что Сольвейг давно догадалась.       И почему-то не хочет нагружать этим знанием ни Барти, ни Пандору.       И на следующий день, когда Регулус приходит в Альтаис, он ни слова не роняет о том, что нашел новые ответы на старые вопросы. Ему вообще не хочется говорить о пожирательских делах. Эван восстанавливается после провалов в памяти, которым поспособствовал алкоголь и Регулус. Сам Регулус ждет, когда Лорд вновь свяжется с ним, потому что зачем ему противоядие, если не ради проверки целостности крестража?       Регулуса мутит и все внутренности не на месте, когда он представляет гнев Воландеморта, узнавшего о подмене крестража. Сейчас медальон в его кармане — после собрания с Грюмом он его забрал, надеясь сразу же уйти, чтобы вернуться к изучению двух оставшихся на Гриммо книг, но на полпути к выходу его остановила Андромеда, и теперь перед своими глазами Регулус созерцал чашку чая. Горячий пар от кипятка касался лица и обжигал нос и щеки, локти, уперевшиеся в стол, болели. Тело тяжелело. Регулус отхлебывает чай, кипяток обжигает ему рот и теперь неприятный осадок в виде легкого жжения на языке останется с ним на несколько часов.       Он молчит. Рядом Барти уплетает тарелку с горячим вареным картофелем и мясом, у Регулуса такая же порция, хотя ему кажется, что Меда навалила ему в два раза больше положенного. Поодаль с другой стороны за компанию падает Сириус — у него тарелка тоже едва удерживает количество еды.       Барти с Сириусом на жестком нейтралитете друг к другу.       С Барти Регулус договорился — не обсуждать абсентный вечер.       С Сириусом на безмолвном договоре Регулус вообще ничего не обсуждает, снова ощущая в нем чужака вместо брата. И поздний ужин у них кислый. Аппетитный аромат от тарелки ничего в Регулусе не пробуждает, наоборот, отвергает своей насыщенностью. Поэтому Регулус просто ковыряется вилкой в тарелке, медленно разминая картошку в пюре и смешивая ее мясным соком. Иногда он что-то в себя заталкивает: медленно пережевывает, не ощущая вкуса, и глотает пресную пищу. Потом сразу жалеет, потому что она обжигает горло, тяжело проваливается в желудок и совсем не насыщает.       Барти быстро расправляется с едой, но не смотрит в тарелку Регулусу. Учтиво оставляет его за столом с семьей, прощаясь, легко хлопает ладонью по плечу друга и благодарит Андромеду.       Она провожает его мягкой материнской улыбкой, говорит, что ему не стоит отвлекаться на мытье собственной посуды (с чем Барти совершенно не согласен), и на короткую минуту в кухне поднимается хозяйственный шум: лязг вилки о тарелку, звон стакана, шипение вытекающей под большим напором воды из под крана, обмен любезностями и комплиментами еде. Но потом все опять затухает.       Еда в тарелке не кончается. Не сказать, что Регулус способствовал этому, но ему бы хотелось, чтобы она как-то сама испарялась, справлялась без его помощи. И он чувствует укор карих глаз, хотя даже не поднимает головы в сторону Андромеды. А она насаживает его на свои заботливые карательные вилы без зазрения совести и без стеснения.       — Ты плохо ешь, — говорит она Регулусу.       Сириус молча переводит глазами от кузины к брату и обратно, его рот набит едой и он не может сказать и слова. И хорошо. На него Регулус тоже не смотрит. Картина блюда впечаталась в его глаза, картофельно-мясное месиво перед ним единственное, что его тревожит и тяготит.       Не считая карих глаз напротив.       — Я не особо голоден, — говорит Регулус. В его голове только одно: Воландеморт и крестраж. Крестраж и Воландеморт. И другие нити мыслей, которые можно вытянуть из двух главных составляющих его ума на сегодняшний день.       — Когда ты ел в последний раз?       — Днем, несколько часов назад.       Это не ложь. Регулус правда ел. Он дорожил исправленным на короткий промежуток времени образом жизни, когда пытался уделять достаточно времени лечению ноги, которой вполне мог лишиться при ненадлежащем уходе. Он бы мог жить в разных условиях, но без левой ноги ниже колена, даже с протезом — вряд ли. Однако стоило ране уйти на второй план, старые привычки вернулись во главенство.       — А еще?       — Утром, — а это уже ложь. Утром Регулус спал после бессонной ночи.       — Ешь, — это приказ.       Регулус ест и надеется, что его не стошнит. Он делает это только ради Меды — чтобы не обидеть ее. Хотя чашки чая ему бы вполне хватило.       — Посмотреть как ты ешь и весь аппетит пропадает, — говорит Сириус, салфеткой вытирая рот. У него пустая тарелка.       — Аппетит пропадает, когда посмотришь на твою рожу, — вырывается у Регулуса скорее по привычке, чем искренне. Он-то прекрасно знает, что отсутствие аппетита и настроение не вина сириусовой рожи.       — Так! — Меда с гротескной грозностью хлопает ладонью по столу, что подлетает салфетница и звенят приборы с пустой тарелкой.       Сириус и Регулус, как ошпаренные, смотрят на нее, не моргая. Ее настроение плохой знак, но бороться с ним не их забота. Хлопок ошеломляет Сириуса и отрезвляет Регулуса, что следующая порция на вилке проваливается почти как желанная.       — Меда сегодня негодует, Доре лучше не показываться на глаза, — хмыкает Сириус, отодвигая тарелку и вытягивая под столом ноги.       — Не надо вешать на меня ярлык агрессивной матери, это не по адресу, — она тычет в Сириуса и тот остается с выражением полного провала. Что-то Меда не в духе.       — Ну все, хватит, — просит Регулус. Голова пухнет после собрания с Грюмом, а звучноголосая перепалка Сириуса и Меды совсем не то, что хочется слушать в ночи.       И, однако, тишина удручающая. Ее спасает Альфард — снова лишь на короткое мгновение.       — Что за шум? — его голос весел, походка по привычному упругая и подтянутая. Он сам делает себе чай под жалобы Сириуса, усаживается рядом с Медой и смиряет всех проницательным взглядом.       Теперь смотрел он. Анализировал. Регулус почувствовал, как взгляд задержался на нем, на его тарелке, потом скользнул на Сириуса.       — Мы уже сто лет так не собирались, — Меда улыбается, складывает руки в замок. Ее пыл сходит. В уголках ее губ едва заметные морщинки, делающие ее улыбку по особенному красивой.       — Даже странно, — поддерживает Сириус.       Регулус чувствует себя одновременно и частью этой семьи, и совершенно чужим. На нем форма, пропитанная духом Лонгфильда. Его голова забита работой, мысли вне Альтаиса, вне порочного бракованного семейства Блэков, чьей частью он стал по собственной инициативе.       — Я иногда представляю жизнь без войны, где мы живем все вместе без угроз и опасности. Утопическая мечта, даже грустно, — она вздыхает, подливает себе и Сириусу с пустой чашкой чай.       — Когда-нибудь так и будет, — мягко говорит Альфард. — У всего есть конец. Я уверен, нас ждет счастливый.       Альфард кладет себе в чай две ложки сахара, будто ему все еще не сводит рот от сладкой лжи, которую Регулус считывает в его речи. Либо это фильтр в его ушах не позволяет ему слышать что-то хорошее, окрашивая все в серые цвета.       — Мы неплохо движемся, — разговор поворачивается в военное русло, другого не существует. Везде, где они собираются, все упирается в одно: в разговоры о семейных распрях и о войне. Из двух зол все четверо выбирают по истине меньшее.       — Все так долго движется, что мне кажется, словно у войны нет конца. Сколько оно все продлится? Год, три, десять? — Сириус подпирает рукой щеку, свободной держит ложку и устраивает в чашке чайную воронку, несмотря на то, что пьет чай без сахара.       — Такое быстро не решается, главное не сдаваться, это все, что нам нужно помнить. Пока мы есть друг у друга, нам все по силам, — слова Альфарда, полные надежды, не откликаются, противясь желанию Регулуса верить в них.       Он здесь, и в то же время — нет. Его взгляд опущен на поверхность деревянного стола, перед глазами маячит текст, крестраж, пещера, формула противоядия, формула, приведенная в опусе, формула взаимодействия человека и магии. На затылке остаточный холод от прикосновения Воландеморта. Регулус уверен, что это была не иллюзия — что-то в самом деле прошло сквозь кожу и кости прошло к самому мозгу, но напоролось на препятствия.       Регулус надеялся, что напоролось.       Еда остыла, чай тоже.       — Тебе что, нездоровится? — спрашивает Альфард, треплет по голове, зарывая пальцы в спутанные волосы племянника. От прикосновения череда мурашек и тело сводит в большом ознобе, и прикосновение не такое приятное, как обычно. Неприятно.       — Все нормально, — отвечает Регулус, поджав губы. На его лице ни единого намека на внутреннее состояние, только внутри себя он ощущает, как сгорает.       — Когда там у тебя экзамен?       Регулус будто просыпается. Он совсем забыл о назначенном на вторую половину октября экзамене на звание адепта экспериментальной алхимии. Он даже не удосужился открыть требования, которые ему дал Крофорд еще в конце лета.       — Через две недели, — выпалил Регулус, будто все помнил и знал. Словно все в порядке.       — Готовишься?       Да что ему надо?       По лицу Регулуса все сидящие за столом понимают, что вертел он всю эту академическую процессию, и что голова его далеко не в этом русле.       — М, ну, да, — нет, нет, и еще раз нет.       — Ты че, забыл? — Сириус пинает его под столом ногой и попадает по левой ноге. Словно специально проходится прямо вдоль хронической раны, которая даже не думает заживать и стягиваться основательно. Будет ныть на ноге еще с два месяца, и его лучше вообще не касаться.       — Нет, не забыл, — ответный пинок здоровой ногой отлетает прямо по голени брата, четко попадая по кости.       Скрипит стул, ножки деревянного стула скулят, отъезжая по полу. У Регулуса со стола падает вилка, картофельное пюре на ней лепешкой приземляется на пол. Сириус смеется, заражая Регулуса, который готов крыть его ругательствами и добивать ногой в перерывах между смешками.       — Ты ходишь как в воду опущенный, явно не думаешь ни о какой Академии, — травит Сириус, пока Регулус под столом вспоминает чистящее заклинание.       — О, тебе не понравится то, о чем я думаю, — сдавленно бормочет Регулус.       — О чем же ты думаешь? — Сириус ныряет головой под стол, встречается с Регулусом там же.       — Как вытереть картошку с пола твоим лицом.       На заявление Сириус драматично разевает рот:       — Бытовой инвалид, мама с папой вырастили белоручку, — и направляет свою палочку и произносит заклинание наполовину.       — Нет, стой, дай мне вспомнить, — Регулус своей палочкой, как шпагой, суетливо и агрессивно отводит палочку Сириуса. Заклинание отстреливает от неожиданности от пола и рикошетит вверх, заставляя стол задрожать.       — Мерлин, вы чем там занимаетесь! — Меда вскочила со стула под смех Альфарда, который на грани слез смеялся, закрывая глаза руками.       — Экскуро.       — Тергео!       Два чистящих заклятия, для сухого и жидкого, встречаются на полу и расходятся паром, оставляя пятно на деревянной доске.       — Стандартные заклинания, склерозный лох, — разводит руками Сириус.       — Извини, в голове полгода как только перечень запрещенных, — язвит Регулус, выныривая из под стола.       Но когда они возвращаются из-под стола, Регулус снова никнет под взглядом родных. Он просто не может найти точку опоры за столом, хотя и еда под носом до неприличия вкусно и аппетитно выглядит, и стул удобный, и тепло. И никто не чужд.       — Я хотел спросить, — Альфард прокашлялся, очевидно с опаской заходя на запрещенную территорию: — Помимо прочего, как там обстановка в Лонгфильде? Спокойно?       Конечно, это важно. Об этом Грюм не спрашивает — его не волнует погода в Лонгфильде и настроения его «жителей». Но это важно. Регулус понимает, но делиться не хочет.       — Да нормально, — пожимает плечами Регулус, но понимает по взгляду, что от него не этого ждут.       — А если честно.       Регулус смотрит искоса, встречаясь с голубыми глазами. Ему не нравится, как он выборочно делится с каждым своими секретами. Он не понимает классификации, установленной в его голове. От собственноручной путаницы и нерешительности его воротит.       — Лорд, кажется, зол. Все чаще, — и отводит взгляд, будто виновато. Словно его вина, что у Лорда что-то не клеится, — кажется, он чувствует, что что-то не так. Кто-то лишний. Либо мне уже кажется.             — Это важно. И об этом стоит говорить на собраниях, — Альфард двигается ближе ко столу, ближе к Регулусу.       — Аластору плевать. И понятно почему. Зачем ему мои параноидальные наклонности, ему нужен агент, который будет безоговорочно доставлять все, что ему необходимо, — Регулус замечает, что у него нервно подрагивает нога, и он останавливает ее, сжимая на штанине правую ладонь.       — Эти мелочи помогут следить за динамикой и в случае чего, спасти тебя, когда твое положение окажется под угрозой, — объясняет Альфард. Но это не жесткое нравоучение. От мягкости, с которой он говорит это, тоже не по себе.       Так не по себе, что Регулус думает, лучше бы его отхлестали по щекам и наорали, объяснив, как действовать. Так он бы понял больше.       И спокойствие Альфарда одновременно и настораживает, и успокаивает. Показывает, что волноваться не о чем, что все решаемо, но Регулус ощущает себя в цепких когтях смерти. Даже если он расскажет о своих переживаниях — их почва останется в секрете. А фундамент важен. Он — ключ его паранойи. Ключ его переживаний. Если бы не крестраж в кармане — Регулус переживал бы меньше. А так — вдруг Воландеморт прямо сейчас в пещере, разоряет чашу и достает медальон-фальшивку?       Сгорбленный до этого Регулус откидывается на спинку стула, смотрит на люстру, украшенную желтыми переливающимися камешками. Сердце в груди бьется тяжело, ком в горле нарастает, как липкий снежный ком, с каждым оборотом становясь все плотнее и тяжелее.       — Я в хорошем положении, — говорит он, не глядя на остальных. Теперь его очередь кормить их сладкой ложью: — стану адептом и все вопросы отпадут. Мое имя уже вписано в документах с исследованиями запрещенных до этого года зельях, и испытания проводились на людях. Тут и дурак поймет, насколько опасно мне будет играть на миротворческом фронте. Сейчас нужно просто утвердиться, звание только подсобит мне.       — А после? — спрашивает Андромеда.       Регулус обращает свой взгляд к ней, моргает, не догоняя.       — Что — после? — переспрашивает.       — Когда все закончится и придется смотреть в глаза правосудию, — уточняет она. Меткий вопрос.       — Проблемы надо решать по мере их поступления. Моего имени уже не замазать, оно лежит в наших и министерских архивах, — Регулус следит за реакцией.       — И все же, стоит ли такой риск того.       — Конечно. Это же вопрос жизни и смерти, — говорит Сириус, как нечто самое очевидное.       — Ты что, видишь меня на скамье подсудимых? Магический нюрнбергский процесс? — Регулус усмехается, считывая мысли кузины.       Но та, не робея, подтверждает:       — Если ты выберешься из этой пучины под своим именем, тебе придется отвечать за свои поступки, чтобы не засесть в Азкабане, — и она до чертиков серьезна.       — Ну, здесь два варианта, ты сама их назвала, — Регулус перебивает желавшего что-то сказать Альфарда: — Либо я выхожу из этой пучины под чужим именем, либо наследую путь Арктуруса Блэка. А еще можно два в одном.       Это хладнокровный, тяжелый, но самый ясный ответ. То, что от творящегося мракобесия будет не отмыться под всеми чистящими заклинаниями мира было очевидно.       И Регулусу хочется сказать, что он не видит себя на скамье подсудимых. Не потому что верит в собственную изворотливость, а потому что не видит себя выжившим.       Крестраж в кармане прожигает плоть, действует на сознание, искажая мысли. И Регулус отталкивается от этого влияния, стараясь мыслить сепаратно от темной магии. Крестраж в кармане он сжимает ладонью с такой силой, будто хочет сломать его одной рукой. Но это только предупреждающий жест. Ему остается разобраться в паре аспектов, и он вновь посягнет на существование отдельной частицы души Воландеморта.       Самостоятельно, чтобы убийственная волна по инерции не накрыла рядомстоящих.       Меда не сводит глаз с его лица. Она читает между строк лучше, чем все сидящие за столом вместе взятые. Она часто моргает. Щеки покрыты болезненным румянцем, который так украшает ее красивое лицо.       — Все будет хорошо, — говорит он лично ей. У Альфарда с оптимистическим мышлением проблем нет, Сириус же проводит с ним столько времени, что давно должен был пропитаться его оптимизмом. Надежды не хватало на Андромеду — и Регулус сам подсыпал ей сахарку в горькую правду жизни. Она до всего догадывается, но иногда проще сгладить углы, подсластить, чтобы не было так горько и больно.       Меда точно никакой боли не заслуживает.       — Я думаю, надо закурить этот тяжелый разговор, — предлагает Сириус.       — У тебя есть? — Регулус так и не обновил портсигар. Последняя сигарета во рту была та, что он делил с Сольвейг.       — Уже садишься мне на шею? — шутливо спрашивает Сириус, предлагая из мятой коробки Мальборо Меде, но та только вспыхивает, готовая разразиться новой лекцией.       — Готовлюсь к подпольной жизни после окончания жизни под своим именем, — Регулус с ухмылкой подмигнул Меде, разряжая ее замотанное состояние. Ему нет мочи смотреть на ее кислое лицо, нет сил терпеть ее вопросы, бьющие точно в цель, особенно когда Регулус творит черти что за спинами людей, которым доверил бы свою жизнь.       И он получил то, чего хотел: Андромеда улыбнулась. Появились тонкие складки в уголках улыбки, такие любимые и родные, не меняющиеся из года в год.       И пробирающий уличный мороз сообщает: скоро на базу. Туда, где размыта грань между жизнью и смертью, внепространственное нечто, где все физическое имеет свою нематериальную копию.       И прогорклый дым сигарет единственное привычное и приятное, неизменное.       — И все же, Альфард прав, тебе лучше говорить, если чувствуешь что-то неладное, — Сириус поддевает его плечом, и Регулус готов сам накинуться на него, но тут же ощущает, как рука брата опускается на плечо.       — Все нормально, надо просто высыпаться, может и казаться всякого будет меньше, — мнется Регулус.       — Да, и больше проводить времени на свежем воздухе и солнце, — их диалог до ужаса приземленный и поучительный звучит как сюрреалистический бред.       — Знаешь, когда я в последний раз солнце видел? — говорит Регулус ему.       — Когда? — переспрашивает Сириус.       — На картинке.       Внезапный порыв ветра грозится снести их всех с ног, Регулус, уже с сигаретой, отворачивается от ветра, волосы падают ему на лоб и глаза, и в вечерней темноте он встречает Сириуса. Его лицо морозный ветер обдувает, открывает целиком. И взгляд — такой родной, похожий на собственный, снова пробивает крепкую плотину. Регулус порывисто выдыхает, кивает головой, мол, что?       Ветер больше не поднимался, успокоился сразу же, словно понял, что не к месту.       — Вижу тебя совсем редко, вот что, — поясняет Сириус.       Регулус молча моргает, дергает плечом, но не знает что ответить.       — Придет время, может, я тебе надоем своим присутствием, как в старые-добрые, — и отворачивается, потому что преграды в виде ветра больше нет.       — После всего — не думаю.       Альфард их не слышит, оставшись на расстоянии.       А Регулус пропускает слова Сириуса через себя, вычисляя их вероятность. Ему хватает тех, кто его окружает. Но он понимает, что родная кровь — иное. И к ней он не находит подхода. Самое простое и близкое остается за стеклянным куполом, и кто был виновником неисчислимого расстояния между ними?       — Мне пора, — бросает Регулус, и вместе со словами первые капли дождя падают ему на лоб.       Сириусу тоже, но он хмурится и ругается.       — Ты всегда бежишь, — говорит он и это правда. Регулус мог бы спокойно просидеть здесь всю ночь, но даже сейчас он бежит, потому что у него гора секретных дел. Лично его.       — Я бы хотел никуда не бежать.       Этих слов Регулус не ждал от самого себя, но и они правдивы. Даже сейчас он курит быстро, не растягивая, потому что ему нужно трансгрессировать, скинуть крестраж и отдохнуть от него, параллельно подбирая ему смерть.       — Ну, иди.       Коротко и сухо. Регулус оборачивается, но только чтобы попрощаться с Альфардом коротким жестом руки. И коротким, ничего не говорящим (или — говорящим все) взглядом с Сириусом.       И трансгрессирует на ходу, не останавливаясь, делает шаг уже на другой земле.       На земле, где его уже ждали. На ней через пять минут после медленной потерянной ходьбы, у Регулуса жжет метка. Он должен идти в лабораторию, чтобы спрятать крестраж на время плановой работы, и когда метка начинает болеть, он туда летит. Бросает в обсидиановом ящике, скидывая, как балласт, и вновь наблюдает, что все, кто в этот поздний час бродил по Лонгфильду, не торопились к залу.       Это значило одно: Воландеморт вновь ждет его на индивидуальную встречу.       Желудок болезненно засасывает, и кажется что все, что он успел в себя затолкать, вот-вот выйдет. Стройный ряд мыслей в опустошенной голове тянет как протяжную ноту только одну нить, один-единственный вопрос: готовиться к смерти?       Встречи с Лордом стали слишком частые.       На затылок давила глухая боль, словно Воланлеморт достал его в подземельях и толкал к себе навстречу. Но Регулус шел сам на несгибаемых ногах, сведенных одним большим спазмом. Ему нужно смотреть в лицо одному из самых крупных человеческих страхов — в лицо смерти. Он думает о ней часто, не проходит и дня, когда мысли о смерти не посещают его головы.       Она приходит к нему по-разному. Она преподносится на ладонях Лорда. Она выскакивает из-за угла в темном переулке. Она душит его собственными руками, вырываясь из кончика волшебной палочки. Своей волшебной палочки.       Она предстает большим вариационным циклом. Его композитор неизвестен. Каждый вносит по своему варианту в большую форму, составляя слаженный трактат. Так хочется о нем не думать.       В конце жизни, который с каждым днем будто приближается, как в лотерее выпадет один номер. Жаль не узнать, какой, чтобы заранее подготовиться. Неизвестностью меньше. Но вряд ли чуть спокойней.       Ему не приходится стучать и проверять: двери зала сами впускают его. Тихие шаги отдаются эхом, но не в зале, а в голове. Скрипит подошва тяжелых ботинок, шуршит ткань. Любой тихий звук сейчас превращался в голове в металлический лязг, бил и грохотал.       Было холодно, но в душе теплился остаток минувших часов. Регулус не отказался бы от ассистента, который стирал бы ему память. Будет обидно прощаться с единственными теплыми, приятными чувствами и воспоминаниями, такими редкими, такими важными, но скрывать их в своей голове все труднее и труднее. Время идет дальше, усталость растет и количество встреч с Лордом неумолимо увеличивается.       — Регулус… — сегодня он начинает с человеческого. Не из его головы, — я ждал тебя. Противоядие очень искусное, я получил наслаждение от такой изящной работы, но…       Все жизненные процессы замирают, когда он говорит. Дыхание останавливается, сердцебиение замедляется. Регулус смотрит на его ноги, на полол черной мантии, которая каким-то образом не касается пола, а плывет над ним. Ее края покрыты ледяным налетом, мягкий морозный парящий градиент. Красиво, если не думать о владельце мантии.       — …но кто-то либо отчаянно пожертвовал собой, либо применил противоядие, — и он ждет ответа.       Бежать некуда.       — Должна быть точная рецептура. Она засекречена. Но я не исключаю, что кто-то из наших мог ее узнать, — его голос спокойный, уверенный. Его не волнует, что случается у повелителя. Его интерес — зельеварение.       — У кого?       — Крофорд дал яду официальное название, — стрелка дрожит, Регулус робко отводит ее от себя.       — Я давал распоряжение не разглашать о некоторых вещах… — у Регулуса кольнула метка, а в интонации Лорда пронесся первородный гнев.       — В нашей лаборатории документируется каждый шаг.       — Это верно, верно… Но ты говоришь о рецептуре, а само приготовление? Кто-то мог его повторить? — он стоял совсем близко — один неверный шаг и все ответы будет узнавать сам, своими методами.       — Среди нас много талантливых зельеваров. По готовому рецепту нетрудно сотворить что-либо, если есть возможность, — и желание. Воздуха в теле было мало, конечности немели, но Регулус стоял: — Что-то случилось?       Воландеморт в молчаливом раздумье коснулся рукой его плеча, медленно провел, смотря в сторону, куда-то мимо, сквозь.       — Я во второй раз лишился кое-чего важного, то, о чем мог знать только один человек, — его пальцы поглаживали его рубашку, вызывая мерзкие мурашки.       — И кто этот человек?       — Ты его знаешь, — он посмотрел на Регулуса цепкими, пробивающими насквозь глазами.       Он был похож на человека, потому было легче, но не менее жутко.       Но Регулус готовился к ответу, который мог стать концом его жизни.       — Альбус Дамблдор, — говорит Лорд. Это подкинутый, как кость голодающей собаке, шанс на жизнь, — Единственный по-настоящему мешающий мне человек. Он встает на моем пути, и я думаю, он замешан и здесь.       И Лорд сам свел стрелки туда, куда ему казалось, они должны были смотреть.       Регулус отсчитывал про себя каждый удар собственного сердца, не давая ему менять скорость. Отслеживал каждую свою мысль, не давая сознанию рассеянно распасться. Но в глубокой тишине его сердце, все же, пропустило удар, сбивая ритм и дыхание.       — Я могу быть чем-то полезен? — Регулус сразу же латает эту проплешину.       Сразу же встречается глазами с Воландемортом, ожидая, что на него что-то свалится. Что-то непосильное, что обязательно помешает.       — Ты слишком юн и неопытен, мой мальчик, — он не отпускает руки, — и тебе еще нужно многому обучиться.       Но как же доверие?       Его слова — это пробивающий удар в висок. Он знает, но не понимает. Главная подсказка, нет, прямой ответ прямо под его носом. Но его змеиная кожа либо не чувствует этого, либо он действительно соблюдает какую-то этику. У него нет оснований и прямого разрешения на то, чтобы влезть Регулусу в голову, но когда такие формальности были ограничениями?       — Тебе нужно концентрироваться на другом, — его сжимает не рука, а кто-то иной и сразу орган дыхания, — есть ли в твоей голове что-то кроме формул и учебников?       — Должно быть?       Ответ вопросом на вопрос это то, что заставляет Лорда ухмыльнуться и оголить ряд желтоватых ровных зубов. Только острые клыки опасно выбиваются, слегка выходя вперед из ряда.       — За это я вас люблю, Блэков, — он говорил с Регулусом, или уже сам с собой? — Только жаль, что вас так мало осталось. Одна из вас здесь вовсе под чужой фамилией. Но самого важного не отобрать. Ваша кровь — проклятье и дар. Скажи мне, Регулус, ты скучаешь по тем, кто отрекся от крови?       Это оно. То, зачем Регулус сегодня здесь. Даже если Лорд не придумал этот вопрос заранее, он был тем, ради чего Регулус был здесь.       Врать бессмысленно. Большая пауза сдаст с потрохами, а продолжителтность размышления исчисляется миллисекундами.       — Мой ответ будет отличаться от того, что сказала бы Беллатриса, — предупреждающий от Регулуса. Он шагает по болотным кочкам, каждая грозится провалиться и утопить его в вязкой гуще.       — Будь честен с собой, — он понимает, но все равно подначивает.       — Мне неприятно, что мы по разные стороны. Я бы хотел, чтобы разделения в семье никогда не существовало. Если это можно назвать тоской, то да, я скучаю.       Рука Лорда перемещается к груди, к солнечному сплетению. Туда же, где он касался Эвана на последнем общем собрании. Слегка надавливает и Регулус ощущает то, от чего в тот вечер сжался Эван.       Касание холодное. Нет, обжигающе ледяное. Лед разрастается невидимой коркой, поднимаясь от груди к легким, по ним по гортани, сжимая и стискивая. Холод жжет, заставляя ежиться.       Что он хочет там найти?       — Такой рациональный, но такой человечный ответ, — размышляет вслух Лорд. Он не здесь — близка его физическая оболочка, но сам он в отдалении, — иного я от тебя не ждал. Но с другой стороны, любой бы на твоем месте соврал. Ты настолько в себе уверен?       — Нет основания для лжи там, где вы сами видите правду, — изо рта Регулуса валит клубами горячий пар, в то время как у Лорда нет даже намека на дыхание, — и я этой правды не опасаюсь.       — Ты сильно отличаешься от свой кузины.       — Мы все сильно друг от друга отличаемся, — Регулус подливает масла в огонь и находит одобрение. Хотя тело все еще прожигает лед.       Это ощущение полного обездвиживания изнутри. Сердце бьется и вместе с ним образовывающиеся на нем ледяные корки раскалываются и режутся. Легкие леденеют, и каждый вдох — морозный раскат по телу. Кровь густеет и настолько медленно бежит, что от ее недостатка немеют конечности.       И что-то давит. Сверху. Наклоняя. Если бы Регулус соврал — почувствовал бы в полной мере. Но его спасает завуалированная правда, декоративное вранье. Театральная обивка, игра на ножах перед публикой в виде смерти. Каждое слово — новый трюк. Выходец из циркового училища имени Блэков.       — Знаешь, мне хочется, чтобы ты достиг высот, — говорит Лорд, еще немного и его пальцы отсоединяться от чужой груди. — Я желаю этого каждому, но, смотря на тебя, я вижу безграничные амбиции и способности. И я хочу, чтобы твое имя было известно больше, чем сегодня. Известно, благодаря твоим заслугам, а не корням. Мне будет приятно, если я стану одним из тех, кто откроет тебе эту дорогу.       Степень его осведомленности Регулусу неясна. Может, это тоже его своеобразная игра, в которой Регулус безвольная фишка, которая даже не знает в чем правила партии. Одно мгновение, щелчок пальцев — и он слетит с доски в бездну.       — Не бери в голову рассуждений о моих проблемах, ты все делаешь верно. И говоришь, — говорит Лорд, но в последних словах проскальзывает едва уловимое изменение в интонации. Настолько едва заметное, что услышать его можно только чуткими ушами в гробовой тишине.       Это микроизменение — человеческое свойство. Оно проскальзывает в голосе Тома Реддла, лишенного эмпатии и большей части человеческих эмоций, но все еще человека по своей природе.       — Иди, Регулус. Открывай и твори, ни в чем себе не отказывай. В лаборатории все принадлежит тебе, — хриплым, змеиным шепотом. Лорд устал быть в человеческом облике. Пальцы убираются от тела, но ледяная корка изнутри кожи все еще остается. Чтобы ей оттаять нужно уйти из Лонгфильда, но Регулус не уйдет в ближайшие пару часов. Это будет ошибкой.       Воландеморт оказывается далеко, но дышать все еще тяжело. Защемило какой-то нерв, что даже плечи тяжело расправить: отдается в центре груди.       И со льдом внутри Регулус продолжает сидеть в лаборатории. От холода у него дрожат руки, но лицо опаляет жар вновь циркулирующей по телу крови, хотя он его не ощущает, даже когда концентрирует все свое внимание. Крестраж чувствуется даже сквозь обсидиановый ящик. Если Лорд спустится сюда, наверное, он почувствует. Но он сюда не спускается — слишком высока концентрация магии, а он любит, когда вокруг пустота. Любит, чтобы все исходило только от него.       Разговор воспроизводится в голове, как записанный на пленку. Слово в слово, касание к касанию, и оно подкрепляет желание бороться.       Ему неясно — есть ли доверие. Есть ли точка соприкосновения.       Регулус успокаивает себя тем, что он и без этих разговоров в опасности. Успокаивает, что если будет врать и строить из себя рядового пса — его лимит будет исчерпан куда быстрее.       Регулус дает себе шанс думать, что игра на правде продлит ему жизнь. Воландеморт не тот, кто съест сахар с ложки, насытится и поверит. Он давит на то, чего лишается сам — на человечность. И Регулус ее показывает, не стесняясь. Он не хладнокровный ученый-социопат, он — порочный человек. Скучающий, тоскующий, переживающий. Как бы ему самому этому не нравилось.       Как бы его не разъедала зависть к циничной Сольвейг.       С мыслями о ней Регулус убирался в кабинете, забирал крестраж, вычищал улики. Оставил на столе у Крофорда подписанные копии договоров о поставке экзотических сухоцветов у нового партнера. С мыслями о ней пошел в библиотеку и взял книги, которые обещал ей вынести. И без того припозднился — когда еще он мог скинуть этот долг со своих плеч.       Он бы и вернулся в Альтаис, чтобы передать свертки с книгами Сольвейг, но на его пути внезапно оказывается Эван.       Четыре часа утра, по меркам Розье самое время для бодрствования.       У него безумный взгляд, бегающие глаза. По одному взгляду на его лицо кажется, что он в прострации. Его что-то или кто-то взвел, как игрушку на механизме.       — Ты в порядке? — спрашивает Регулус, застегивая тяжелую сумку. Он не уверен, что его в самом деле интересует состояние Розье. Странно.       — Я тебя искал, — выпалил Эван, зачесывая волосы назад, — ты же не занят?       Он стоял предельно близко, смотреть на него было неудобно. Изо рта валил мятный привкус: его любимые мятные освежающие конфеты. Он постоянно угощал ими Регулуса.       — Я… шел домой, — уклончиво говорит Регулус, огибая Эвана и незаметно делая шаг в сторону.       — Пойдем ко мне, — просит Эван слезно. Кажется, он снова не в себе, но Регулус привык. Он не испытывает ничего, кроме жалости.       — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он, ошеломляя Эвана. Никогда не спрашивал, и вдруг приплыли.       — Нормально, в целом, нормально, — это был обычный ответ на далеко не рядовой вопрос, брошенный быстро от неожиданности. — А почему ты спрашиваешь?       Потому что пару дней назад я снова залез в твою голову и боюсь, что в ней останутся провалы в памяти.       — Выглядишь не очень, — довольствуется Регулус и начинает идти, потому что замерзает. У него не разгибаются покрасневшие от холода пальцы. Ему вообще тяжело стоять на ватных ногах после беседы с Лордом.       — Не хуже твоего, — шутит Эван, поддевая, смеется.       Он тяжело дышит, горячее дыхание долетает даже на расстоянии вытянутой руки, а Регулус, словно зараженный от предыдущего собеседника, по прежнему не уверен, что способен на глубокий вдох-выдох. Он вообще не уверен, что от его тела исходит хоть какое-то тепло.       — Я весь день был на миссии, — Эван закуривает самокрутку, предлагает Регулусу, но ему и так тяжело дышать, поэтому он в кои-то веки отказывается. Вызывает искреннее удивление.       — И что ты там увидел? — спрашивает Регулус, поднимая воротник плаща. Холодно.       — Да ничего, просто построили очередной район полукровок, проверили, чтобы не было лишних. Расфасовали их, как ягоды по корзинкам. Несколько маглорожденных детей в приют отправили, двум сквибам стерли память, чтобы не вспоминали о предках, — с каждым словом Эван бледнел.       За его глазами не оставалось прошлого Эвана, словно в его теле был кто-то под оборотным зельем. Хуже, чем Сольвейг. Хуже, чем просто пьяный Эван.       Но даже несмотря на то, что все нутро Регулуса кричало и просило развернуться и отправиться домой, он цепляется за Эвана по его же просьбе и трансгрессирует к нему. И впервые проводит время у него дома вне его комнаты, оказываясь в просторном холле.       Диван, стоящий у камина, Эван выдвинул, по видимости, сам. Потому что все подразумевало о том, чтобы в центре было свободное пространство. Но вокруг много личных вещей Эвана, пустые бутылки, обертки из фольги и пакеты. Становится уютнее, когда зажигается камин, но Регулус как бедный родственник стоит около светло-бежевого дивана в своем плаще, все еще трясясь от холода.       Эван как хозяюшка наводил красоту. Мило суетился, уничтожал мусор, швыряясь в него заклинаниями, более близкими к боевым, чем к бытовым. Но если работает — значит не волнует.       Высокие окна по периметру большого холла впускают черные лучи ночи. Светит только торшер и трещащий камин.       — Снимай свое шмотье, сейчас согреешься, — что-то похожее на Эвана приказывает ему, и Регулус, слишком уставший, повинуется. Не понимает, что его здесь держит, но исполняет.       Падает рядом с Эваном, закинув ногу на ногу и складывая руки на груди. На диване и правда теплее, а если вытянуть ногу то и вовсе жарко.       — Тебе просто или покрепче? — спрашивает Эван, шастая за спиной Регулуса. Крестраж в кармане — опасность.       — Не хочу сегодня пить, еще работать, — кисло говорит Регулус, и рядом с его головой выплывает бутылка сливочного пива, которое он пил в последний раз, наверное, в школьные годы на шестом курсе.       Но Эван выбирает вино и пьет из горла, усаживаясь рядом. Нет, он прыгает на диван, и из горлышка плещет, оставляя на рубашке мокрые пятна.       — Ты не весел, — Регулус долго откупоривает бутылку — лишенные силы пальцы не слушаются.       — Если ты заметил, я уже несколько месяцев не весел, — его голова поворачивается пугающе медленно. В словах упрек. Тени интересно ложатся на его лицо, но приятно оранжевый каминный свет не украшает его лицо. Подсвечивает голубые глаза, словно изнутри.       — Хорошо скрываешь, — льдинки внутри трескаются, но все еще не сходят. Интересно, долго ли они осыпались у Эвана?       — Учусь у лучших, — он неоднозначно подмигивает и смотрит, не отводя взгляда. Пилит глазами, не моргая.       Регулус понимает, почему хотел уйти. Но держит в голове, что Эван ему ничего не сделает.       Не сделает.       — Это нож? — Эван наконец роняет слово в неловкой тишине и кивает на набедренную портупею. У него такая же, но там, как и у всех, место предназначенное для одной только палочки. У Регулуса рядом подарок Рудольфуса.       — Кинжал скорее, — глухим голосом отвечает Регулус. Он сделал глоток сливочного напитка, но не почувствовал его вкуса. Вязкая вода. Он обманным путем чувствует сладость, но понимает, что это сладость его замшелой школьной памяти, — Подарок Рудольфуса. — на всякий случай добавляет.       — Можно посмотреть? — Регулус услышал этот вопрос до того, как Эван его произнес.       И легко отстегивает кинжал вместе с чехлом, потому что не хочет оголять лезвие самостоятельно. Медленно протягивает — они все еще на приличном расстоянии друг от друга, почему-то не подсаживаются друг к другу ближе.       Звенит лезвие, блестит, пуская солнечный зайчик на стену над камином. Задевает лучом неизвестное лицо на картине. Эван смотрит в свое отражение в тонком кинжале, вертит в руке, пытается ухватиться за рукоять поудобнее, но у него не получается.       — Нравится? — спрашивает, чтобы разбавить. Эван с ножом как обезьяна с волшебной палочкой — опасно. Его состояние неясно, одно только очевидно — с Эваном что-то происходит.       Что-то неприятное.       — Ты его уже использовал? — искоса интересуется Эван.       — Один раз вскрыл пакет с какими-то корнями, не мог найти ничего подходящего, — первое, что вспоминает Регулус.       — Ну и скука, — протягивает Эван лениво.       — У меня не очень интересная жизнь, — вкус сливочного пива на языке становится более ощущаем, дышать становится чуть легче, но ребра все еще объяты льдом. Даже если он прыгнет в камин, его вряд ли сразу отпустит.       — У меня стала интересной с недавних пор, — нож в его руке выписывает медленные изящные восьмерки, выдавая его элегантность и мягкотелость буквально, — или уже давно.       — Ты меня не просто за компанию позвал, — это не вопрос. Регулус хочет ответа, чтобы после него быстро свести разговор к концу. Если понадобится он снова усыпит Эвана.       — Ты убивал когда-нибудь?       Ответ прост и очевиден, но Регулус запинается. Перед глазами проносятся кислотно-зеленые облики смертей, которые он наблюдал. Сердце пропускает удар. Ответ на поверхности, но он колеблется, потому что Эван просто так такого не спросит.       Лучше бы он потащил его в пабы и казино, чем к себе домой, спрашивая с его кинжалом в руках, убивал ли он.       — Нет, — говорит Регулус.       — А ваши эксперименты?       А это уже удар коленом под дых.       — Я не присутствую на них лично и о неудачах меня не информируют. Я только иногда курирую.       Это ложь. Регулус знает, что ежедневно утилизируется до пяти человеческих трупов. Если умножать на количество дней, месяцы... Он не умножает.       Регулус не читает отчетности — только подписывает. Мажет свою подпись. По сути она теряется в десятке других на одном листе, но кого это волнует. Под чертой мелкими буквами на каждом документе все равно его инициалы.       Он сам ограничил влияние этой сферы на себя, на свою голову, потому что знает, что свихнется. Поэтому он не думает. Не говорит. Забывает.       Знает, что зелье, которое хранило крестраж-медальон, для надежности было испытано на ком-то из узников. Уже после того, как попало в руки Лорду. Знает, что его авторство под официальным названием, которое он даже не давал, потому что надеялся, что эта тайна останется между ним и Лордом.       И Эван озабочен этим, поэтому — спрашивает.       — Ладно, косвенно не считается, — но Регулус совершенно точно убийца, даже несмотря на то, что не участвует в экспериментах. Эван задумывается.       Регулус смотрит на него, и его взгляд за него говорит:       Давай, договаривай.       — Я убил человека несколько месяцев назад, — бледнея, сказал Эван. Его руки замерли с клинком, а рука Регулуса готова в любой момент ринуться к бедру за своей палочкой. — Это был кто-то из авроров. Или Орден. Или еще кто-то. Я не знаю. Помню только лицо, вполне приятное, но чужое. Знаешь, не местное. Он не отсюда. Но по своей воле здесь. Я убил его. Авадой. Даже не случайно. Намеренно. Рудольфус сказал: «давай». И я дал.       Он заканчивает едва разборчивым шепотом. От него у Регулуса по позвонку бегут мурашки. И льдинки лишаются возможности растаять.       Его тело реагирует отвращением, но разум холоден и спокоен. Он не может осудить, не может поддержать, не может встать поперек.       Но вдруг легкая улыбка ложится на его губы. Он убирает клинок в чехол, протягивает Регулусу, делает глоток вина из бутылки.       — Я надеялся, что больше мне не придется. Но после разговора с Лордом я почувствовал — я могу. Он коснулся меня, — его рука судорожно поднеслась к груди, но не коснулась, — коснулся и я почувствовал, что могу. Мне не хватало этого, чтобы наконец успокоиться.       — И что теперь? — спрашивает Регулус глухо. Его сердце хочет ускорить темп, но не может. Он ощущает на себе тень прикосновения Лорда. Знает, что он сделал то же, что и Эвану. Дал толчок, но он почему-то не сработал, как нужно.       — Теперь я спокоен, — и рука, подрагивающая около груди, падает.       Падает и разбивается последняя, туманная надежда Регулуса. Теперь ему хотя бы ничего не будет мешать.       Но ледяной осколок внезапно режет изнутри, и что-то начинает кровоточить. Привкус крови ощущается на языке, перебивая пробивающийся сквозь обсидиановый барьер вкус сливочной карамели.       — Я рад, — говорит Регулус. Щелчок пристегивающегося обратно кинжала слишком громок, но и он помогает омертвелым частицам отцепляться от еще живых органов. Но поселенный Лордом холод изнутри не сойдет так сразу.