Глава 2.31: Стремление к единице
20 октября 2025 г., 16:49
Примечания:
пб открыта прошу
На первый взгляд ничего не менялось. Все оставалось прежним. Земля, небо, воздух. Осенний холод.
Осенний воздух приятен в первый месяц, в сентябре. Сладковатый, пряный, как сладость, привезенная из далеких краев. При вдыхании он наполняет тело липкой, приятной прохладой. Она цепляется, остается в носу. Первая ассоциация приятно-детская. Такая школьная. Запах нового этапа. Одно из самых ярких воспоминаний — первая неделя жизни вдали от родителей в школе.
Этот запах слышится в октябре, когда ветер задувает сквозь открытое окно и тревожит прижатый чернильницей пергамент. Только время не соответствует этому ветру.
Ветер продувает макушку.
Рука тянется сначала к груди, потом чуть выше — в горлу. Кожа, кажется, теплая. Дыхание ровное. Сердце исправно бьется. Но холод изнутри по прежнему стойкий. Отвратительно стойкий.
Регулус сглатывает и ощущает в горле ком. Из острых ледяных осколков, из колючих снежных нитей. Как плющ он спускает свои ветви ниже, к сердцу. Отпечаток прикосновения Лорда, от которого ничего не помогает.
И он не чувствует. Ничего. Пустота.
Он думает, понимает, размышляет. Что-то ощущает, но, скорее по привычке, чем потому что просто может ощущать и чувствовать.
В спину дует из распахнутого окна ветер, но холода не ощущается. Запах улицы не доходит целиком, словно он по прежнему за стеклом, несмотря на уже открытое окно.
Сливочное пиво так и не растопило сахарную корку на языке.
— Спасибо за книги, — благодарит его Сольвейг.
— Не за что, — сухо и безэмоционально. Отчет себе — есть. Ощущений — нет.
Познал философию Сольвейг Соммерсет. Цинизм. Отсутствие ярких чувств. Игнорирование воспоминаний. Ограниченная палитра цветов. Так легче. Сильно легче.
Ему так кажется, пока она, стоящая напротив, не начинает проявлять первые признаки жизни.
— Прости. Я знаю, насколько это было безрассудно, — в этом «прости» заложен стыд, формальность или искренняя благодарность? Не отличить.
— Уже все равно, — это правда.
— Это правда, — она улыбается и смотрит на него, словно не замечает его полного душевного отсутствия здесь. Играет или показывает очередную форму проявления ее безумия. — Тебе хотя бы пригодились мои находки? — наклоняет голову. Свертки с книгами подмышкой. Руки сцеплены в замок. Пальцы переплетены.
Ну же, дай себе отчет.
Попытка номер один.
Это было в ночь после разговора с Эваном. Тугая тьма, холодная ночь. В груди трещит и руки дрожат, леденеют. Работа прямо под носом Лорда в опустевшей лаборатории. Обсидиановый сейф, такой же котел. Но пробует в отдалении, в диком лесу, в одиночестве.
Кромешная темнота. Одинокий свет палочки, как мифической лучины в рассказе давно почившей бабушки. Трижды воздействие на душу, не в желании разбить ее, но просто услышать треск. Не треск сухой листвы под лапами диких лесных животных. Не треск еловых ветвей, отягощенных густой хвоей. Услышать звук надлома позолоты на тонкой обивке медальона. Увидеть сплавленные друг с другом в одно тончайшие кольца цепочки, потерявшие гибкость. Найти уязвимость в неуязвимом.
— Думаю, да. В любом случае, они интересные, — говорит Регулус.
— Арктурус Блэк — твой родственник?
— Дед, — коротко.
— О, не знала, что он был ученым.
— Я до некоторого времени тоже, — это могло звучать смешно, если бы не заупокойная тишина в библиотеке Альтаиса при местных архивах. Рядом с рабочим местом Барти и Сольвейг.
— Имя Розенберга мне самой было важно, — она посмотрела в сторону. Пусть. Пусть смотрит через плечо.
— Предпочитаю не вспоминать об этом имени, — это ужасно, но честно.
Любое воспоминание об Андреа Розенберг неприятно. Болезненно. Но не сейчас. Возможно, теперь Регулус изменит отношение к произошедшему. В конце-концов, сколько времени уже прошло? Достаточно, чтобы перестать смотреть на бледный шрам как на кровоточащую рану.
— Зря ты так, — неожиданный ход против правил. Это даже как-то обижает: задать условия и не соблюдать их.
— Поучаешь меня заупокойной этике? — треск внутри. Постоянно что-то щелкает. Кости в плече. Защемляет нерв. Часто в ребрах. Такая ерунда, но не дает банально двигать руками без ноющего напоминания о себе.
— Такой не существует, — сказала Сольвейг.
— Ты сейчас ее основатель, — как она еще его терпит? Регулус бы давно опрокинул сам себя в окно, как раз стоит рядом, спиной, — хотя ли тебе думать об этике.
Она ухмыляется.
Ему чего-то не хватает.
— Я надеюсь, мы больше не будем сотрудничать, — говорит Регулус и понимает, что если бы что-то ощущал, то вряд ли сказал бы. Он ждет ответа, желательно, в словах. Но и перемену в лице Сольвейг он постарается перевести на свой язык, чтобы понять.
— Я надеюсь, что больше не буду нуждаться в твоей помощи. Слишком дорого, — ее лицо не меняется. Ее слова как загадка, Регулус не понимает, как их трактовать. Что-то на рунах, которых он не знает и не может расшифровать.
Но принимает и такой ответ и думает, что это означает на ее языке взаимное ощущение. Такое же, как у него.
— Через два дня я верну тебе все, — акцент на последнем слове. Она подмигивает.
Верни мне что-то большее. Хочется сказать, но слова тухнут еще на этапе мысли. Молчание иное. Звуки зарождаются иначе, иначе перефразируется все, что появляется в голове.
Но у нее просить больше нечего. Даже если бы захотелось что, Регулус не стал бы. У нее расценки тоже большие, и даже побольше его. Так ему кажется.
Но Регулус не приходит через два дня в Альтаис, чтобы забрать у нее книги. Не приходит через три, четыре, пять дней. Проходит неделя. Крестраж уже привычен телу, не вызывает раздражения, но себя с ним трудно узнать. В зеркале, в словах, в поведении.
Регулус заметил, что что-то изменилось в нем. Похоже на те же симптомы, как у Эвана, но в его теле и душе они раскрываются иначе. Он понимает, почему, но обосновать не может. Он чувствует, что это, но не способен дать этому явлению точное название.
Рубашка сдавливает горло, хотя ее высокий белоснежный ворот едва касается кожи. Ему непривычно в белом. Кожа на контрасте с рубашкой серая. Тощие руки сжимают колени, потеют и леденеют. Все тело сводит от одного большого нерва.
За окном серо, но довольно светло. Ветер за толстыми двойными окнами бушует, но не достает. Не достает и темная магия крестража: она оставлена на Гриммо. Родители его не найдут — они за стеной. Сидят на открытом заседании комиссии, на его экзамене, в котором Регулус не сомневался до тех пор, пока не оказался в коридоре, в полном одиночестве и ожидании. Бледный, голодный, с негнущимися ногами.
Экзамен тоже одна из причин, почему Регулус вновь пропал из жизни.
Он заглянул в щель высоких двойных дверей. В просторном светлом помещении с сотню незнакомых лиц. Сзади длинными учебными партами расположились студенты, вольные слушатели, шедшие мимо или намеренно захотевшие услышать выступление юного отпрыска Блэка. Но разглядеть как следует все и всех не удаётся. Регулус знает, что первые ряды заняты высокопоставленными лицами: магистры, доктора, профессора.
Тело по прежнему не ощущается, как обычно. Пустота в голове приятна, но бушующее сердце мешало, напоминая, что, наверное, нужно нервничать. Все тело сигнализирует о том, что обстановка вокруг малоприятная.
Он стоит лицом к стене, сложив руки за спиной. Хочется уткнуться лбом в ледяной камень. В горле сухо, а ведь придется говорить. Много. Регулус просто надеется, что у кафедры, где-нибудь на столике, для него будет стоять бутылка воды и стакан. Он надеется, что в помещении не будет слишком душно. Надеется, что не будет обращать внимания на людей. Надеется, что из его головы не вылетит в самый неподходящий момент вся теория.
Теория трансмутации эфирных сущностей.
…скорость трансмутации нематериальных веществ прямо пропорциональна концентрации катализатора и обратно пропорциональна площади магического поля.
... уравнение и стабилизация цепной реакции в полимерных зельях. Длина цепи стабильна при значении фактора…
Нет, это вряд ли потребуется.
Теорема обратной связи в био-алхимических системах.
Взаимодействие алхимического вещества с живой тканью описывается нелинейным дифференциальным уравнением, где отклик является производной от усилия.
— Мистер Регулус Блэк, все готово к началу, пройдите в аудиторию, — раздается за спиной и кровь в жилах моментально остужается.
На языке мерзкий и горький привкус, но на ватных ногах, без проявления единой эмоции на лице, да и, по большому счету, внутри, если не думать о физиологических огрехах раздраженного тела, он проходит через распахнутые двери, оказываясь в центре всеобщего внимания.
Вроде такого частого всеобщего внимания, и в то же время — совершенно нового.
В центре длинного стола восседает седовласый архимагистр Кассиус Ройс, глава кафедры экспериментальной алхимии в академии. Его взгляд сразу же прилепился к Регулусу. Он смотрел сквозь изящные небольшие очки, сдвинутые на кончик длинного горбатого носа. Регулус не смотрит в цепкие маленькие глаза. Он осматривает присутствующих бегло, стараясь зачем-то запомнить, хотя знает, что выкинет их из головы, как только все закончится.
Он уже хочет, чтобы это все закончилось.
С правой стороны от Кассиуса Ройса гордо восседала магистр Элливия Просетт, верховный артефактолог конгресса. Она окинула вошедшего быстрым, незаинтересованным взглядом. Пальцами постукивает по столу, острые, но аккуратные ногти отстукивают почти неслышный ритм. Свободной рукой она придерживает лежащую на столе папку — его портфолио.
Портфолио, которое он склепал за пару суток до экзамена, хотя должен был принести его месяц назад.
Но ему, конечно, все простят, и дадут все необходимые звания, потому что он Блэк, и потому что по статусу он крайне угоден нынешней власти магической Великобритании.
Но Регулуса охватывает неприятная тревога. Ослепительный хирургический свет, под которым все становится неестественным. Под таким препарируют. Под таким светом настолько изменяются лица живых и мертвых, что не узнать. Под таким светом все видно, о, как все под ним видно.
И он слепит так, что Регулус чувствует: сегодня препарировать будут его.
Взгляд архимагистра — тонкий, острейший скальпель, — не отрывается от его тела. От его лица. При необходимости он найдет кривой, неуверенный шов в череде искусных стежков, проведет острым лезвием и заставит маску спасть с лица. Его коллеги — рыжеволосая магистр Элливия, лысеющий магистр Игнатий Фламель (потомок или однофамилец даже Мерлину неизвестно), или приглашенная из Швейцарии мадам Элоиза ван Дерлин, вместе с ней доктор Артур Хейккет, помогут вычистить поверхность от скопившейся пыли и грязи, и окажется, что Регулус вовсе не тот, кто достоин внимания, звания и уважения.
Но он об этом не думает. Сверяет список гостей, которые должны были прийти по его мнению, в своей голове с теми, кто на самом деле явился.
Его представляют. Ассистент Ройса — магистр Лоркан Вэнс — звучным и приятным голосом начинает формальную церемонию. На его плечах модная изумрудная мантия, прическа волосок к волоску, умное лицо, приятные черты. Типичный выходец Академии. Регулус слышит свое имя и внутренне вздрагивает, а когда незнающая аудитория слышит, что ему восемнадцать, начинается первая волна оживленного шепота.
В отведенном месте для специальных гостей бок о бок сидят родители. Их взгляды прикованы к нему — они анализируют и следят, словно способны сделать что-то на таком далеком расстоянии, будто могут как-то повлиять. Сейчас Регулусу кажется, что их разделяет бесчисленные сотни метров.
— Уважаемые архимаги, члены комиссии, почтенные гости. Представляю вашему вниманию соискателя на звание адепта экспериментальной алхимии, мистер Регулус Арктурус Блэк, специалист по изучению селективных алхимических проб и специалист в области синтеза антидотов и детоксикантов. Его многочисленные работы в области исследования ядов, невозможных найти при вскрытии и диагностики и анализ и синергия спектров привлекли внимание Академии и ее сотрудников. Досрочные академические успехи и средние показатели независимых критиков позволяют господину Регулусу Блэку пройти досрочную аттестацию и дают попытку пройти три этапа аттестации: теоретическую часть, практическую и защиту выдвинутых в результате тезисов.
Его голос как монотонная колыбельная, большую часть слов Регулус не слышал.
В голове только бумажки, которые он подписывал вчера вечером. Утилизация целой партии эликсиров. Замена какого-то оборудования. Распределение нагрузки на ближайший месяц.
Пока ассистенты подготавливают все к началу, пока идут переговоры и представление комиссии Академии и независимых критиков, Регулус откупоривает бутылку воды, которая так кстати оказывается там, где он ожидал, и даже не смотрит в зал. Он ощущает на себе сотни глаз, ощущает давление и скованность. Защемленный с позавчерашнего нерв в спине мешает глубоко дышать, говорить и двигать руками. Да и поворачивать корпус неприятно. За спиной огромная, многослойная доска. На столе перед Регулусом новенькая упаковка белого мела.
Его взгляд поднимается, скользит по рядам и замечает Чарльза Клеменса. Очки в черной оправе сползли на кончик носа, но уверенная рука их тут же поправляет. Он сидит, закинув ногу на ногу, на коленях — планшет, и он что-то в нем пишет. Вдруг понимает голову — на лице ни единой эмоции. У Регулуса сердце пропускает удар.
Ему видеть Чарльза здесь… приятно. И отчего-то становится спокойнее, хотя они давно лично не разговаривали и не виделись. И вдруг Чарльз улыбается, коротко и незаметно, но достаточно, чтобы Регулус выдохнул.
— … слово передается верховному арбитру экспериментальных искусств и архимагистру кафедры эксперементальной алхимии господину Кассиусу Иммануилу Ройсу, — Вэнс сделал небольшой поклон в сторону своего наставника, и отошел куда-то в тень.
Теперь Регулусу пришлось сконцентрировать все свое внимание и силы.
Ройс сидит прямо напротив него. Он отложил бумаги, закрыл его сделанное наспех портфолио, сложил руки и загадочно улыбнулся. Глубокие морщины легли в уголках его лица, у рта и глаз, на лбу, а маленькие глаза засверкали.
— Господин Блэк, начнем с того, что я рад видеть вас здесь. Напомню, что для того, чтобы вы смогли претендовать на получение звания адепта, вам необходимо выдержать три этапа аттестации по одному общему вопросу, который мне сейчас нужно вам задать. Я бы мог спросить у вас, в какой сфере вы проявляете себя лучше всего, но, я думаю, все согласятся, что задавать вопрос исходя из вашей специализации для такого экзамена будет нечестно, — он снова улыбнулся.
Кто-то сдавленно засмеялся в тишине. Свет на задних рядах приглушили, включилась яркая лампа над грифельной доской.
— И я думаю, что не буду задавать вам хитрых вопросов с подвохом, — крайне доброжелательный старческий тон, но Регулус чувствует подвох, — но и от специфики вашей деятельности отходить не будем слишком далеко. Мистер Блэк. Изложите, пожалуйста, каноническое понимание магической энергии и ее роль в стабилизации зелий классов «Б» и выше. Доска для сопровождающих записей в вашем распоряжении, у вас есть время для подготовки, если хотите структурировать свой ответ.
— Мне не нужна подготовка, — голос сухой и бесчувственный, словно ему не принадлежащий. Регулусу нет смысла и времени думать, ему не хочется. Ему хочется все рассказать и скорее смыться.
Тема простая. Понятная. Да, у нее много ответвлений, но он чувствует, что сможет маневрировать, если кому-то понадобятся ответы из других сфер. Готовый ответ выстраивается в голове, а потом... что-то щелкает. Внутри.
— В таком случае, передаю слово вам, — Ройс развел руками, взял пурпурное перо и приготовился слушать.
Все остальные в свою очередь сделали то же. Вэнс ушел в тень, слился со стеной. Он наблюдал, но больше не отвлекал, не маячил, оставляя Регулуса на сцене в полном одиночестве перед кучей поедающих любопытством взглядов.
Но говорить Регулус все равно начинает не сразу. Все таки полминуты он собирается, останавливается, и вся работа, которая вертелась в его голове, отходит. В зале он спокойно замечает и Рудольфуса, и Крофорда (крайне напряженного). Бросает взгляд на родителей, на их колкие лица. Незнакомый мужчина шепчет что-то отцу, и тот коротко кивает.
Потрясывает руки, кончики пальцев покалывает от нервов. Регулус сглатывает, понимая, что вопрос простой, но вытекающие — могут быть каверзные. Оттого он твердо решает брать все в свои руки, и вспоминает недавно прочитанное.
— Каноническое понимание… — начинает он резко и внезапно для всех, и для самого себя — собственный тихий голос пугает. Акустика настроена как следует — даже его шепот будет слышен на самых задних рядах, — … немного ошибочно.
Его руки тянутся к упаковке с мелом. Она закрыта, и приходится тратить время на то, чтобы поддеть неподдающуюся черную крышку-картонку пальцами. И Регулус слушает реакцию, такую ожидаемую и бурную. Люди зашелестели шепотками в зале, как густой лес под сильным ветром.
— Магическая инерция — это не константа. Это переменная величина, зависящая от человеческого намерения, — он говорил спокойно и без вызова, констатировал факты, как погоду за окном, заглушая шепот. Завлекая внимания с первой фразы.
Он высвобождает один тонкий мелок и начинает первую формулу так, как ее привыкли видеть, поясняет ее, отвечая на перввй вопрос, и только потом понимающая аудитория замечает, что рядом с канонической формулой возникает еще одна, с переменной, которую не принято выписывать.
— Классическая формула Занварса, конечно, верна, но не учитывает обратной связи. Она работает и подчиняется только мертвой материи. И если бы изначальный вопрос был обращен именно к таковой, тогда бы я не выдвинул первый тезис. Но так как ваш вопрос, господин Ройс, был, все же, частично направлен на специфику моей работы, я могу быстро расправиться с первой, но ответ будет до глупого коротким и неполным. Я все равно буду вынужден обратиться ко второй формуле, для более точного ответа. Она позволит дать более исчерпывающий ответ, затронув каждый класс зелий отдельно. Она тоже канонична и в учениях иных стран используется активнее. Например, в некоторых странах Средиземноморья: французские и итальянские исследователи придерживаются схожей формулы. Встранах Скандинавии это вовсе единственно верная теория. Конечно, с вашего позволения, господин архимагистр, — Регулус обернулся вполоборота от доски, где стройно выстроились две формулы.
Он просто попробует. Если он в любом случае станет адептом — почему бы не попробовать?
И сталкивается с неоднозначной реакцией аудитории. Магистры оживленно переговаривались. Кто-то мотал головой, кто-то смотрел с подозрением и усмешкой. Но последнее слово всегда было за Ройсом — и хотя улыбки на его лице больше нет, он говорит:
— Я не в праве вас ограничивать. Любой ответ в ваших интересах, это же ваша цель — отстоять свою правоту, а не наша, — он усмехнулся. Кто-то снова засмеялся.
Это давит. Слегка. Чуть-чуть неприятно, но не критично.
— Все дело в том, что каноническая трактовка инерции Занварса сработает только в магическом вакууме, который в природе встречается нечасто. Она легко ложится на любое воздействие магии на предмет, потому что ее действие — это грубое пробитие двери, если объяснять просто. Это… не очень цивильно. Вторая формула, приведенная справа это ключ. Наличие переменной позволяет иметь на руках несколько ключей, каждый будет подходить к своей двери, — Регулус берет мокрую холодную тряпку и уверенным движением стирает с доски первую формулу, оставляя на ее месте яркое мокрое пятно и возвращается ко второй, — это не сила воли, это коэффициент резонанса между воздействующим и субстанцией. Классическая формула верна лишь при переменной, стремящемся к нулю, к вакууму, к холодному расчеты, — то есть, когда человек, воспроизводящий магическое действие, является бездушным автоматом. Что в корне расходится с человеческой природой.
Но тут его монолог перебивают: со своего места встает старый магистр. Его рука указывает куда-то на доску, вероятно туда, где стоит нестандартная переменная.
— То есть, вы утверждаете, что сила человеческой воли способна изменить фундаментальные свойства материи? — его вопрос звучал с вызовом в голосе, очевидно — шаг и полет в пропасть и в провал.
— Я утверждаю нечто более простое и фундаментальное, — Регулус даже не оборачивался в сторону задававшего вопрос, — Сила человеческой воли, которая является в данном уравнении коэффициентом резонанса — не изменяет свойства материи. Она изменяет свойства магии, которая с этой материей взаимодействует. Не путайте собравшихся, господин магистр, — в зале кто-то ахнул, и Регулус понимает, что добивается своего, продолжая. — Рассмотрим зелье класса «Б», одно из самых простейших, к напримеру, восстанавливающий эликсир. Его стабильность, согласно Занварсу, зависит от инерции. Но это в вакууме. А в реальности почему-то один и тот же рецепт, выполненный двумя одинаково квалифицированными магами, имеет разную эффективность, свойства, а порой и вкус, и цвет. Почему зелье, сваренное в состоянии сильного аффекта, часто проявляет непредсказуемые, но мощные свойства? Каноническая алхимия списывает это на «случайность», «неучтенные внешние факторы», или разность ингредиентов. Ссылаясь на время, фазу луны и прочее. Частично многое из этого имеет место, но разброс слишком большой и исключений тоже слишком много. Мы знаем, что в одном ящике одинаковых высушенных ягод могут находиться два совершенно разных плода.
— Вы предлагаете ввести точную науку в фактор настроения, мистер Блэк? — голос Просетт оказался куда более раздражающим, чем Регулус представлял себе.
— Это отрицание всех основ! Когда такое было видано, чтобы неблагоразумные юнцы оспаривали открытия величайших алхимиков! — кто-то топнул каблуком ботинка, — и что, что эти теории имеют вес в других странах! Мы здесь, в Великобритании!
— Господин, в нашей Хорватской ассоциации это и впрямь единственная возможная формула, имейте уважение к своим коллегам не перебивайте молодого человека, — какая-то старушка в шляпе стукнула тростью говорящего старика.
— Зелья, стабилизированные по данному методу, — он не отвлекается на высказывания сидящих за его спиной. Его левая рука, затекшая от постоянного напряжения в поднятом положении, уже заканчивала новую формулу, выходящую из первой, — имеют на сорок процентов больший срок хранения и на семьдесят выше доступность к использованию. Это вы можете проверить в архивах отдела сертификации, а примеры исчислений в моем портфолио. Законы природы не меняются. Меняется наше понимание того, как с ними взаимодействовать.
Зашуршала бумага. Те, кто имел его портфолио на руках, раскрыли его вновь и стали искать то, о чем Регулус сказал. Снова разговоры, снова гул, что даже Вэнсу пришлось выйти из тени, чтобы попросить тишины.
— Вы описываете не алхимию, мистер Блэк. Вы описываете чистого рода оккультизм. Искусство, основанное на вере и намерении. Вы стираете грань между наукой и... шаманством, — произносит достопочтенный господин в темно-фиолетовом костюме. Его поддерживают. Кто-то наоборот — отказывается и утверждает, что не видит ничего постыдного и провокационного в словах.
Но Регулус даже оборачивается, желая посмотреть в глаза тому, кто это высказал. Очередной вызов, кипятящий кровь.
— Я стираю грань, которую мы провели сами и которая нам мешает, господин магистр. Мы так гордимся своим рационализмом, что отсекли магию от ее источника. Мы пытаемся загнать живую, текучую субстанцию в рамки мертвых формул. Это не «шаманство», — лицо у Регулуса чуть скривилось, дрогнули мышцы, впервые за выступление что-то почувствовал. — У этого слова иное определение, его можно посмотреть в словаре. Я работаю с расширенным пониманием науки. Признаю, что наблюдатель — является неотъемлемой частью системы и вносит в уравнение собственную, измеряемую величину. Но я не отхожу от заданной темы. Каноническое понимание магической энергии в стабилизации зелий не ошибочно. Оно неполно и оставляет погрешность, из-за которой иногда приходится списывать целые партии эликсиров. Эта формула описывает костяк процесса, но игнорирует его происхождение. Я не отвергаю теорию Занварса, а обращаюсь к иным заключениям, совершенствовующим ее. Мы все знаем, что магия это не монолог, а диалог. И здесь — самый важный реагент в любом котле — это не порошок корня мандрагоры, а намерение.
И вдруг в зале повисла тяжелая пауза. Регулус остановился, чтобы глотнуть воды. В горле пересохло, по его стенкам болью отдается привкус крови, и в стиснутой груди что-то давит. Ему душно в прохладном помещении. Внезапно замечает, что в зале тишина — все смотрят на доску, изучая. Это только начало, а у Регулуса уже закипает голова.
— В конце-концов, кафедра, на которой сегодня мне дано слово, носит название эксперементальной алхимии, разве не так? Что помешает чуть стереть грани ради удобства и лучшего понимания? — он вернулся к доске, заставляя по щелчку пальцев исписанную доску подняться выше, освободив чистую под собой, — так и быть, я восстановлю каноничный подход, справа тот, который я сегодня предлагаю. За пример возьмем зелье более высокой категории, эликсир затемнения рассудка.
Улыбка сошла с лица Ройса окончательно, он напрягся. Теперь заведенный нерв был не только в теле Регулуса, но и во всем зале.
— Согласно Занварсу, — Регулус быстро пишет на левой половине сложную цепочку преобразований. Мел скрипит, крошится в его руках под давлением и почти ломается, левое плечо затекает от напряжения: — его стабильность обеспечивается подавлением активности нейронов коры головного мозга. Довольно грубо, но зато эффективно. Побочные эффекты — необратимые повреждения памяти, спутанность сознания и риск полного распада личности. Почему? Потому что исходя из этой формулы магическое воздействие бьет по всем нейронам подряд, не разбирая цели. Она неспособна отличить целевой участок от соседнего, хранящего самые важные воспоминания, — он скользнул к правой стороне доски, на ходу меняя мелкий мелок на новый. — Теперь рассмотрим тот же эликсир через призму другой формы. Высокий коэффициент в данном случае — это не «искреннее желание», которое вам так не нравится и которое вы называете «настроением». В данной ситуации это — сфокусированное, обостренное желание воздействия на другого человека. Чем точнее и острее намерение, чем яснее он видит перед собой свою цель, тем более нацеленно будет воздействие. Мы отходим от параметра, близкого к нулю. Мы приходим к тому, что стремится к единице, выходя из вакуума и сухих расчетов. И так мы заметим, что эликсир не выжжет целые участки мозга. Он точечно попадает именно туда, куда нужно, оставив нетронутой другие важные участки.
Регулус оборачивается, созерцая замешательство. Кто-то тупит голову, кто-то думает. Он слышит контрастные «интересно» и «непозволительно». Он видит восторг, и испуг.
Игнатий Фламель подскакивает на своем стуле, но сразу же садится назад. Кашляет в кулак, поднимает руку, вновь указывая на доску:
— Молодой человек, смею сказать, что вы описываете темную магию. По таким принципам работают три запрещенных, по тем же параметрам живет темная магия. Те же выводы позволяют понять, почему кто-то способен убить человека, а кто-то, даже очень сильный, произнося смертельное, не добивается и искры. И вы предлагаете легализовать запрещенную магию в котле? — он щурится.
Регулус почувствовал, как что-то внутри него сжимается. С холодом, с шипами. Но это было оно. Не страх, не тревога, не паника. Сейчас на него смотрят в первую очередь как на пожирателя, карателя, убийцу, но внутри Регулус ощущает ничто иное, как удовольствие. Победоносное удовольствие. Он стоит у края пропасти и манит сидящих за столами подойти, посмотреть вниз.
— Вы подводите точно туда, куда веду я, господин Фламель, только яне выступаю за легализацию зла, — впервые за все время на губах оказывается тонкая, едва заметная улыбка. Насколько лицемерно он сейчас выглядит в их глазах? — Мы столетиями отгораживаемся от целых пластов магического знания, наклеивая на них ярлык «темное». Что-то для ненормальных, выходящих за пределы дозволенного лиц. Но запрет не отменяет существования явления. Он лишь делает нас слепыми. Я утверждаю, что разница между исцеляющим зельем и смертельным ядом, между благословением и проклятием, лежит не в магии и слове.
— В чем же?
— Вы уже ответили на этот вопрос. Я не скажу ничего нового. В основе всего лежит один и тот же принцип: намерение, изменяющее реальность. Левитация чашки и Круциатус — два проявления одной силы, — его взгляд метнулся по залу.
На лице Фламеля заиграло отвращение. Чарльз уже давно ничего не писал пером в своих бумагах, он хмурился и сосредоточенно слушал. Ждал. Родители были напряжены. Рудольфус, ничего не понимающий, скучал, но по общей реакции догадывался, какое настроение распыляет среди своих коллег Регулус. В глазах Ройса сверкал аналитический блеск, который подначивал продолжать.
Регулус слушал тишину. Сердце тяжело билось в груди. Воздуха было мало. Кожа рук и ладоней были неприятно сухими из-за мела, хотелось помыть их, но негде.
— Вы задали вопрос о стабилизации, господин архимагистр, — спустя долгое время объяснений формул, заключающих магию в цифры и символы, Регулус понял, что пора подводить итоги. Тишина за спиной стабилизировалась, но была слишком концентрированной. Он повернулся к Ройсу, и его голос вновь стал таким же сухим. Он затоптал свою одержимость, свой огонь, и будто на своей работе в Лонгфильде просто зачитывал протокол. — Высшая стабильность зелий класса «Б» и выше достигается не подавлением хаоса, а его перенаправлением. Хаос — это энергия человеческой воли, часто непредсказуемая и мощная. Канонический подход подводит черту под всеми видами магического воздействия, в том числе затрагивая раздел зельеварения, одно из ответвлений алхимии. Этот подход занимает неоспоримо важное место в разделе экспериментальной алхимии, это догма. Он раскрыт, однако в дополнении я привожу иную точку взгляда. Более рискованную в ваших глазах, но более точную. Да, плата за ошибку высока, но она будет высока и в первом каноническом расчете. Однако при втором подходе и награда будет больше. Награда — контроль над тем, что мы веками боялись даже назвать своим именем, — стоит того.
Он намеренно рушит догмы, чтобы что-то ощутить в себе. Потрясение или стыд, победу или неуверенность. Единственный путь — не подстроится под общее, не поддаться тому, что теневыми слоями обволакивает его тело. Ему все еще мерзко. Он все еще ощущает прикосновение черни к себе. Ему хочется быть неуязвимым, и в своем желании он встает на край пропасти, чтобы выйти из ряда принятого и канонического.
Стоили ли эти маневры всего, что сейчас раскрывается перед ним? Он по прежнему не чувствует ничего яркого, только смесь опустошения и приятное чувство собственной правоты.
— Господин Блэк, перейдём ко второй части, соединим практику с теорией. Я засчитаю защиту ваших тезисов и изложенную формулу, если под наблюдением наших ассистентов и заранее подготовленных реагентов вы сделаете одно и то же зелье, наделив его разными свойствами, не прибегая к магическому влиянию.
— Но, господин Ройс, его положения идут в разрез с тем, что вы просили… — начал Игнатус, но архимагистр перебил его.
— Мой друг, у нас здесь не проверка теоретических знаний. У вас несколько потоков студентов, спрашивать статические формулы вы будете у них. У нас нечто большее, чем рядовой экзамен. Мистер Блэк, приступайте к практической демонстрации, — он махнул рукой, приглашая ко столу, где младшие ассистенты уже подготовили все необходимое.
— Для чистоты эксперимента оставьте свою палочку на отдельном столе, — просит Вэнс, и Регулус легко, хоть и с легким колебанием в душе, оставляет свою волшебную палочку в нескольких метрах от себя, оставаясь около стола.
— Мне комментировать происходящее? — он уточняет у Ройса, надеясь, что тот скажет нет. Потому что хотелось сосредоточиться. Потому что Регулус знает, какую игру затеял, знает, что ходит по тонкому льду, но хочет добиться своего.
Хочет почувствовать свою правоту, обернуть алхимию, даже если она затронет сторону ненавистного всеми оккультизма. Но ему необходимо вторгнуться в свою голову, в свою душу, и окружающая обстановка только подталкивала. Когда, если не сейчас, Регулус заставит себя вырваться из ледяной паутины?
Это не интеллектуальный поединок с догматами Академии, в первую очередь это — поединок с самим собой. Поединок с Лордом, поселившим в нем отчуждение к самому себе. Регулус хочет вернуть себе свое прежнее сознание, способное тревожить, кричать, волновать и чувствовать. Отсутствие всего этого позволило ему выдержать наплыв магистерских высказываний и опровержений, но теперь ему нужно иное.
— Да, прошу иногда дополнять свои действия и результаты их комментариями для ясности картины. Как минимум для наших многоуважаемых стенографов, — Ройс махнул тощей жилистой рукой в сторону сидящих у стены писчих, которых Регулус не заметил, — Только я хотел бы спросить кое-что у вас из моего личного интереса.
Он приподнимается и встает со стула, заставляя всех вжаться в стулья. Руки упираются в стол. Хорошо видятся вены — это руки, работавшие не жалея себя на протяжении многих десятилетий.
— Все для воплощения эликсира забвения и статичности. Все зависит от вас, Регулус. Наши младшие ассистенты будут все фиксировать, не отвлекайтесь на них.
И Регулус понял.
Права на ошибку нет, но права на собственную волю — вдоволь.
Он не надевает перчатки. Когда задача — выровнять эликсир, а не приготовить с нуля, в них нет потребности, только будут мешать. И Регулус не отвлекается на предложение ассистента, подающего две белоснежные перчатки.
Первый экземпляр Регулус сделал быстро, демонстрируя отточенные навыки без магического вмешательства. Сухо, коротко, резко и четко. Без эмоций, без примеси собственных мыслей.
Такое оставляет его наедине со школьным учебником, возвращает во времена, когда страшно было сделать шаг влево или вправо. Это монотонная работа в Лонгфильде. Густые, смазанные ребром ладони синие чернила, оставляющие подпись на очередном документе или приказе. Острые линии, выверенные по линейке. Вычисленное соотношение длина-ширина.
Первый эликсир — мутно-серого цвета, как по описанию в учебнике. Идеальная консистенция, идеальное выполнение, слишком идеальное. Но недостаточное для адепта.
Но для второго понадобится чуть больше времени.
Но это не пугало Регулуса. Его пугало, что в доказательство собственной теории, ему придется вскрыть свою грудную клетку, распороть ее, вывернуть в другую сторону ребра и показать всего себя, совершенно голого изнутри, пустого, с зияющей дырой, очертания которой покрыты ледяной коркой служения Темному Лорду.
И ничего.
Регулус перестает думать о формулах, отворачивается от толпы перед собой мысленно, собирая по частицам все утраченные за последние дни воспоминания.
Первой всплывает Сольвейг. Возможно, если бы не ее находки — Регулус бы не вырисовывал сейчас интеллектуальные кульбиты. Возможно, он бы делал это, отвлекшись в другую теорию, но в голове только то, что нашла она. Он сам не может себе до конца признаться, что в тех книгах — половина того, что он сегодня преобразовал в теорию инерции магии, подчиненную человеческой воле, а не сухим физическим исчислениям.
Ему это нужно в работе, ему это нужно, чтобы достичь своих корыстных целей. Ройс это увидел, а Регулус увильнул от прямого ответа, явно показав ему, что не зависим от всеобщего научного движения. Все это — в его личных целях.
Первый учебный день, распределение на Слизерин, первое занятие в школе, знакомство с Барти и Пандорой, разногласия с родителями, сидящими сейчас в зале, годы терзаний и взросления, чтобы прийти туда, где он находится сейчас. Когда-то он клялся, что не станет пожирателем.
Регулус чувствует, что попадает под чужой контроль. Он попал чуть более недели назад — последствия все еще хрустят под кожей, если надавить пальцами. Все замерзло. Но он так отчаянно ищет контроля, что готов ставить под сомнения устоявшийся базис, и делает это не где попало, а на виду у самых выдающихся ученых.
Но и действия не беспочвенны, потому что спустя месяц проб и попыток уничтожения крестража, потери и поиска себя, Регулус наконец знает, чего хочет. Знает, как действовать, знает, на какие точки давить, чтобы продавить.
Он не упомянул только одного: эта теория жертвенна, она требует обмена. Здесь ее небольшая проплешина: получая контроль, ты отдаешь что-то взамен. Жизненные силы, воспоминания, магические способности. Почти так же, как при воздействии на мертвых предмет — волна магии выходит из тела через проводник, волшебную палочку. Но здесь… здесь немного иначе.
И Регулус чувствует взгляды, прикованные к его рукам, которые кажутся неестественно худыми и бледными в ярком хирургическом свете. Они наконец не дрожат, только чем-то горячим колит кончики пальцев.
Регулус знает, что все идет по плану, когда его сердце начинает трепетать, когда огонь в душе раскаляется и обжигает. Регулус знает, что неприятный привкус на языке — это нервы. Знает, что это за неприятное чувство в животе. Знает, как учащается пульсация. Он не может объяснить, как это происходит.
Но именно это чувство и есть коэффициент, переменная, стремящаяся к единице, вместо нуля.
Младшие ассистенты пишут что-то стремительно, но один из них замеряет каждый параметр с точностью до сотых. Он уже проверил первое зелье, подтвердив его состав и консистенцию, концентрацию и передав на повторный осмотр и проверку вышестоящим по рангу зельеварам.
И Регулус знает, что цифры роли не играют. В этом суть его сегодняшнего выступления. От него не ждут сухих фактов, он знает, что играет в одном большом перформансе, где доказывает сугубо свое, а не перечисляет факты из книжек. И если для себя он доказал все в момент, когда его сердце перестало биться ровно и дыхание сбилось, то для сидящих в зале представление еще не было окончено.
Эликсир излишне оживлен, он наполнен изнутри, он дышит. Это чувство, которое Регулус преследует. Это его маленький крестраж. Крестраж, который опасно держать в руках, запахи которого опасно вдыхать. Это первое воспоминание из класса зелий, первое живое, завораживающее, что привело его сюда.
В зале шепот. Регулус отвлекается от мыслей, прислушиваясь. Да, им видно, что второй экземпляр отличается. Мастерам это опознать нетрудно невооруженным глазом и издалека.
Но Регулус делает последнее движение — его рука касается края колбы, и исходящий почти невидимый пар обжигает его ладонь. Нарушение техники безопасности, за которым, как в спорте, может подействовать дисквалификация. И зал ахает. Кто-то подрывается с места, кто-то вскрикивает, когда видит, что на правой ладони Регулуса остается чернеющий ожоговый отпечаток.
— Переменная близка единице, — Регулус опережает комментарии по поводу случившегося. Он с трудом едва прячет улыбку, все же отворачивая ладонь и приподнимая колбу, как древнее сокровище. Он любуется им в ярком свете ослепляющих ламп. У него устали глаза, голова тяжелеет, но полного триумфа он не чувствует. Ожог, который должен был ощутиться в полной мере, едва покалывает. Анестезия темной магии даже после этого ритуала не отпускает. Эффект, конечно, наживной, но Регулусу хотелось поставить точки прямо сейчас. Но, так как этого не происходит, он продолжает говорить, только чуть более грустно: — Вы потрясены случайным нарушением протокола, но не видите сложившегося уравнения, в которое я могу вписать выявленную путем эксперимента разницу.
Регулус отдает колбу ассистенту, тот принимает ее с трепетом, страхом и неуверенностью. Возвращается к доске, берет новый мел и пока пишет новую формулу эликсира, выверенную удобным ему способом, незаметно разминает правую руку.
Не берет. Не ощущается. И его это злит.
На доске он выводит то, что ассистенты высчитывают за столами у своих аппаратов и передают комиссии, а цифры на бумаге и доске разнятся совсем незначительно: вычисления в голове Регулуса имеют всего лишь небольшую погрешность. Он знает выходящие соотношения, догадывается, округляя. Наслаждаясь реакцией за спиной.
— Каноническая система описывает замкнутую систему, которая не включает в себя человека, — его голос становится хрипловатым от усталости и постоянного говорения. С каждым словом тяжелее, и ко всему прочему злость на себя распирает. Да, эликсир вышел на ура, он одной ногой на победном пьедестале, но в поединке с собой он все равно проиграл. Мел трескается в его руке, и он берет новый: — Воля перестает быть сторонним влиянием. Здесь она — прямой катализатор, говорящий последнее слово. Канонический подход измеряет количество вложенной магии. Этот — помогает измерить ее усвоение и воздействие.
Кто-то глушил шепот в зале. Вэнс просил молчать. Регулус, как одержимый, не мог остановиться писать, поясняя каждое свое движение.
— Первый образец, — он оставил мел и подошел к ассистентскому столу, забирает первую колбу и проводит рукой. Увлеченная публика реагирует, ожидая ожога — но не получает его, — он стабилен. Да, предсказуем. Пожалуйста, предоставьте дополнительные параметры этого эликсира всей комиссии. Этот экземпляр безопасен, потому что выверен. Но он не даст нужного результата, потому что относится к категории «С», ни вашим, ни нашим. Второй, — он приподнимает вторую колбу, куда аккуратнее, без цели самобичевания, — имеет энергетический уровень на порядок выше, потому что я несколько уклонился от четких указаний по обработке. Упущение технической части, безопасности роли не играет. Это к слову. Но действие у него приближается к девяносто восьми процентам, это тоже должно быть зафиксировано в исчислении. Да, канонический образец будет действовать так, как ему предписано. Но второй — нанесет целенаправленный удар по необходимому отделу, что позволит поставить ему два плюса рядом с буквой «С». Это самый доступный пример, как разный подход к одному и тому же может поднять уровень произведенного. На самом деле к этой методике прибегают многие, просто мало где пишется фиксированный отчет в виде формулы. Слишком много индивидуальных исключений. Но даже этот, казалось, абстрактный маневр, можно вывести в обобщающую формулу.
В зале повисает тишина. Настолько протяженная, что Регулус успевает вновь осмотреть присутствующих. Единственное, что тревожит тишину — стук колб о штативы. И все.
Регулус не смотрит на родителей. Избегает Чарльза.
Останавливается на Ройсе, изучавшего выверенные параметры. Сравнивал, думал, считал сам.
— Вэнс, поднеси оба экземпляра ко мне, будь добр, — просит он, и Вэнс моментально повинуется.
В мгновение ока тонкий штатив оказывается перед лицом у Ройса, и он действует так же, проверяет — и его рука едва одергивается от неожиданности, когда второй эликсир его обжигает. Он не успел остыть. Его взгляд рысью проносится по параметрам, потом смотрит на лежащую поодаль палочку Регулуса, нетронутую и неколебимую, а потом — на самого Регулуса.
— Я признаю, что… поражен. Я встречал немало дерзких юных исследователей, мистер Блэк, и вы — один из них. Но ваши идеи — опасны, поэтому здешняя публика колеблется. Я ее понимаю. Но понимаете ли вы, насколько провокационен ваш тезис — слияние души и магии? Вы говорите, что так утверждается контроль, но нам всем известно, что, например, темная магия контролю не поддается. Она сама по себе контроль, и, касаясь ее, она подчиняет душу, а не наоборот. И эта магия не синтез человеческой воли и обычной магии. Контроль над сильной, в том числе, темной магией — иллюзия. Она, как змея, всегда кусает того, кто держит ее за хвост.
— Я не держу ее за хвост, господин Рейс, я изучаю ее и провожу аналогии, — его голос звучал пусто, рационально. Не подходяще для того, кто ставил человеческий фактор выше сухого расчета, — подчинить можно все, даже самого опасного врага. Игнорирование и страх перед ним не сделают его слабее, — и вдруг губы дрогнули в попытке улыбнуться.
— Врага? — повторяет Ройс одними губами, едва слышно произнося это слово, — Вы мыслите понятиями войны, это оправдано для вас. Но войны с кем? С нашими догматами? Естественное свойство молодых. Или, я смею предположить, что ваша теория — не академический порыв, она вытекает из… практики? Из личного опыта. Не так ли?
Сердце Регулуса екает. Пропускает удар, и первый после пропуска болезненный, ударяется о ребра, отскакивая. Догадывается. Или уже знает, что все его маневры — не просто научный интерес.
— У нас все рождается из практики, — Уклончивый ответ на чрезмерно личный вопрос, коих не задают в подобных ситуациях.
— И долго вы шли к тому, что сегодня представили?
— Со школьной скамьи.
— А если бы вопрос был другой — не связанный с материальным и метафизическим? — он вновь придуривается, как хитрый лис.
— Пришлось бы искать иной способ удивить вас, — Регулус не удерживается от того, чтобы улыбнуться, когда видит блеск в глазах Ройса и одобрение.
Но держится, чтобы улыбка не стала шире.
Магистры переглядываются, словно бессловно перебрасываются фразами. Недоверчивые взгляды. Просетт что-то шепчет архимагистру, но тот уклончиво ведет головой.
А Регулус ждет. Он сложил руки за спиной, пальцами водит по обожженной коже — но не чувствует ничего, кроме полного онемения.
Но вдруг Райс встает, и весь мир вновь замолкает.
— Мистер Блэк, прежде чем мы подойдем к концу, позвольте задать мне один вопрос, который тревожит меня, да я думаю, и не только, с момента, когда вы сказали, что не считаете каноническую теорию единоверной, — начинает он, но Регулус уже провидчески видит вопрос — знает, что последует: — Скажите, кто является автором второй формулы? Кто ее выверил? Почти за два часа вашей защиты вы обращались ко многим великим исследователям, но не обронили ни одного имени, касаемо формулы.
Лукавый огонек в глаза Райса прожег в Регулусе дыру. Он знал, на что шел, когда начал выводить отдельную формулу. Регулус знал, что может поступить иначе, знал, что вопрос мог быть иным, но он бы вернулся к противоречиям и собственному бунту против догмата.
— Потому что эта формула… Слишком четкая. Блестящая. Слишком для восемнадцати лет. С присущим вашей семье лоском и изяществом. Узнаю по ней почерк Блэка, но, скажите, чье наследие вы отшлифовали и подогнали под себя? — Райс наклонил голову. Все взгляды прикованы либо к нему, либо к Регулусу.
Сердце Регулуса даже не дрогнуло. Он знал, что готов к этому вопросу, он ждал его и дождался. Ему хочется поскорее все закончить, свет слишком невыносим, и по прежнему тяжело. Когда большая часть работы оказалась позади, тело снова начало давать сбой: верный знак усталости раба Темного Лорда, возведенной в абсолют. Оттуда отчаянный поиск контроля.
— Это не наследие, — Регулус знает, что бледнеет. Знает, что этих слов достаточно, чтобы напрямую не представлять эту формулу собственным изобретением. — Возможно, это мой ответ на наследие, — добавляет он, стискивая ладони за спиной и незаметно покусывая щеку.
Пауза позволяет лжи осесть в головах присутствующих.
Почти лжи. В том, что эту формулу не узнать, если прочесть «Магнум Опус», Регулус уверен. Он просто не хочет ссылаться на источник — ради собственной безопасности. Он не хочет оставлять намеки на связь с прошлым.
— Я уверен, что кто-то уже приходил к подобному заключению, оттого почерк кажется вам знакомым. Но ничто, встреченное мной, не пересекалось с тем, что сегодня было написано, — добавляет Регулус, аргументирует, отводит чужие глаза.
— Я вижу, вижу… — Ройс словно копался в собственных воспоминаниях. Он в замешательстве, но вместе с тем одухотворен, словно в его руках древняя, таинственная находка.
Он впивается взглядом в Регулуса: ищет трещину, дыру, неудачный шов, который выдаст маску. Но все выполнено с хирургической точностью. Регулус смотрит в ответ, не отводя взгляда, и не ощущает чужого присутствия. Только тянущееся ожидание, предающее чувство времени. Он стоит здесь считанные минуты, и в то же время будто стареет на годы.
— Что же, — в голосе Ройса зазвучала странная нота, — так как последнее слово за мной, я признаю, что сегодня мы увидели рождение новой звезды в галактике экспериментальной алхимии. И это рождение было впечатляющим, несмотря на то, что столкнулось с критикой и сомнением. Сегодня вы принимаете звание адепта экспериментальной алхимии, с чем я и мои коллеги, поздравляем вас. Блестящая защита, яркая победа, уверенность, заслуживающая уважения. И пусть огонь в вашем сердце никогда не потухает, — он кивает, будто даже делает поклон, и улыбается, глядя на заведенные за спину руки Регулуса.
Это была победа. Победа, пахнущая пеплом чужих рукописей. Пеплом, который покрывает остатки великой тайны. Регулус принимает чужое открытие, чтобы узнать его сущность, проходя сквозь смежные стороны. Ему верится, что он дойдет до ядра.
Все начинается с редких аплодисментов тех, кто осознал победу раньше. После — больше. И голову переполняет яркий свет, шум рукоплесканий. Внутри бьет фонтан — он чувствуется. Неоспоримый триумф, разливающийся по артериям. Регулус ощущает его, но пока не может среагировать. Слишком заторможен.
Его поздравляют, он натягивает улыбку из последних сил. Архимагистр Ройс осторожно жмет ему обожженную руку, едва касаясь кожи. Регулус ждет каких-либо слов, но ничего не получает. Он видит, как улыбается Чарльз, разговаривая с Эдит Мортон, которая взялась непонятно откуда, и парой незнакомцев. Видит, как выходят в дверь для особых гостей родители — их тоже поздравляют, оживленно тянут руки к отцу и без конца что-то говорят.
В руки пихают картонку, обещают прислать какое-то письмо, кто-то обещает выйти на связь, кто-то просит копию его портфолио, которой у него нет. Регулус чувствует, как взмокла спина от пота. Ощущает мышечный спазм в шее и боль в горле от продолжительной речи. Ему хочется домой. Спать. Долго и беспробудно.
Долгожданный успех не приносит никакого удовольствия. Головокружительный триумф довольно быстро спадает, оставляя его с теми единичными ощущениями. Параметр, стремящийся к единице. К чему-то единственному, зияющему дырой.
Он выходит через черный вход, когда все наконец заканчивается. Выходит там, чтобы больше никому не улыбаться и ни с кем не разговаривать, чтобы не столкнуться с теми, кто ему нежелателен. В темно-синюю картонку с золотыми буквами и гербом академии вложен листочек, гласящий о его новой квалификации. Но его Регулус даже не рассматривает — сразу убирает в сумку.
На улице прохладно. Пальто накинутое на плечи просто ради того, чтобы не держать его в руках, не греет. Да и потребности в тепле нет.
Внезапное опустошение, вызванное после сильной отдачи, заглатывает, как осенняя серость каждый год охватывает Лондон. Капитально, без возможности найти компромисс.
Регулус садится на ступеньки, погружаясь в тишину. Шуршат ветви, ветер насвистывает в уши на своем языке что-то непонятное. Рубашка липнет к спине, коже становится еще холоднее, но реакция едва поспевает. Только едва прикрывающее пальто его и спасает от полного физческого оледенения. Хотя завтра он проснется и поймет, что застудил себе все, что можно было. Но сейчас ничто не имело смысла. Регулус просто закуривает и ощущает, как пуст желудок. Как он голоден. Чувство голода. Такое долгожданное.
Кажется, он возвращается к жизни. Выкуривает первую сигарету и тут же принимается за вторую, вспоминая детали сегодняшнего выступления. Ему даже не верится, что он это пережил. Ему обещали рядовой экзамен, все равно что в школе, и он бы и был таковым, если бы не собственное рвение показать, что он здесь не из-за родительских денег и многовекового вклада его предков в историю магического мира. Не потому что он пожиратель, которому нужно больше званий для своего тщеславия.
Регулус сомневается, что сделал все правильно: в душе-то по прежнему пустота. Он перешагнул через свою трусость, позволяя замшелой, никому не интересной теории, не вписывающейся в протокол рациональной академии, увидеть свет.
— Надень пальто, — приказной тон, внезапно оглушивший его над ухом, заставляет его подпрыгнуть. Регулус едва не роняет сигарету из рук, когда запрокидывает голову и видит, что на ступеньках выше стоит мать.
Регулус не поднимается. Он опускает голову и игнорирует, но весь сжимается от ее присутствия, зажимает сигарету в зубах и едва-едва кутается в пальто. Не смотрит в ее сторону, но ощущает на себе ее пристальный взгляд. Она молчит.
И что пришла? Шла бы домой. Все закончилось.
— Что скажешь? — спрашивает Регулус с зажатой сигаретой. По прежнему не смотрит — наглость высшей меры, но что поделать, яблоко от яблони.
— Это было весьма... впечатляюще, — сдержанно говорит она, и Регулус хмыкает.
К ее приходу он уже готов вынуть третью сигарету и рука верно тянется за портсигаром.
— Бросай курить, — очередной приказ.
— Сам решу, — буркает Регулус, поджигая третью. Ждет оплеухи и — ожидаемо — получает.
Но рука далеко не ее. Один в один отцовский легкий удар по затылку приходится внезапно, но и на него Регулус не особо реагирует. Орион может прямо сейчас отчихвостить его на улице, но насколько эффективны будут его методы, если даже химический ожог не способен пробить притупленные нервные окончания.
Но Регулус ощущает отца за своей сгорбленной спиной. Отец занимает все пространство за ней, вытесняет воздух. Хочется встать и уйти, но Регулус сидит и молча курит, ожидая нападения со спины.
— «Сам решу», — передразнивает его отец, — уже нарешал. Чем ты думал, когда при полном собрании старейшин вывернул все наизнанку? Поставить фундамент, выверенный столетиями, под сомнение — разве этим должны заниматься такие как ты?
Регулус закусил щеки. Это был болезненный укол.
— От тебя требовалось одно — выложить теорию, не придумывая новой ереси. Этого хватило бы, — нагнетал отец, даже не думая о похвале.
Регулус не ждал иного. Он надеялся, что родители снова забьют, но, увы, им захотелось беседы.
— Но оно сработало, — глухо и отрешенно сказал Регулус. Слова тяжелые, словно якори, падают в воздухе так безнадежно, что если бы Регулус мог — он бы заплакал от внезапного бессилия и обиды.
— Регулус, — он произносит его имя так, как произносил бы перед «круциатусом». Эта его нелюбовь к самодеятельности и своенравию. Его недоверие. Жаление, чтобы все было выверено по его линейке. — Встань, когда с тобой разговаривают.
Короткая пауза. Регулус жмется — у него устали ноги, тело ноет, хороший знак, это означает, что тело просыпается от недельной заморозки. Наконец-то. Значит, все было не зря. Но он не может сказать об этом стоящим за спиной родителям.
— Не заставляй меня поднимать тебя за шиворот, — сквозь зубы произносит Орион.
И Регулус поднимается. Небрежно, медленно, лениво, стряхивает сигарету. Пальто спадает с плеча, но он тут же безмятежно поправляет его. Он стоит на несколько ступеней ниже, отчего его рост совершенно не играет ни малейшего значения: он все равно что малолетний ребенок перед ними, и вовсе никакой не адепт.
Он бледен, потому что кровь отлила. Ему плохо, потому что он сутки не ел. Ему тоскливо от отцовской рожи.
— Этой дерзостью ты рисковал опозорить наше имя, — Орион не моргал, не сводил с него глаз. В его взгляде опасность, граничащая с прямой угрозой.
— Я даже не сомневался, что ты ничего не поймешь, — чеканит Регулус, собирая последние силы. Сигарета падает на землю, он топчет ее туфлей.
— Сейчас не время для распрей, — встревает Вальбурга, — все позади. Поговорить можно и дома.
Орион издает тихий смешок. Издвека. Поддевает край ожога, надавливает на расстоянии. Нет, на ладони еще не ощущается. Это жжется обида в груди.
— Тебе мало? — спрашивает Регулус напрямую у отца, вводя его в ступор. Он видит, как на момент расширяются глаза, но только на секунду — не заметно.
— Прошу прощения, что? — он моргает. До взрыва считанные секунды.
— Тебе — мало? — членораздельно произносит Регулус, — Этого — мало?
У Вальбурги меняется выражение лица. Оно считывается мгновенно: ей хочется что-то сказать, но, сталкиваясь с взглядом сына, она молчит. Она многое не рассказала отцу, не рассказала того, за что он мог бы уже сто раз содрать с Регулуса кожу.
В груди у Регулуса сплетается венок из пламенеющих языков. Это горение, которое должно быть потушено в первые секунды воспламенения, чтобы избежать сокрушительного пожара. Но Регулус не идет на поводу здравому смыслу — его голова выпотрошена до дна, все было оставлено в огромном зале, освещенном ослепляющими лампами.
— Весь этот труд, что — можно закопать? Ничего бы не было, ни-че-го, если бы я круглые сутки не торчал над книгами, — Регулусу до срыва тоже секунда-две.
Пальцы дрожат. Сводит судорогой.
— Труд, безусловно, большой, — соглашается отец и вдруг — останавливает целый шторм.
Он хочет что-то сказать дальше, но Регулус его перебивает:
— И хватит, — обрывает он чуть более резко, — хватит. Я сделал свой выбор. Мне не сдалось это звание адепта, если тебе интересно, я и без него постоянно под рукой у Лорда. Я хочу, чтобы меня знали не по фамилии. Я тоже ее владелец, и я имею право решать, как она будет звучать рядом с моим именем. Мне решать, синонимом чего она станет. Я не хочу поддерживать, потому что я не могу, но я хочу продолжать.
Он ждет, что отец засмеется, потому что на губах у того чистая усмешка. В глазах то ли горечь с разочарованием, то ли он без слов говорит Регулусу, как он глуп. Но он уже признал, что труд — титанический. А значит, не может отрицать.
— Что же, хочешь, чтобы имя твое стало известным? — это прямой удар.
Нет.
Нет, Регулус знает, чем кончится его слава. Помнит, где окажется, когда режим падет.
— Нет, — более слабо. Он даже задумался, размышляя над ответом: — Нет.
— Тогда я не понимаю, — он развел руками.
— Я не хочу быть вашей безвольной тенью, — я не хочу бездействовать. Я не хочу смотреть на безрассудие. Я не могу позволить миру вокруг меня трещать по швам, когда в моих руках есть нить с иглой, которые могут хоть немного удержать маленькие детальки этой вселенной. Хотя бы на время моей короткой жизни.
— Вот как, — коротко говорит отец.
Он вспоминает своего отца Арктуруса? Он вообще хоть что-то помнит, или ему стерли все, не оставив и намека на истинную личину отца?
— Ты был напуган, что я опозорю вас? — Регулус спрашивает напрямую в лоб.
— Ты представить себе не можешь, как это выглядело со стороны, — констатирует Орион, спускаясь на ступень ниже.
— Конечно, я могу только догадываться, как на меня смотрит человек, не интересующийся моей жизнью, но ожидающий, что я буду действовать так, как он захочет, — выплевывает Регулус совсем обозленно, — а он не действует. За столько лет ты интересовался только табелями, только тем, чтобы я соответствовал статусу. Цифры, имена, знакомства, важные даты, переговоры. Все, чтобы ты выглядел хорошо. Ты никогда не спрашивал, что меня интересует, чем я занят, тебе даже сейчас плевать, что я делаю в Лонгфильде. По-твоему, просиживаю штаны?
— Хватит, это инфантильное поведение здесь ни к чему, — обрезал Орион.
— Нет! Я прыгнул выше головы и вынес на всеобщее обозрение свою теорию, получил звание адепта в восемнадцать лет, а ты говоришь, что я веду себя неподобающе? Может, не знаю, скажешь, что ты доволен тем, чего я достиг сегодня? Может, скажешь, что ты гордишься мной?
В горле сухость, в груди тяжесть, и кажется, что все чувства и ощущения вернулись.
И гулким эхом в голове пронеслись собственные слова.
Скажи, что ты гордишься мной.
Но зачем? Ответа нет. На этот вопрос — на такой простой — у Регулуса ответа нет. Он только прощупывает его кончиками дрожащих пальцев, где-то внутри себя, настолько глубоко, что вскрытой грудной клетки будет недостаточно, чтобы увидеть его.
Скажи, что ты гордишься мной. Даже если ты никогда в меня не верил в меня — скажи. Даже если это будет не слишком искренне. Просто скажи, что я не ошибка, не брак.
— Конечно, — голос предательски ломается, когда Регулус встречается с мрачной тишиной в ответ, — конечно, кто я такой. Совсем забыл, — он сделал неровный шаг на ступеньку вниз. Ноги не совсем слушались.
Краем глаза посмотрел на мать: она хмурилась. Серые глаза молчали, скрывая все чувства под обсидиановый замок. Она тоже ничего не скажет.
— Посмотрим, куда приведет тебя твой ум, — очередная издевка прилетает как пощечина. Смирительная, но до ужаса унизительная.
А Орион просто разворачивается и… уходит. Уходит, придерживая жену за локоть. Регулус даже не повернул в ее сторону головы: не хочет говорить — пусть молчит. Читать все с ее лица он устал.
Регулус садится обратно на ступеньки, когда они уходят. Он вновь закуривает, и ощущает забытую горечь в горле, ту, что предшествует срыву. И сдерживает. Жмурится и держит, пока она свербит и колотит, надеясь найти выход. Через глаза. И не находит.
Дрожащие руки поджигают сигарету. Они дрожат по-настоящему. Найденный выход, найдена точка соприкосновения: внутри все сжимается, слово обретя второе дыхание. Лед тает и мокро сходит, окропляя органы изнутри. Не так колко, но тонкие струйки оставляют после себя морозный, стягивающий след.
Обида жжет. Жжет ладонь. Лицо горит изнутри.
И сердце бешено бьется — как будто вот-вот остановится от перегрузки.
Руки дрожат с такой силой, что приходится прилагать немалые усилия, чтобы удержать сигарету. И их не хватает, но и Регулус больше не хочет курить. Он зарывается руками в волосы, сжимает голову и жмурится, захлебываясь в нахлынувших тяжелой волной чувствах.
Отец никогда не примет своего сына. Пора с этим смириться. Но всякий раз, сталкиваясь с отчуждением, Регулус теряется, как в первый. Руки, сцепленные в замок, немеют. Их колит мерзкими иголками, но Регулус не двигается.
— Ты молодец, — произносит знакомый голос где-то сверху, чужая рука мягко опускается на плечо, но тут же исчезает, и Регулус резко поднимет голову, озираясь.
Чарльз Клеменс быстро сбегал по ступенькам, оборачиваясь через плечо. Подмышкой у него тоненький дипломат. Он мягко улыбается, поправляя очки на носу, и подмигивает. Карие глаза не разглядеть сквозь стекла отчетливо.
«Приходи», — одними губами говорит Чарльз напоследок, неоднозначно кивает головой, и отворачивается. Удаляется стремительно, упругой походкой разрезая небольшую площадь.
Это было… странно. Ощущение провала по прежнему велико. Настолько, что отягощает любую возможность похвалы. Даже самого себя. И Регулусу уже не кажется, что его исследования — большой труд. В конце-концов, он ничего нового не придумал. Правда, просто перефразировал и подогнал под себя, как Ройс и сказал.
***
Регулус думает, что сможет заснуть, но не засыпает. На Гриммо он возвращается позже родителей — специально, чтобы не пересекаться. Он бы не возвращался, если бы не оставленный дома крестраж. Регулус почему-то уверен, что оставлять его там нельзя, однако, когда держит в руках после трех часов откисания в полудреме на своей кровати в той же одежде, в которой он выступал, он оставляет крестраж в довольно надежном месте — в коробке под половицей под кроватью. Возможно, он перемудрил с количеством защитных заклинаний, но ничего страшного не случится, просто чуть дольше обычного будет снимать. Он лежал на кровати, зная, что его ждут в Альтаисе. Рудольфус отцепил ему заслуженные выходные: этот вечер и весь следующий день, а значит, можно никуда не торопиться. И Регулус думает. Примеряет на себе звание адепта, и тело покалывает от необычности. Он не знает, нравится ли ему. Этажами ниже родители, которые не признают его заслуг. Регулусу это, видимо, передалось генетически: он теперь тоже сомневается, что перфоманс стоил того. И его это мучит всю дорогу до Альтаиса. Потому что он регулярно останавливается, не желая трансгрессировать в один подход, потому что сил на один большой скачок в пространстве у него нет. И дорога бесконечная. Тянется и тянется, и его голову кружит и кружит от бесконечных перелетов. — Я ожидал многого, но не этого, — говорит Чарльз, встречая Регулуса у самого входа, словно ждал его здесь весь день. У Регулуса с плеча устало скатывается ремешок сумки, сумка падает, и он не особо обращая на неё внимания, пинает ногой в дальний угол коридора, куда-то под лавку, где должна стоять обувь. А когда поднимает взгляд, видит, что Чарльз безмерно рад его приходу. И Клеменс аккуратно, словно чувствует, обнимает Регулуса. И в его руках поддержки на миллионы людей вперед — и Регулус понимает, насколько ему не хватало простого признания. Поэтому не отклоняется, не противится, просто принимает, обмякая в чужих руках. — Но это, — Чарльз перехватывает его правую руку, созерцая сожженную кожу, — тебя вообще не беспокоит? Регулус пожимает плечами. Все. На сегодняшний день он до мозга костей нем. С Альфардом он встречается уже в лазарете. Туда же подтягивается Сириус. Оба что-то говорят. Оба что-то обсуждают с Чарльзом. Тот рассказывает им в деталях все, что произошло, пока Регулус отмокает, сидя на кушетке с перевязанной рукой. Прохлада под бинтом приятная, успокаивает. Но он больше ни на что не реагирует. Даже предположить не может, о какой части выступления рассказывает Чарльз. Оттуда они перебираются в общий зал, где собирается гораздо больше людей. Там Андромеда. Там Тед. Доры нет — ей не часто дают спускаться, когда внизу Регулус. Меры безопасности по Грюму. Хотя сейчас она спала, что снижало градус вины перед ней. Ну и ладно. Поздравлениями осыпают Барти с Пандорой, не отцепляясь ни на секунду. Присоединяется Эдит Мортон — она все видела своими глазами, но это не мешает начать обсуждать случившееся по второму, третьему, а может и четвертому кругу. — Тебе что-то вообще не весело, — говорит Сириус, падая рядом с Регулусом на диван. Это короткий момент, который им удалось уличить, пока все не успели усесться за стол, чтобы отпраздновать триумф. На утверждение Сириуса Регулус только дернул плечом. Он сидел статично, не двигаясь, не меняясь в лице. Полностью опустошённый. — Что-то случилось? — Сириус пинается локтем и так своенравно заглядывает в лицо, нарушая все границы. — Нет, — но губы поджимает. — Что? — требует, даже не думая о существовании в жизни понятия отказа. — Да родители, — коротко бормочет Регулус, надеясь, что никто больше ничего не услышит. — Пф! — слишком громко. Потом Сириус вовсе смеется, запрокидывая голову на спинку кресла. — Нашел из-за кого киснуть. Ты че, слушаешь их? — Нет, — коротко ответил Регулус, не смотря на Сириуса даже искоса. — А что тогда? — вот же докопался. — Ничего. Не знаю, — мнется Регулус. Он правда не знает — лучше бы даже не думал. Но не может выкинуть из головы. — Все ты знаешь, — Сириус поворачивается, подпирает голову рукой и смотрит. — Ничего я не знаю, — устало морщится Регулус, — просто дерьмово все было потом. Может, и во время защиты тоже. Не знаю. — Дерьмо в твоей башке, Рег, и кому-то надо из нее его вытрясти. Либо ты сам это сделаешь, либо, я клянусь, я возьмусь за нее. — Из своей башки вытряси, если там вообще что-то осталось, — ответ вполне в его духе, но Сириус не считывает недооскорбления младшего брата. — Серьезно, я тебя иногда не понимаю, — устало выдыхает Сириус. — Я и тебя, и себя не понимаю. Регулус избегает прямого взгляда. Избегает Сириуса. Но тот намеренно лезет, наклоняется, выворачивается, делает все, чтобы видеть его лицо, чтобы видеть его глаза. — Ну вот что, что? Орион сказал, что ты половая тряпка? Мать недовольно задрала нос и вовсе ничего не сказала? — он раскинул руки. — Почти попал. Считай, бинго, — хмуро подтвердил Регулус. Сириус ругается, закатывает глаза. Он ищет слова, открывает и закрывает рот, как рыба, но он повержен тоской Регулуса. — И тебе есть дело? — Сириус копает прямоя в корень. Дела-то, по сути, и правда нет, но Регулус почему-то реагирует, — Да этому гандону Ориону и в самых влажных снах не снятся такие свершения. Он завидует. — Ты идиот, — цедит Регулус. — Не больший, чем ты. И все же Регулус знает — его кислая бледная рожа выводит Сириуса из себя. Сириус поднимается, хватает Регулуса за плечи и трясет, словно правда намерен вытрясти все остатки из головы брата. Он тянет его за плечи и поднимает с дивана, заставляет шагать к столу, где его уже ждет полная тарелка позднего ужина. Кажется, что Регулус не способен более управляться с собой — он марионетка, которую необходимо двигать и подталкивать к действию, даже самому простому. Но он хотя бы ест, как и все. Поздний, поздний ужин, который позволяют себе все. И разговоры о будущем академии не утихают, и нет прямых слов о войне. Они распознаются, если вслушиваться, но по большому счету, все всё умалчивают. Умалчивают, как сильно вновь подкосится репутация научного общества, если все когда-то вернется к старому строю. — Не слушай их, — говорит вдруг Сириус, вытирая рот салфеткой. Регулус давно не слушает никого вокруг, подперев голову рукой. Он без конца жует листья салата, отрывая по одному с большой тарелки. — Ты о ком? — уточняет Регулус. — О родителях. Но Регулус не может выкинуть их из головы. Он понимает, но обида жжется. Болит ожог на руке — связь с реальностью, не дающая впасть в бесчувственную прострацию. Он хотел вернуться к себе, хотел расколоть лед — и сделал это. Он сделал это для себя, а не для общего признания. Он сделал это, чтобы суметь дышать полной грудью, как раньше. Звание и признание — маленький бонус. Альфард будто дергается, когда слышит Сириуса. Регулус знает, что старший брат слишком громок, даже когда пытается шептать, оттого сжимается и чуть отодвигается от стола. Кто еще мог услышать обрывки их разговора? — Подышать? — спрашивает Сириус, кивает в сторону улицы, замечая изменившийся язык тела. Регулус только кивает. Ему хочется смотаться. Уйти в тишину, где его больше не будут обсуждать. Ему немного стыдно, ведь даже в день полного триумфа, когда все его близкие за него счастливы, он не ощущает ничего иного, кроме сокрушительного провала в борьбе с самим собой и с наследием своего рода. Он чувствует холод на улице. Они шгают бок о бок. Первым закуривает Сириус, протягивает Регулусу пачку. У того трясутся руки, дрожь сводит будто весь день. Останавливаются у холодного парапета, за ним небрежно шумит речная вода. Сил стоять нет, и Регулус садится на корточки, упираясь спиной в холодный камень. Лед продевает даже сквозь теплое пальто. — Я не поверю, что они тебя так задели, что ты до сих пор не можешь отойти, — Сириус опускается рядом, но не сбоку, а почти что напротив. Регулус вжимается в камень, не глядя. — Это не они, — глухо говорит Регулус, — это не они, — повторяет уже для себя. — А что же? — Хочу быть уверенным, что иду в нужном направлении, но не могу найти ни единой зацепки, чтобы подтвердить свои догадки, — и резко выдыхает. Глаза щиплет от сухости. — Ты опять не можешь мне что-то рассказать, — констатирует Сириус. Он не сводит своих блестящих глаз, буравит. — Я не хочу. — Знаешь, если медику не рассказывать о симптомах, можно и помереть. Не все видно глазами, — Сириус складывает руки на коленях. Сигарета тлеет. — Из тебя целитель так себе, — выдавливает Регулус. — Из тебя тоже. Но нам хватало в детстве, — неприятная правда. Регулус смотрит выше плеча Сириуса, в кустарную тьму. Он вжат в стену, и к сожалению не умеет проходить сквозь камень. Может быть, следующая тема для исследования — влияние воли и намерения на преодоление физических препятствий из мертвых материй. — В детстве, — подтверждает Регулус и ставит точку. Сириус смотрит вопросительно, поворачивает голову. — В детстве, Сириус. Мы больше не дети. — Помнишь ты в детстве руку сломал? Правую. Ты не плакал, не скулил, пока мы тащились домой. Я был на грани, чтобы не проблеваться, пока отец ощупывал перелом так, словно хотел сделать хуже, а ты молчал, потупив взгляд, и даже не думал сказать, что тебе больно, — отбивал Сириус, — ты сейчас смотришь точно также. Регулус, которого словно за плечи гвоздями прибили к каменной стене, теперь смотрел на Сириуса. Его взгляд цеплялся за продольный бледный шрам на шее брата, тот, который чуть не принес ему мучительную смерть от потери крови. — И что? — И что? Ты жаждешь их одобрения, — Сириус подчеркнул каждое слово, — родительского принятия. Ты же знаешь, что его не будет, но все равно терпишь. Терпила. Вселенский терпила. Сильнее тебя терпил я не видел. — Я не гонюсь за их одобрением, — с жаром выпалил Регулус. — Но ты цепляешься за них. Ты постоянно возвращаешься туда, на Гриммо, ты там работаешь, ты там спишь, живешь… — Потому что мне больше некуда возвращаться, — обрезает Регулус почти грубо. Неужели это так Сириусу неочевидно? Сириус смотрит на него со странной смесью жалости и непонимания. Он мотает головой, поджимая губы. — Тебе есть куда возвращаться, — Сириус разделяет каждое слово, кладет руку на колено Регулуса, — даже если тебе кажется, что это опасно. Тебе кажется. — Нет, ты не понимаешь, — Регулус устало закрывает глаза и трет их рукой. Бинт царапает кожу, ожог напоминает о минувшем дне. — На чьей ты стороне, Рег? Регулус замирает. Это был резкий выстрел, внезапный, ошеломляющий. Он убирает руку от лица, фокусирует взгляд. — Если ты с нами, почему боишься, что твое присутствие может быть опасным, — как же Сириус пытается сгладить углы. Пытается пробиться. Стучится в закрытую дверь, не может подобрать ключ. Не знает формулу человеческих намерений. Его параметр превышает единицу, оттого уменьшает количество возможных ключей. Ему нужны точные параметры для вычисления, а чтобы их узнать — Регулус должен сам все назвать. Но Регулус не назовет. Он не знает, как выглядит со стороны. Ему кажется, что опасность ходит за ним по пятам. — Ты хочешь все удержать, — говорит Сириус, — этого не выйдет. Нужно выбрать одно. — Я выбрал, — выдавливает Регулус. — Ты колеблешься, — мягко поправляет Сириус. Регулус вспоминает, что на Гриммо крестиаю. По ощущениям, будто в кармане. Понимает, что не может мыслить нормально. Поэтому его не отпускает до конца. Поэтому. — А тебе нравится? — внезапно Регулус нарушает тишину и выходит довольно грубо, холодно. — Что? — Нравится воевать? Сириус замолкает и в его глазах Регулус видит моментальную потерю. Такую ожидаемую и желанную, что на момент Регулусу кажется, что вот: это и есть единственная, маленькая победа. — Как такое может нравиться, — говорит Сириус, едва шевеля губами. Он пойман. Регулус смотрит на него, с выражением лица, мол, а я тебе о чем. — Я просто выбрал из двух зол, и занимаюсь тем, что хотя бы немного доставляет мне удовольствие и дарит желание двигаться дальше, — Регулус затягивается, чтобы взять паузу, и выдыхает прямо Сириусу в лицо: — Я не хочу слышать, как мне нельзя доверять, потому что я Блэк. Я хочу знать, что я чего-то стою, и не потому, что я Блэк. Ты же тоже этого хочешь. — Хочу чего? — хмурится Сириус. Его рука падает с колена Регулуса. — Хочешь, чтобы тебя воспринимали вне твоего имени, — объясняет Регулус ему с интонацией, словно пытается донести что-то несознательной пятилетке. — Иногда приходится наступать своим желаниям на глотку. Я и так справляюсь. — А я — нет. Сириус смотрит на него, не моргая, и Регулус ловит этот взгляд, словно голыми руками сам себя заставляет собирать с земли битое стекло. — Знаешь, — Регулус чувствует, как нервно подрагивает тело. А может, от холода, — Знаешь, Барти однажды спросил меня, как я справляюсь, а я понял, что не могу найти ответа. Потому что я никогда не справлюсь сам, я могу только цепляться и висеть. Бесконечно долго, до тех пор, пока кто-то не наступит мне на пальцы, — раз захотел разворошить себе грудную клетку и сердце — надо продолжать. — Почему бы тебе не начать карабкаться? — Сириус правда не понимал. Регулус тоже. — Привычки из детства. Ты же так любишь его вспоминать, почему сейчас забыл, что везде, где ты падал, я оставался висеть и ждал, — детские воспоминания встревали перед глазами. — С привычками можно бороться. — Никто из нас не хочет, потому что нам обоим нормально, — точка или точка с запятой? — А если ты сорвешься? — Сириус задает справедливый вопрос. — Значит, это будет конец. Сил карабкаться у меня нет, — признание поражения. — Мы вновь возвращаемся к тому, чем заканчиваем и часто начинаем наши разговоры, — Сириус побледнел, — я не хочу видеть твой труп. — Тебе не придется, — Регулусу неприятно. Всегда неприятно. Это чувство сжимается в груди, хочется надавить ладонью, чтобы продавить и чтобы перестало ныть. Рука тянется, но останавливается, не дает и намека на проблему. — Я ненавижу тебя за это, — шепчет Сириус. — Ты за многое ненавидишь меня, признайся, — словно специально. Регулусу хочется вывести его, отыграться, потому что не смог на родителях, а ни на ком ином не может. — Нет, — отвечает Сириус резко, — я тебя не ненавижу. — В твоих глазах я безрассудная бестолочь, — настаивает Регулус. — Нет, — упирается Сириус. — Такая же, как и ты в моих, — ударь меня. Врежь мне по лицу. Отрезви меня. Сириус теперь смотрит взглядом, граничащим между презрением и непониманием. Он резко поднимается, освобождая воздух вокруг. — Идем домой. Но Регулус не шевелится. — Я сказал, идем домой, — более грубо. Он делает то, что не смог сделать отец: хватает Регулуса за ворот и поднимает. Перехватывает за грудки. Еще немного и из ушей повалит пар. А Регулус граничит между очередным бесчувствием и взрывом, и склоняется, все же, к первому. Так не хочет. Так хочет быть здесь и сейчас, а не в вакууме. Хочет стремиться хоть к какой-то единице, а не к полному нулю. — Сегодня ты ночуешь здесь, — Сириус трясет его, — ты смываешь с себя все дерьмо, я даю тебе одежду, и ты ложишься спать. Здесь. В Альтаисе. — А если я прямо сейчас развернусь и уйду? — Не уйдешь. Мы идем домой. Прежде чем ты начнешь духовно и физически подыхать, я попытаюсь приучить тебя к дому, как котенка к лотку. Регулус хлопает глазами, переваривает, чувствует, как рот сводит в кривой улыбке, а потом начинает смеяться. Рвано и тихо. После долгого немого перерыва. — Совершенно уродское сравнение, — сквозь смех говорит он Сириусу и проходит мимо. Задевает плечом. Намеренно. Но идет в сторону Альтаиса. — Сам урод, терпеть тебя не могу, — бросает ему в спину Сириус. — Когда я с тобой разговариваю, я вспоминаю, почему мы постоянно ругались, — едко говорит Регулус через плечо. — Это взаимно. — Ублюдок. — Малолетний гандон. — У вас все в порядке? Сириус и Регулус замирают на подходе к небольшой террасе. На ней Альфард стоит с Чарльзом, а Андромеда, задавшая вопрос, смотрела на братьев, как на последних дураков. Свет из окон дома не позволил им разглядеть фигуры на крытом крыльце, либо они настолько оказались поглощены разговором, что дела до мира не было. — Да, в полном, — отмахивается Регулус, пролетая мимо, как ошпаренный. Сириус следом за ним. Несерьезная ругань продолжается уже тогда, когда Меды рядом нет.
Примечания:
фухменя переехало камазом
