Atonement / Искупление: Последние из Блэков

      Регулус лежал, смотря в потолок. Сириус потушил огни и лежал где-то сбоку, на краю кровати, специально отодвинувшись подальше. Ему сегодня принципиально, чтобы Регулус был рядом, даже такой неразговорчивый и отсутствующий, вытянувшийся на противоположном краю по струнке.       — Спишь?       Глухо прозвучал вопрос в ночной тишине. Регулус отчего-то вздрогнул, натянув на себе одеяло. Закрой глаза и притворись спящим. Он не хочет говорить. Он чувствует, что его любой разговор выпотрошит. В его душе все ещё слишком, слишком неспокойно. После чувственной спячки все внутри ощущается хрупким и неустойчивым, все воспоминания — гротескно огромные в своих монструозных обликах, окрашены красками куда более яркими, чем то было на самом деле. И Регулус выдерживает долгую, мучительную паузу, и знает, Сириус чувствует, знает, что он не спит. Потому что в воздухе также слишком неспокойно, дыхание неглубокое, биение сердца предательски учащенное.       — Нет, — говорит Регулус сдавленно. До этого он не ощущал, как одеяло давит на грудную клетку, пока он лежит на широкой жесткой кровати.       Сириус знал толк в роскоши даже тогда, когда баррикадами отгораживался от своих корней. Он не мог занять меньшую по размерам и менее вычурную комнату. Сириус, наверное, никогда не научится спать, вытянувшись, как струна, думает Регулус. оттого широкая кровать — обязательное условие. Регулус, который засыпает и просыпается в одной и той же позе, несмотря на количество часов во сне. Будь то двадцать минут или десять часов.       Хотя, может Сириус научился. В последний раз Регулус засыпал с ним когда им было лет десять-одиннадцать. Утомленные после дня, проведенного вместе. Регулус просыпался в синяках от чужих брыканий. Несколько раз Регулус падал с кровати, вытолкнутый ногами.       — Спи, — говорит Сириус.       — Я не хочу. Ты побьешь меня ногами, и я грохнусь посреди ночи на пол, — отвечает Регулус, но одеяло тянет выше к подбородку.       Сириус усмехнулся. Он дал ему свои спортивные штаны. Дал ему растянутую футболку с яркими полосками и пятнами. Карикатурные фигуры каких-то певцов. Регулус понятия не имеет, что это за группа, но ему все равно. Это не черная уплотненная тонкой, но крепкой защитой форма. Бедра не сдавливает портупея, ремень змеей не обвивает талию. Клинок и палочка не тяготит, а ворот не сжимает плотно шею. Это не жилет, плотно прилегающий к груди и ребрам. И не парадная рубашка с острым воротником, натирающим кожу. Не строгие выглаженные брюки. На ногах носки. Тоже Сириуса. Нет натирающих остроносых ботинок или тяжеловесных пожирательскиих сапог, наступавших в грязь, кровь и человеческие ошметки. Но что-то давит. Не внешне. Изнутри. Но кажется, будто одеяло.       — Я не верчусь больше, — говорит Сириус. Правда? Регулус не особо верит, но тоже усмехается.       — Я вряд ли засну, — сказал Регулус спокойно и приглушенно. Он-то и не врал. Голову и правда распирало от произошедших событий: ошеломляющих и опустошающих.       — Покури и успокойся, — предлагает Сириус.       — Нет настроения.       — Могу сходить к Чарльзу за снотворным. У него целая коллекция, сильных и не очень, на любой вкус, — это… та самая искренняя, лечащая забота. Утерянная на годы и вдруг внезапно возвратившаяся. Она ошеломляет, но сдаться не дает.       — Не надо, — Регулус и не сдается. Ему вообще не хочется больше прибегать ни к каким средствам седации, будь то излюбленные таблетки или снотворное. Или сигареты. На завтрак, конечно, в любом случае будет освежающий ветерок и гадкий на непроснувшуюся голову запах табака, но не сейчас. После очерствения, которого он искал годами, он понял, насколько не хочет сталкиваться с ним более.       Не хочет, чтобы голова была вечно холодной и пустой. Это приятно, когда надо работать, но это убивает изнутри, сжирает, когда ты стоишь среди тех, кто тебе, вроде как, дорог. Регулус понял для себя: ему лучше, если он будет ощущать. Боль, вину и страх. Это отрезвляло лучше любого рационального заключения, на которые он, как ему казалось, переставал быть способен. Еще он понял, что любит переобуваться, и знал, что при очередной встрече с Лордом будет искать эмоционального забвения, потому что там так проще. Но не здесь.       Наверное, это верный путь к безумству. Раскол сознания на рациональное и чувственное, такой четкий и жесткий, запрещающий серый градиент между ними, вероятно, приведет его к куда более страшному расколу личности. Регулус думал об этом, пока лежал. Прислушивался к дыханию Сириуса, ожидая, что тот заснет, но тот, видимо, тоже о чем-то усердно думал. Настолько, что Регулус не удивился бы, если услышал со стороны усиленное пыхтение.       — Скажи все, что ты думаешь, — говорит Регулус. Ему хотелось, чтобы Сириус выдал все, что думает.       Да, это происходит постоянно. На регулярной основе. Этим заканчивается каждая их встреча, но всегда Регулус мог сбежать, окунуться головой в работу и забыть о словах, как о кошмаре. Сейчас бежать некуда. Его пока не приковали железными цепями, не связали, но Сириус мог бы. Только необходимости в этом нет: давящего на тело одеяла хватает для полного ощущения тотальной обездвиженности. А вставать и убегать из комнаты было бы попросту как-то унизительно.       — По поводу? — уточняет Сириус.       — По поводу того, что ты ел сегодня на ужин, — язвит Регулус и чувствует, как он недовольно дергает за край одеяла: — Обо мне.       Регулус повернул голову и увидел, как Сириус удивился. Черные четкие брови выгнулись дугами и подлетели вверх, глаза округлились. Он молчал довольно долго, и Регулус был уже готов отозвать просьбу, отвернуться на бок, спиной к нему, и заснуть. Попытаться заснуть.       — От твоего мнения я зависим меньше, чем от родительского, но мне все равно любопытно, — говорит Регулус смешивая шутку с серьезностью.       — Я тебе уже много раз говорил, — Сириус приподнимается на локте, подпирает голову рукой. Ну вот, теперь не так спокойно, как было. Теперь Сириус смотрит на него, не отрываясь.       — Во всех красках скажи, — Регулус смотрит в потолок.       — Ты знаешь, что если я начну, я не остановлюсь, — хитро ухмыляется Сириус, но он видит, что Регулус вполне серьезен. Пугающе серьезен. И улыбка сходит с его лица. — Да ты мазохист.       Регулус поджимает губы. Может быть, он мазохист. Может. Вполне. Только это целенаправленное копошение. Он хочет верить больше Сириусу, чем родителям. Почему-то хочет, чтобы его мнение стало важнее. Почему-то Регулуса мало волнует, что думают другие, пока это не касается ближайших родственников. Да, он думал о Барти, о Пандоре. Они важны. Они играют огромную роль в его жизни, но, все же, Регулус помнил, как отрекся однажды. И поверил в то, что сможет жить с порушенными мостами и разорванными, но некогда плотно сплетенными, нитями. Разрыв даже не почувствовался в моменте таким уж болезненным. И сейчас Регулус не знает, что чувствовать по этому поводу.       Но с Сириусом было иначе. Было иначе с Альфардом. Было иначе с матерью и отцом. С фамильными секретами. С долгом наследника. С семейными традициями. Регулус чувствовал, насколько хрупким стал фасад дома, чувствовал, как пугающе легко пошатываются стены от одного только дыхания на них. Регулус знал, что это он дышал внутри этих стен, чувствовал, что он вносит неоспоримый вклад в их медленное разрушение. Регулус знал, что виновен в том, что происходит. Чувствовал, что конец дышит в затылок. Значит, чтобы род продолжился, нужна новая семья, новые наследники, новые связи и достижения. Не научные.       Регулус знал, что это положено на его плечи.       И Регулус чувствовал, что эта ноша не по нему. Он думал, что сломается раньше. Ему трудно представить себя примерным чистокровным семьянином — только если ему не сотрут насильственным путем память и, следовательно, личность. Тогда все придется строить заново. Да, все его грехи будут прощены, но Регулуса больше не будет. Это был единственно верный путь искупления копившихся столетиями пригрешений. Но тогда ни Сириуса, ни Альфарда, ни Андромеды, ни Барти, ни Пандоры, никого, ни Чарльза, ни Сольвейг, Эдит, Альтаиса, алхимии — ничего не будет. Не будет около Регулуса. Это эгоистично — переживать о себе. Регулус знал, он шел на жертву. На жертву собой, чтобы их не тронули.       Но как ему не хочется покидать их.       Ему так хорошо сейчас здесь.       В Альтаисе. Спокойно.       — Я не в настроении ругаться на тебя, — говорит Сириус.       Не в настроении. Регулус кусает щеки изнутри. Как хорошо, что сейчас темно. Лицо спокойно, но еще немного, и все будет на нем написано. Регулуса выворачивает наизнанку от шквала чувств. Ему мерзко от себя. Он чувствует себя грязным. Уже больше года он не чувствовал себя чистым.       — Но ты можешь вывести меня, у тебя это всегда хорошо получалось, — тихо смеется Сириус. Шутит.       — Нет. Я хотел, чтобы ты наговорил мне, чтобы я на тебя обиделся, отвернулся и заснул. Невозможно находиться с тобой в одной комнате, когда ты так спокоен, — неоднозначно предъявляет Регулус. Это даже звучит смешно. У него у самого в уголках губ поигрывает улыбка, которая так и не появляется на лице, — иначе нечестно.       — В таком случае, мне нечего тебе сказать кроме того, что я рад, что ты здесь, — коротко и емко.       Поддевае словами и задевает ими же.       — Я надеюсь, что однажды ты останешься здесь навсегда, — говорит Сириус.       — Для этого мне надо остаться без метки, разорвать магические оковы с Лордом, и жить либо под чужим именем, перекроив себе лицо, либо как-то выбраться из огня без ожогов и налипшего на тело пепла. Этот сюжет подойдет для книги, но не для жизни, — констатирует Регулус.       — Ты любишь себя хоронить, — говорит Сириус. В этом он, возможно, частично прав. За душой Регулус и правда ощущает этот грех: вечное присутствие смерти под рукой.       — Я часто чувствую себя полумертвым, особенно в Лонгфильде. Холодно и мокро, повсюду гниль и плесень. Не удивлюсь, если окажется, что у меня внутри что-то плесневеет. Пока правда, не воняет, поэтому не понять, — он находит, что говорит об этом по-странному легко.       — Расскажи мне, как там Лонгфильд, — абсолютно серьёзно просит Сириус.       — Если ты вспоминаешь его с теплом, то лучше я помолчу.       — Не хочу думать о нем с теплом, предполагая, во что он превратился, — хмурится Сириус.       — Там холодно и грязно. Фасад потрескался. Краска слезла отовсюду, откуда только могла. На мутных окнах почти всегда плотные шторы. Все в занавесках, даже картины с простыми пейзажами. Много вещей на чердаке и в подвале. Много бабушкиных вещей. Все перестроено, по большому счету. Какие-то стены снесли, где-то наоборот, поставили. Подвал расширили. Там хорошая лаборатория, но… но лучше бы ее там никогда не было. Еще там не видно неба, все в искусственных тучах. По периметру летают дементоры. Свежего воздуха нет. В твоей комнате живут Кэмпбеллы. В комнате Беллы, конечно, кабинет Рудольфуса. В моей склад. В комнате бабушки Ирмы… я так и не был. Ни разу. Не могу. Не хочу.       В комнате встает напряженная тишина. На секунду.       — Жалко, — говорит Сириус.       — Что?       — Жалко, говорю, что с Лонгфильдом такое стало. Так-то мы не очень много времени там проводили, но все было настолько запоминающимся, что кажется, будто мы там годами жили, — справедливо замечает Сириус.       — Есть немного, — сдавленно улыбается Регулус.       — И даже немного жаль, что нельзя это вернуть. Я бы там побывал, — мечтательно протянул он.       — Еще успеешь, может, — горько усмехнулся Регулус.       — Я туда приду только для того, чтобы сжечь это место к чертовой матери.       — Я тебе помогу.       И снова молчат.       — Не хочешь сказать, что ты думаешь обо мне? — Сириус меняет тему, быстро переворачивая заданный Регулусом вопрос теперь на себя.       — У меня нет садистских наклонностей.       — М, как же.       Регулус непонимающе хмурится. Он заметил, что даже такой короткий разговор его утомил. Ловит себя на мысли, что вообще зря все начал, зачем-то начал ворошить то, что так ненавидит, и снова клокочущий гнев в груди… От него Регулус хочет избавиться. Он согласен на боль, вину и страх, но не на гнев, который выворачивает ему органы и ставит в положение неоправданной рискованности. От этого он бы избавился с радостью раз и навсегда. Но, к сожалению, с раннего сознательного детства Регулус начал замечать в себе склонность к раздражению даже от самых незначительных вещей. Что уж говорить о значительных.       — Да ничего я о тебе не думаю, — хмурится Регулус, закрывая глаза.       — Вообще? — Сириус приподнимает бровь и немного меняет позу: тело затекло.       — Вообще.       — Это странно. Мне казалось, что я тебя до сих пор до трясучки раздражаю, — он беззаботно посмеивается.       — Так и есть. Но меня много что раздражает, и это сугубо моя проблема.       — Пф, давно пальцы веером? — возмущается он. Или забавляется, — ты даже не обижен на меня?       — За что?       — Ты помнишь все, что тебе сделали родители, но как тебе гадил старший брат, забываешь? Не поверю, — он переворачивается на живот, по прежнему упираясь подбородком в ладони.       — Голова фильтрует, считай, забыл, — отмахивается Регулус.       — Вырос типа?       — Надеюсь.       — Ничего подобного. До сих пор у мамки под юбкой.       Сириус смеется и протяжно зевает, роняя голову в одеяла, и это его главная ошибка за этот вечер. Регулус быстро и ловко вырвал из под своей головы жесткую подушку и с чрезмерной силой, не щадя ни себя, ни подушку (ни старшего брата), бросил ее в Сириуса. Он сразу же подорвался, ошеломленный, подскочил, вырывая орудие убийства из чужих рук и посылая ответный удар. По комнате разносились сдавленный смех и заглушенные вскрики. В ход пошли руки — регулусова смерть. Сириус знал, что он ненавидит щекотку. Сириус знал, в каких местах особенно невыносимо. Сириус действовал. Он, наверное, хотел довести младшего брата до слез, но остановился, когда Регулус половиной своего корпуса уже свисал с кровати и когда послышался хруст ткани футболки, за которую Сириус благородно схватился, чтобы Регулус не разбил голову.       — Как хорошо, что это не моя футболка, — сквозь одышку говорит Регулус.       — Она все равно на тряпки скоро пойдет, — фыркает Сириус.       — Вот во что ты меня одеваешь? В половые тряпки? — сдавленно возмущается Регулус, но изнутри его давит смех.       — Знаешь, что я о тебе думаю? — внезапно говорит Сириус и смех в груди Регулуса испаряется, будто ничего и не было. Он все еще в застывшем положении, наполовину упавший на пол. Комок нервов встает в горле.       — Что же? — Регулус становится серьезней. Он ждет либо ответа, схожего с пощечиной или плетью, или шутки с издевкой. И то и другое заденет за живое и заставит нутро сгореть.       Сириус держит, не давая упасть, и Регулус ощущает себя навесу. Со сбитым дыханием и трепещущим сердцем. Это смешно. И неудобно. Странно.       — То же, что и все годы до, которые я тебя знал. Знал с самого твоего рождения, — совершенно серьезно говорил Сириус, — то, что я люблю тебя, несмотря ни на что.       Регулус замирает. Весь. Вплоть до остановки дыхания и прекращения сердцебиения. У него внезапно сводит раненую инферналом ногу. Сириус придавил ее собой. Она почти зажила, но иногда заставляет о себе вспоминать, как сейчас.       Наверное, Сириус увидел, как что-то изменилось во взгляде у Регулуса. В лице и в теле. Потому что он не сводит эти слова в шутку. Он перехватывает за плечи и тянет, чтобы они оба нормально сели. Слезает с его ног. Но не отпускает.       Регулус, наверное, сейчас проснется.       — Я думал, что сомневался, когда ты принимал странные решения, но смотря на то, где мы сейчас, я понимаю, что все, вероятно, складывается так, как должно было сложиться. Даже если кажется, что все ужасно. Хотя я никогда не поверю в то, что ты ни при каком условии не смог бы не стать пожирателем, а мог бы просто стать одним из нас, — спокойно говорит он. Так по-взрослому. Зрело.       — Не говори в сослагательном наклонении, я его ненавижу, — глухо просит Регулус.       — Но ты так любишь в себе копаться, — улыбается Сириус.       Регулус не смотрел. — Я предпочитаю работать с насущными проблемами, — Регулус сидел, поджав ноги, уперевшись руками в матрас. Он знал, конечно, знал. Все. Все понимал. Сириус был прав — Регулус любил думать и много думал о себе, пытаясь найти в ряде неприятных характеристик что-то приятное. Или хотя бы сносное. Он находил. Тепло. Скромное, с виду и по ощущениям искусственное, иногда вовсе неправдоподобное. Но это его ворошило изнутри лучше собственных мыслей. Оно поднимало в нем тревогу активнее, чем открытый страх. Оно делало из него человека отличного от матери с отцом. Но еще, больше всего остального, Регулус любил сомневаться во всем. В себе и в окружающем мире, в формулах и их трактовках, в теориях и их интерпретациях.       Например, мысль о том, что брата рядом могло не стать, была недопустима. Она существовала, но была ядовитой, и Регулус ее к себе не подпускал. Сириус был рядом даже в годы полного разрыва контакта: его пестрый галстук и пышная шевелюра до плеч бросались в глаза даже через несколько столов в Большом Зале почти каждый прием пищи на протяжении шести лет. Он всегда был где-то рядом, даже когда оставался за спиной и недовольно хмурился или вовсе, что было обиднее всего, даже не оборачивался вслед, как это иногда делал Регулус, Сириус все время витал в воздухе, как дух. Память о нем и воспоминания в ней. И представить, что этого может не стать… Это эгоизм или, все же, любовь тепло к близкому?       Пару лет назад Регулус и мечтать не мог, что когда-то они забудут беспочвенную вражду, окажутся на одном берегу, на одном острове, где нужно выжить самостоятельно. И сейчас Сириус сидел рядом. Сейчас Сириус сказал, что… любит его несмотря ни на что. Значит, принимает. Смиряется. Не гнет свою палку, а значит — переступает через себя, что в корне противоречило его характеру. А Регулус так не мог.       Не может.       Сириус коснулся его плеча, слегка толкая, словно будил.       — Они говорят, что если я не переступлю через себя, то вы все погибните, — сказал Регулус, едва поворачивая голову. Он боялся смотреть на брата, словно был в чем-то виновен, словно боялся увидеть в глазах, смотревших весь оставшийся вечер с теплом, осуждение.       — Ты им веришь? — в вопросе нет издевки, только искренность.       Это мое решение, верить им или нет, думает Регулус. В мире нет единой истины, а если есть, то человеку недоступно знание о ней. У меня нет собственной истины, которой я бы придерживался. Следовательно, можно выбрать свою истину, верить в ту правду, которая близка сердцу. Сердцу близко то, что порицается семьей Блэк. Но внутри тянет, когда Регулус думает, в каком положении оказывается та семья, что на Гриммо и на путях ведущих от него. Значит, тоже важно...       — Андреа Розенберг была соосновательницей Альтаиса, и ее так легко убили, — Регулус поджал губы, — хотя она была искусным магом. Большая часть технических приемов, которые я до сих пор использую, были заложены ею, когда я учился в школе. Она освободила мне руки и тело, показала, в чем моя ошибка и почему мои мышцы зажимаются, когда я что-то делаю. Я понял, насколько сильно физическое напряжение ограничивает действие магии, исходящее вне. Это тоже можно было разобрать на выступлении на экзамене, но тогда я почему-то остановился не на физиологии, которую тоже можно и даже нужно приписать в коэффициент, а на душе. Она сказала, что все зажимы идут оттуда. До того момента я не думал никогда о душе, только читал и пропускал сквозь, не обрабатывая, потому что считал это чем-то недоступным для себя. Профессор Розенберг мне разложила все по полочкам, но я все равно не понял. Наверное, и не будет дано понять. Только чувствовать. Предчувствовать. И я нахожусь в постоянном предчувствии опасности. Даже несмотря на то, что я научился управлять телом и расслабляться в моменты когда в меня без конца летят заклинания. Но это чувство… Оно никогда не уйдет.       — Это так… странно, слышать от тебя разговор о чувствах. Много лет я жил в убеждении, что у тебя их нет, — Сириус выпускает смешок, но после говорит совершенно серьезно: — Нет, конечно, просто я думал, ты немного тормознутый в этом плане. Сейчас я так уже не думаю, — без упрека сказал Сириус. Он убрал руки, не трогал, но смотрел, и это было хуже любых прикосновений.       — Я просто знаю, что если они прикончили Розенберг, они без труда достанут любого, — Регулус поморщился, вспоминая как впервые ощутил в носу запах застоявшийся крови и гнойных ран, — я видел, как убивали Андреа, я видел, как мучилась перед смертью Рена Эйльбах, я видел, как насилуют Доркас и я был уверен, что вижу ее в последний раз перед ее смертью. Это лишь малая часть и только те, кого я знаю. На пленных, оставшихся в Лонгфильде в живых, испытывают новые препараты и яды. Их отравляют, а потом лечат. Снова отравляют и снова лечат. Это мои рецепты, мои формулы, мои вычисления. Я причастен ко всему, и я не смог ни разу противостоять. Лишь раз… — Регулус запнулся, натужно сглатывая, — лишь раз я смог сделать что-то. Освободить Доркас с Джеймсом, но даже так последовала цепная реакция. Я где-то просчитался, впервые в жизни, впервые там облажался, направив поток забвения не в те участки. Переусердствовав. Я слишком нервничал, я слишком перестарался, и тот забыл все. Это ударило по его семье. По семье Аргуса Нотта. Это изменило Криса. Я знаю, что не должен чувствовать вины, ведь Аргус Нотт — ужасный человек, но… Но это так. Я чувствую. И не могу не чувствовать, иначе я буду не лучше, чем они все. Хотя, знаешь, среди них тоже хватает... обычных людей. Не конченых психопатов.       Регулус смотрел в одну точку на темной стене. Это была тяжелая исповедь, которая, однако, свободно лилась.       — И когда мне напоминают, что в случае моей ошибки, они достанут вас, я понимаю, что им труда никакого это не составит.       — Знаешь, — Сириус задумался. Он был серьёзен, очень серьезен, — если бы не ты, возможно, не было бы никогда соглашения между Альтаисом и пожирателями. Я долго ратовал, чтобы вытащить тебя после шестого курса из школы и насильно посадить в Альтаисе, но ты был быстрее, — он ухмыльнулся, — ты был на несколько шагов впереди. И ты оказался прав.       — Это не я был впереди. Инициатива не... не моя.       — Знаю. Скажи, — Сириус берет паузу, слово раздумывает, говорить дальше или нет, — ты… занимаешься крестражами сам, без чужого ведома?       У Регулуса от лица отливает кровь. Потом приливает обратно. Он невзначай отворачивается и молчит, потому что даже если скажет «нет», все здесь окажется ясно. Все окажется предельно ясно.       — Конечно я занимаюсь, это ахиллесова пята Воландеморта, — говорит он самую очевидную в мире вещь, — Дамблдор тоже.       — Дамблдор не уничтожает крестражи, он собирает их. Не знаю, зачем. Все ждут, что ты скажешь их местонахождение и передашь Альтаису, Альтаис — Грюму в Орден, Орден — Дамблдору. Но я с самого начала знал, ничего ты не скажешь. По крайней мере, не сразу.       — Потому что крестражи нужно уничтожать, — вот он, первый всколох ярости, — а не коллекционировать как артефакты. И я пытаюсь понять, как это можно сделать, пока Дамблдор со своим Орденом жует сопли.       — Поэтому они тебе не доверяют, потому что они считают, что ты уже обладаешь знанием, как это делается, но замалчиваешь, потому что ты взбираешься по карьерной лестнице алхимика. Потому что предоставляя яд, сразу имеется антидот, который не приложил в комплекте.       — Это вообще ничего не значит, иногда на создание антидота уходят месяцы, — вспылил Регулус, — и это раз. А два — я в душе не знаю, где спрятаны эти крестражи. Никто не знает.       — Но не у тебя уходят месяцы на антидоты, — мягко поправляет Сириус.       — Он им все равно не поможет, — бурчит Регулус, пододвигаясь к изголовью, чтобы опереться о него спиной. Он устал сидеть вот так, сгорбившись.       — Вот видишь, я был прав, ты все еще не определился, на какую сторону хочешь играть, — говорит Сириус и поднимает руку в останавливающем жесте, когда Регулус приподнимается и готовится возразить: — твой близкий круг — не более десяти человек. Ты только с ними и тебе плевать на все, и все бы хорошо, если бы эти люди не были из разных вселенных.       Резкий выстрел, неоспоримое попадание.       — Из меня ужасный агент, — заключает Регулус и машет рукой.       — Нет, из-за того что ты не отрекаешься ни от одной стороны, что тебя держит и тут и там... за счет этого ты держишься. Но... да, общественной пользы от тебя мало. Грюм думал, что ты солдат, готовый стоять до последнего, но он не учел, что ты солдат не одной только армии, и что ты защищаешь два противоборствующих фронта, — Сириус поежился, поправляя одеяло под собой. — Тебя все осуждают, кроме тех, кого ты вписал в свой близкий круг. В Ордене уверены, что у нас говняный агент, но они не знают, что это ты. Опуская тот факт, что ты первым заговорил о крестражах и вынес нам все, что мог. Никто не понимает, что если ты начнешь работать на износ, вытаскивая все до последней капли, то обратный отсчет пойдет по минутам. И тогда обрубится важный канал.       Регулус редко дышал, откровенно пропуская вдохи.       — Но если разбирать, — расчетливо продолжил Сириус, — то окажется, что это порочный круг. С какой стороны к нему не подойди, все равно в результате окажешься в конечной точке. Не только ты с этим связан. И я. И Альфард. Андромеда. И остальные, что остались. Мы все ходим по тонкому льду, по самой его кромке.       — Ты когда-нибудь думал, что мы можем оказаться последними представителями рода? — спросил Регулус уже спокойнее. Сириус сделал то, что он хотел — рассказал все, что думал. Без вспыльчивых ругательств и громогласных оскорблений.       — Каждый день, — пожал плечами Сириус, — мы последние прямые наследники с этой фамилией. Ты, я и Альфард. Ну или Сигнус, который может еще сделать сына. Но вряд ли. Так не должно было быть. Должны были еще быть Блэки, но последние поколения поотваливались. Альфард сказал, что Поллукс Блэк, его отец, переживал о его положении. Ирма — нет. Ее мнение Альфарду было дороже.       — Ирма, как будто, тоже была не слишком любима в семье, — хмыкнул Регулус.       — Альфард рассказывал, что она свела общение со всеми конченными родственниками к минимуму, когда переехала под конец жизни в Лонгфильд, так что не удивительно, что родители так легко отдали поместье.       — Мне трудно представить, что род может быть продолжен. — заключил Регулус.       — Да пока так и выходит, что мы последние Блэки, — Сириус пожимает плечами, — все остальные давно под другими фамилиями.       — Прямо клише для долгого и нудного бульварного романа.       Подумаешь, ерунда: стать последними чистокровными представителями с фамилией древнейшего рода, берущего начало в двенадцатом веке.       Какая ерунда.       Потерять величие. Ведь ничего не осталось.       Ни-че-го. Только капитал и воспоминания. Мемуары предков и уменьшающиеся связи. Все подходит к своему логическому завершению.       Регулус медленно сползал, оказываясь с каждой секундой все в более горизонтальном положении, и смотрел в одну точку, по прежнему ни на что не отвлекаясь. Даже на Сириуса, который так не шевелился. В горле у Регулуса вдруг пересохло, и усталость навалилась горой на плечи и голову. Хочется спать. Свечи потушены, окно чуть приоткрыто и впускает свежий воздух.       — С днем рождения, — бросает Регулус, когда наконец переводит взгляд на часы. На часы, на которых часовая стрелка чуть-чуть перешагнула за цифру двенадцать.       Со временем Регулус вернулся к ощущению времени и теперь следит за датами. Знает, помнит, что сегодня третье ноября и он произносит эту короткую поздравительную фразу Сириусу, наверное, впервые за много лет день в день и попадает.       — Ой, — дергается Сириус от неожиданности. Он явно сконфуюен, но тоже смотрит на часы и произносит искренне: — спасибо.       Регулус уже спал.

***

      Его работа на экзамене была зафиксирована и теперь лежала в бумажном виде где-то в очень-очень важных архивах. Первую неделю, пока Регулус осваивался с новым «титулом», каждый считал долгом напомнить ему о его триумфальных, монументальных заявлениях на экзамене. Регулус по большей части почти всегда натужно улыбался, кивал и молчал, пытаясь отсоединиться от надоедливых собеседников.       Из нового — Крофорд теперь пишет ему постоянные письма с поручениями и информацией, касающиеся Академии, а сам в Лонгфильде почти не появляется. Счастливая сволочь. Регулус быстро догадался, что стал заменой Селиверсту, особенно, когда ему сообщили о новых полномочиях в лабораторных подвалах, до которых ему, по сути, никогда не было никакого дела.       Регулус мог бы быть рад. Еще год назад он даже не думал, куда приведет его стремление и искренняя любовь к науке, но сейчас… Он ничего не чувствует, даже когда ему выделяется отдельный, просторный кабинет с отдельной лабораторной комнатой, которая освобождает его от необходимости работать в общем зале. Это значит — никакого Снейпа, никакой безликой челяди под ногами, никаких вопросов. Никакого шкафного загорождения. У него свой кабинет, свои шкафы, свой стол, сейф. Даже небольшая кладовая. Даже кожаный диван — постели покрывало сверху и ложись да спи, закрыв дверь изнутри на ключ. Мечта, а не жизнь.       Регулус стоит посередине этого небольшого, тусклого помещения. Он быстро здесь обоснуется, обустроит, как хочет его душа, и место станет приятным глазу и душе, но… Регулус стоит и пытается что-то понять. Он пытается расковырять свою душу, просит себя почувствовать хотя бы гордость — но ничего. Ему казалось, что холод спал, исчез, слез, но он ощущал себя бесчувственной оболочкой. Так странно. Так непривычно. Даже после того, как Сириус вновь вскрыл ему все болезненные гнойники — этого остается недостаточно.       Он вынул крестраж из кармана.       Его ли это вина?       Сжал в руке. Острые грани не настолько точеные, чтобы причинять боль, но когда рука разжимается, на коже остаются ярко-красные полосы. Раньше такого не было, и что-то подсказывает Регулусу, что это плохой знак. Пора торопиться. Пора собирать все, что он узнал, и положить всему конец. Тем более, пока он ко всему черств и холодно мыслит, он не сможет принять импульсивно-неверных решений.       По крайней мере, Регулус надеется, что его голова не подведет его в самый ответственный момент и он не растеряется, не потеряет бдительность, как это было в пещере, когда он позволил инферналам содрать кожу с мышцами.       Но Регулус почувствовал, как открылось второе дыхание. На фоне нервозности и переживаний, от бесконечной безнадеги, желание прекратить мучения с крестражем достигли своего апогея.       Из кабинета Регулус не выходит. Эван выбивается к нему в ассистенты, приносит бумажки, говорит «привет» и что-то спрашивает, а после Регулус машет рукой и прогоняет восвояси. Приходит кто-то еще, что-то спрашивает, и так Регулус совсем перестает заниматься практикой. Вся работа сводится к чтению, письму и решению вопросов, зачастую его главной работы не касающихся.       Но его выдирает с места Рудольфус. Вид у него донельзя гордый, в глазах какое-то уважение… Он заходит, нет, заглядывает, даже не переступает порог, и говорит, что Лорд хочет его, Регулуса, видеть.       Что странно, потому что обычно Лорд посыльных не отправляет.       Поэтому Регулус хмурится. На часах — вечер. Шесть. Разгар работы. Трет незаметно метку на левой руке — она молчит. Ни единого признака жизни.       — Хорошо, сейчас приду, — по складам отвечает Регулус, не меняясь в лице. Все странно. Может, он спит сейчас на этом чудесном диване, который кто-то поставил ему в кабинет? Во сне ему сведет судорогой ногу и он проснется. Через боль потянется и продолжит работать, как ни в чем ни бывало.       Он складывает все бумаги, когда уходит Рудольфус — убирает крестраж в сейф. Ожидаемо не просыпается на диване. Барти с Пандорой крестраж отдавать теперь боится. Крестраж менялся в его руках, он чувствовал, что находится в неправильном месте, оттого реагировал. Регулус боится, что однажды его влияние станет куда опаснее. А с собой ему держать его почему-то легче, наверное, Лорд сам облегчил ему эту часть, когда коснулся своими ледяными руками, заставив заледенеть.       Регулус идет и не чувствует привычного страха. Любое слово Лорда может стать для него последним. Его голос может стать последним звуком, который Регулус услышит в жизни. Это не очень приятная концовка, но он не волен выбирать. На полпути метка начинает слегка чесаться, чуть покалывать, но такое случалось и в простое время, и Регулус бы никогда не подумал, что Лорд ждет его.       Но, в конце-концов, Регулус оказывается в зале, к которому уже привык. В холоде, который не морозит, а обволакивает. В тишине, нежащей уши, в которой ожидаешь вторжения в мозг.       — Добрый вечер, Регулус, я рад тебя видеть. Я не отвлек тебя от работы?       Недоверчивому уму Регулуса кажется, что это издевка. Какая еще работа? Бумажки? Отчеты? Поиск формул, на которые Регулусу наплевать?       — Нет, — коротко говорит Регулус.       Не говорит, отвечает где-то мысленно. Ему не нравится. Его пробирает — он наконец чувствует. Что-то вязкое, липкое, что притягивается к нему как на мощный магнит, и даже при всем усилии не отодрать.       — Я поздравляю тебя с успешным выступлением в Академии, — в словах Лорда Регулус слышит улыбку. Довольство: — Мне рассказали. Я многое знаю, хотя и не во всем могу разобраться. Очень необычная тема. Но ты мастерски ее обыграл. Теперь я, возможно, понимаю, почему ты занимаешь в нашем научном отделе такое важное место. Хотя, кто еще мог бы возглавлять его, если не ты.       В зале повисает пауза. Лорд материализуется, оказывается рядом, подплывает незаметно, как зементр.       — Я не возглавляю, — неуверенно роняет Регулус в темноту. Он чувствует, как свободный черный рукав одеяния Лорда задевает его собственную руку.       — Ну-ну, скромность часто к лицу, но не тебе, — он посмеивается и пускает смехом холодок по коже, — господин Селиверст Крофорд весь в делах Академии, разве не на твои плечи легло столько его обязательств?       Он был прав.       Но он явно звал Регулуса не просто так.       — Наверное, времени для индивидуальных работ стало меньше? — но он не ждал ответа, даже несмотря на то, что Регулус уже набрал воздух в легкие, чтобы как-то извернуться, но не понадобилось ничего придумывать: — Возьми себе помощника. Северуса, к примеру. Вы вдвоем сработаетесь. Он сам постоянно с Ивесом, но у Ивеса много физического труда, Северусу это… все же не подходит. Ему нужно концентрироваться на зельях.       Регулус внутри вспыхнул, но, конечно, сказать ничего не мог. Но внезапную волну почувствовал Лорд. Его рука моментально вжалась ему в плечо, обхватив пальцами. — И у тебя, Регулус, освободится время. Сможешь работать и здесь, и в Академии. Особенно ты сейчас мне нужен не здесь, а именно там… Помнишь, когда-то мы говорили с тобой о друге твоего дяди? Кажется, его имя Чарльз Клеменс. Красивое, звонкое имя, запоминающееся. Помнишь? Селиверст с ним на контакт выходит плохо, в силу возраста, положения, а ты… У тебя должно выйти получше, — он наклонился к самому уху, — тогда я снял с тебя это поручение, но сейчас даю вновь, пока что — бессрочно. Но в размеренном темпе.       Приказ звучит как приговор, и Регулус ощущает, как впервые за долгое время волосы на теле встают дыбом. Теперь и правда не понятно, от холода или от приказа.       — Если что-то вдруг узнаешь, — тебе желательно что-то вытащить из уст Чарльза, если хочешь продержаться, — то сразу же расскажи мне, — ты стал адептом и теперь тебе не отвертеться от близких знакомств с тебе подобными, следовательно будет грехом не сыскать что-то полезное, — но не в ущерб работе.       У Регулуса все внутри в одночасье падает. Опускается. Рука Лорда на плече сжимается приободряюще, как-то поддерживающе.       — Я верю в тебя, мальчик мой, — полушепотом говорит Лорд. Не тем змеиным, пугающим шипением, которое Регулус на постоянке слышит на собраниях, а вполне человечным, приземленным, близкими к нему. Звучат у его уха, а не в голове. Реальные, ощутимые, настоящие.       У Регулуса сводит от внезапного напряжения шею, он дергает головой, пытаясь расслабить внезапный спазм, и это короткое движение не ускользает от Лорда.       — Верю в твои силы и способности, даже если где-то у тебя что-то не получится, — желательно, чтобы получилось.       Но Регулус не понимает, как ему реагировать. Лорд пытается его продавить, чтобы суметь залезть в самые темные углы подсознания, или же он искренен в своих словах?       Насколько владыка темной магии, но простой смертный полукровка, имевший в своем роду самых настоящих, самых обычных маглов, быть искренним?       Его душа в искусственном распаде. Расколота на неопределенное количество частиц, но часть ее, все таки, должна быть и в самом теле Лорда. Регулус ощутил внимание души Тома Реддла на себе — он носит ее в кармане уже так долго, что было бы странно не ощутить влияния. Влияния, которое меняется день ото дня. У души свое настроение, своя жизнь, свой характер. Неуловимый и неуправляемый.       Но перед ним она сейчас в живой оболочке, в теле. В мешке с костями. С сознанием. Регулус не поднимает головы, боится смотреть в глаза, потому что чувствует уязвимость даже в отношении себя к себе. Ему приятно, и в то же время он понимает, что напуган. Это легкое колыхание в его собственном заледеневшем самоощущении и есть он — страх. Такое глупое чувство, такое бесполезное, но, по научным заключениям, спасающее жизни. Продлевающее род. Поддерживающее человеческую цивилизацию.       Но как бы Регулус не хотел быть уязвимым прямо сейчас.       — Скажи мне, тебя что-то беспокоит? — он спрашивает с почти отеческой любовью, и Регулус бы отшатнулся от внезапной теплоты, но он абсолютно обездвижен. Не по своей воле.       — Нет, — мотает головой он, не поднимая глаз. Губы сухие, хочется облизать, но даже язык во рту ощущается неестественно ватным, до странного чужим.       — Переживаешь за родных?       Регулус вскидывает голову и встречается с багровым взглядом. Внезапно таким очеловеченным.       Он видит, как поднимается свободная рука Тома Реддла, видит, как она тянется к его лицу, и Регулус хочет, хочет отшатнуться, сделать шаг назад, пригнуться и увернуться, но не в силах. Мышцы его не слушаются. И его душит. Что-то душит. Собственное бессилие. Влияние извне.       Он не чувствует, откуда оно исходит. Не ощущает невидимого источника, хотя и знает, что причина паралича прямо перед ним, тянет костлявую руку к его лицу. Касается холодом, проводит шершавыми пальцами по щеке. Гладит, изучает, наслаждается. И Регулусу кажется, что он воткнет свои острые пальцы ему в голову, без труда проламывая черепную кость.       И Регулус даже готов сдаться. Спустя столько времени и столько потраченных сил.       Спустя столько обещаний, данных себе и близким.       — Я не думаю, что с ними что-то случится, — говорит Лорд, наклоняя голову вправо, прищуриваясь. — Я не хочу причинять тебе боли. Не хочу терять тебя.       Но это ложь. Регулус понимает, что не имеет того значимого веса.       — Ты оказался слишком ценен, — едва шевеля губами, говорит он, — и слишком чувствителен.       Его ладонь мягко водит по щеке, но Регулус ощущает, как кожа под прикосновением горит, как от пощечины. Что-то душит. Что-то щелкает в голове.       — Но ты силен. Ты, конечно же, переживешь все, но риск… не оправдан. Будь спокоен, мне дела нет до тех, кто мне пытается мешаться. Их усилия настолько бессмысленны и ничтожны… Аврорат потерял больше половины своей силы. Орден мал. Альтаис тем более. Скоро время пройдет, и они поймут, насколько слабы перед нами. Но я не буду их наказывать, — рука соскользает с щеки Регулуса, оставляя там невидимый отпечаток, — я не монстр.       Регулусу сдавливает горло. Внутри все против. Внутри впервые что-то поджигается.       — Просто ты меня не огорчай, — говорит он, разрушая все, что строил до. Или подчеркивая.       Гулкое пророчество, о котором говорила мама. Один неверный шаг — и они пострадают. Одно огорчение Лорда — и тогда можно подводить итоги короткой жизни. Не только твоей собственной.       Просто ты меня не огорчай.       Он уже успел? С зельем, которое кто-то смог обойти?       Лорд думает, неидеальная формула. Некачественное исполнение. Не подходящий оберег для крестража.       Ключик — перед ним. Бледный, тощий, с огромными синяками под блеклыми серыми глазами.       Догадывается. Не догадывается.       Знает. Не знает.       Вечное гадание на ромашке.       «Просто ты меня не огорчай».       Регулусу кажется, что он вечно всех огорчает. Это мерзкое чувство вязко течет по горлу, сдавливая изнутри, и остается даже после того, как он выходит от Лорда. Эти короткие встречи действуют на него, как разряды молнии с неба, бьющие прямо по позвонку.       Конечно, Регулусу страшно, когда он поднимает крестраж перед глазами. Страшно, когда он осознает в очередной раз, что держит крестраж Воландеморта в своих руках всего несколькими этажами ниже. Неужели, он не чувствует его близкое присутствие? Получается, что нет. Вряд ли бы он стал терпеть, знай, что его тайна перепрятана поближе к нему.

***

      — Мне нужен яд василиска и концентрат цветов иссопа, — говорит Регулус, пряча подбородок в теплом шарфе. Он ни пуговицы не расстегнул после того, как вошел в лавку. Холод на улице дикий, и после спада оледенения, в котором он ходил больше недели, теперь тело реагирует даже на слабый минус, что уж говорить о промозглой ноябрьской погоде.       — Яд василиска… василиска… это зачем еще? — старуха перетаптывалась с ноги на ногу, но на самом деле это были ее мелкие шажки, — очень редкая вещь. Сомневаюсь, что такое могло заваляться рядом.       — Если у вас нет, может вы знаете, где можно достать? — спрашивает Регулус. Сырой запах лавки больше не вызывает у него дискомфорта. Он привык здесь появляться. У него теперь ко всему прочему есть лицензия на покупку и куда более опасных и редких вещей, чем яд василиска, и он в полной мере этой возможностью пользуется. Проблема, как правило, только одна: попробуй найти.       — Всегда-то вам нужно что-то экзотическое, — ворчит старуха. Он привык к ней: она не такая злобная, как ему показалось в их первую встречу. У нее часто все есть.       — Работа требует, — пожимает плечами Регулус. Ему хочется, чтобы она поторопилась, и безымянная старуха пропадает в проходе, увешанном длинными побрякушками вместо двери.       — Концентрата нет, есть экстракт. Сам выведешь?       — Мгм, — мычит Регулус, отвлекаясь на прилавок. В пробирках плавает что-то новое, до этого ему неизвестное.       — Чего?       — Выведу, — чуть громче отвечает Регулус.       — Яда нет, совсем не актуальный продукт, как и иссоп, — сгорбившись еще сильнее она выползает из своей каморки и раскладывает старинные весы. Лет им под двести, не иначе, думает Регулус, — но я могу дать адрес, где его можно достать. Лавка ядов, но она не в Лондоне.       — Можете, пожалуйста, написать на чем нибудь? — не отвлекаясь от новых эликсиров говорит Регулус.       — На лбу могу тебе написать, — ворчит старуха, но все равно берет обрывок листа.       Регулус слышит, как острое перо с неприятным звуком что-то начертывает на пергаменте. Старуха управляет им на расстоянии, даже не беря в руки. Без палочки. Тащиться далеко Регулусу не хочется, но он понимает, что иначе не выйдет: он слишком устал от крестража. Яд василиска это последнее, что он может испробовать перед тем, как ему придется делать новые, невиданные науке свершения. И к ним он не готов. Поэтому яду василиска лучше сработать.       Она все взвешивает, называет немаленькую цену. Регулус знает, что она накидывает сверх, и накидывает сильно, но ему не жалко ни галеона. Может даже добавить на чай.       Вместе с экстрактом иссопа отдает бумажку. Криво-печатными буквами выведен адрес:       «г. Массельбург, господин Август Шесс, д. 4, Эдинбург-роуд».       — Эдинбург-роуд? — хмурится Регулус, — это не просто не Лондон, это другая страна.       — Ну да, что такого? Молодежь разучилась пользоваться и составлять порталы? — она кряхтит и возмущается. — В наше время молодой человек вашего возраста мог самостоятельно добраться на другой материк!       — А поближе нет?       — Тебе нужен яд василиска или разведенная дистиллятом бодяга? — она взмахивает скрюченными руками: — Все, иди отсюда, если тебе больше ничего не надо! Ты меня утомил. Если надумаешь идти к Шессу, передавай ему горячий привет от меня.       — Но вы так и не сказали мне свое имя, — говорит Регулус ей в спину.       — Он поймет, — и исчезает, — но учти, ценник может быть очень задран.       Регулус не думает о цене. По крайней мере о той, что измеряется деньгами.       Регулус знал, что по-хорошему, ему необходим выездной пропуск, даже если он собирается управиться за один день. В нынешнее время молодежь не может трансгресстровать свободно, натыкаясь на бесконечные трансгрессионные блоки. А порталы давно перестали быть дешеввм делом. Это все не волнунт Регулуса, как обычно. И хотя путешествие на такое расстояние его вымотает, иного выхода нет. Идти в академию и под предлогом исследовательских работ, просить отгул на три-четыре дня сразу, или пропустить один день, после сославшись на плохое самочувствие?       Он думает об этом, пока идет пешком по оккупированной Косой Аллее. Людей здесь мало, да и погода не располагает к тому, чтобы гулять. И Регулус даже сначала решает, что стоит взять сразу несколько дней, может, успеет и крестраж уничтожить, а после вернется к работе, как ни в чем ни бывало. Но он почему-то улыбается этой глупой мысли, будто невозможно вернуться к работе «как обычно» после такого маневра. Но эта мимолетная глупая надежда теплит его душу и вселяет какие-то силы, хотя Регулусу казалось, какие еще силы могут у него остаться. Но, на удивление, они оставались.       Однако опасения, что слухи о его отъезде дойдут до ненужных людей, были совершенно оправданы. На кафедре экспериментальной, где Регулус теперь обживался как в новом доме, постоянно маячил Чарльз Клеменс. Он весело подмигивал ему, когда никого не было рядом, он угощал его шоколадом. От него не скроется отъезд Регулуса, следовательно, известие о нем дойдет до Альтаиса, а там же будет шквал вопросов, и не понятно, чьи будут хуже: друзей и родных или грюмовские допросы под лампой, направленной в лицо.       Регулус готов врать, на чем свет стоит: ему не привыкать. Периодически мастерство стоит шлифовать, особенно это следует делать сейчас, потому что заскоки с ошибками проявляются все чаще. Вот в одну встречу с Альфардом Регулус не сдержал своей мимики, которая, как оказалась, бывает довольно подвижной и выразительной на только-только проснувшуюся и расслабленную голову. Еще пару раз он грубо выругался на Сириуса прямо в присутствии Андромеды, когда мог бы и промолчать. В разговоре с Чарльзом передержал паузу, и тот сразу понял, что Регулус думает: говорить ли ему о том, что это он оставил клетку с гиперактивной крысой открытой и сделал это специально, потому что пожалел ее и позволил ей сбежать.       Регулус боялся, что в один день такая оплошность произойдет под носом гиперчувствительного на подобные случаи Лорда, и тогда ему снесут голову с плеч.       И Регулус все равно решает никому ничего не говорить. Потренируется манипуляции потом. Лорду вообще желательно не знать, что его не было какое-то время в Лондоне.

***

      Дневник Эдгара Таллемана смотрит на него с того же места, как и всегда. Поселенный еще в школьном чемодане, он не покидал его пределов до сегодняшнего дня, когда Регулус просто случайно вспоминает о нем, потому что много думает об Эдинбурге. Ему казалось, что он сталкивался когда-то с этим городом, но не в книжке или на словах, а в чем-то более значимом. И когда Регулус берет дневник внутри прорастает странное чувство. Он нашел его четыре года назад, относительно небольшой промежуток времени, особенно в рамках общей истории, но для него эти четыре года ощущаются как целая прожитая жизнь.       Он смахнул с обложки пыль, провел пальцами по обрезу и на коже остались хрустящие пылинки. Открыл титульную страницу и понял, что был прав:

      «Записная тетрадь Эдгара М. Таллемана,

убедительная просьба не открывать и не читать, в случае нахождения — просьба вернуть владельцу по адресу г. Эдинбург, улица имени Георга Ламмеля, дом 13.

Изменено: Шотландия, деревня Хогсмид, восьмой квартал, дом 7"

Начало — 7 апреля 1946 года, конец — »

      Массельбург находится прямо около Эдинбурга, а значит расстояние не такое большое. И Регулус может… может. Может пройти мимо окон, за которыми протекала жизнь Таллемана.       Регулус ждал раннего утра, чтобы отправиться. Расставить и рассчитать потенциальные портальные точки оказалось нетрудно, а его пожирательское положение позволяло ему передвигаться чуть более свободно. Поэтому он ничего не опасался.       Особенно приятно было сидеть на Гриммо зная, что никого дома нет. Приятно подтапливать свою комнату, немного раскручивая батареи и подогревая их магическим путем. Приятно раскрывать окна нараспашку, и, сидя на старом стуле, покачиваться, закинув ноги на стол, балансируя на двух деревянных ножках. Регулус пытался спать. Соврет, если скажет, что не смог, потому что не хотел. Спать хотелось ужасно, голова ощущалось разобранной на мелкие части, так, что не собрать воедино ни одной мысли. Но в последние дни Регулус много думал, как и обычно. Сейчас он тоже думал с сигаретой во рту, закинув ноги на стол. Он отшатывается чуть сильнее обычного, играя с гравитацией — упадет на спину или нет? Удерживается пока. Не падает.       Думает о Таллемане. Думает об Эдинбурге. О яде василиска — одно из тех, что упоминался в «Магнум Опусе», как воздействующее на душу вещество. Только одно, потому что два остальных достать в нынешних реалиях было невозможно. В реалиях Регулуса, так-то не было ничего невозможного. И он думал об этом. В свободной одежде думалось куда приятнее, чем в крепко сидящей на теле форме пожирателя, которая ремнями и застежками прилипала к коже. Регулусу нравилось ходить в простой одежде. За последние годы эта роскошь стала поистине недоступной, потому что в одном и том же приходилось шастать целыми днями, иногда, не снимая, сутки напролет. А после Регулус смывал с себя по три слоя кожи за раз.       Но сейчас хорошо даже на фоне пережитых переживаний. На расстоянии от Лонгфильда и Альтаиса, на расстоянии от родителей и, будто даже впервые за несколько тягучих месяцев, вблизи с самим собой.       «27/04/1946       Мы в Эдинбурге. Здесь не хуже, чем в Лондоне. Чудесные, хоть и узкие улицы, прекрасная архитектура, хорошие люди. Познакомились с соседями — слева от нас живёт чудесная семья маглов, Смиты, а справа земляки-волшебники из Лондона — Кэмпбеллы. У них чудные дети — два мальчика десяти лет, Лигиус и Мориус. Смешные, резвые ребята. Нас с Аннабель пригласили на чай вчера вечером, семья оказалась достаточно приятной. Милый дом, а обстановка, я бы сказал, богатая».       Регулус открывает дневник, гипнотически лежащий все это время на столе, и останавливается на первом попавшемся отрывке. Казалось, что спустя столько лет, краска стерлась еще сильнее, выцвели буквы и страницы стали куда тоньше.       «Все теперь в курсе нововведений, а эта семья Кампбеллов даже поддерживает эту идею, и по их словам, — много кто поддерживает. В основном, конечно, чистокровные, и мне наверное, как чистокровному, стоило бы поддержать эту идею? Но как, если моя Аннабель магл? Наверное, я был прав, когда писал, что чего-то не понимаю».       Спокойное настроение быстро сошло на нет. Регулус многое позабыл из дневников, и в его голове даже не пытались всплывать образы старой любви двух людей, чистокровки и магла. А увидев знакомую фамилию, Регулус натужно сглотнул, но качаться на стуле не перестал. Продолжил листать дальше, сквозь рутинные описания каждого дня.       «04/05/1946       Кэмпбеллы странно начали к нам относится, после того, как они пришли к нам в гости. Аннабель все делает руками, без палочки, и их это насторожило. Они, однако, ничего не спросили, но я видел, что и мистер Кэмпбелл, и миссис Кэмпбелл теперь настроены по отношению к нам как-то настороженно».       Регулус хмурится. Перелистывает.       Читает про перепись. Читает про реформы. Читает, как исчезает из записей Аннабель. Возвращение в Лондон. После — Хогсмид.       Читает про Дамблдора, про Аберфорта Дамблдора, с которым был знаком Таллеман. Читает о странном юноше, о слухах о его силе, думает, что это Воландеморт. Том Реддл. В тумане доходит до конца, до первого и последнего упоминания Кайда. Кайда Саверьена, близкого друга Эдгара Таллемана.       Читает, что дневник будет уничтожен в случае смерти или потери спустя пять лет. Это означало, что ему оставалось жить всего лишь… год. Если не вернуть его в руки хозяину, или если хозяин не умер. Почему-то Регулус до этого внимания не обращал, но теперь… Теперь его пробирает. Годом позже — и не более.       Его срывает с места. С собой у него палочка, записная книжка, куда вложена карта Эдинбурга и окрестностей, дневник и пачка сигарет. Это все помещается в карманах. В карманах, в которых не находится месту крестражу. Если крестражу суждено быть найденным — пусть. Сейчас Регулус не может отягощать себя, он решает это твердо и жестко, немного безрассудно, но безоговорочно.       Проводной ключ-порт в руке подрагивает. Собственные нервы или что-то неисправно, не понять. Куда проще было бы трансгрессией — быстро, рывком. Да, сил мало, и хроническая усталость может стать плохим попутчиком, но это было бы быстрее, возможно, менее энергозатратно, чем целый портал. Но любое перемещение меркнет на фоне цели, которую Регулус преследовал. Желудок выворачивало от одной только мысли о новом шаге в уничтожению крестража.       Слова Сириуса жили внутри, но даже про себя Регулус их никогда не повторял, словно ощущал себя недостойным даже думать о сказанном. В его голове без конца перещелкивались режимы, менялось давление, и каждый день складывалась новая абстрактная картина, составленная его и чужими руками. Бесформенные брызги, грязно намешенный цвет, и запах. Характерный запах, сидящий внутри. Лишь бы не плесень. Регулуса передергивает от одного ее вида. Однажды в детстве у него заплесневела гуашь — какой это был для него кошмар.       Он оказывается в лесу, в том, где часто бродил один на один со своими мыслями, не боясь быть пойманным. Здесь абсолютная магическая пустота — ни единая душа не поднимала здесь палочки, кроме Регулуса. Вот он проходит мимо пня, около которого в отчаянии отрабатывал на крестраже всю темную магическую силу, которая хранилась в его голове и руках. Ничего, конечно же, не помогало. Но и Регулус не рассчитывал. Надеялся только, что магия рассеивается в этой округе быстро. Просто для спокойствия. Для галочки. Регулус останавливается посреди высоких сосен, думает, закурить перед отправлением, но настроение совсем не соответствующее. Хотелось уже поскорее расправиться со всем и вернуться со всем нужным домой, чтобы наконец поставить первую точку.       Регулус щелкнул задвижкой на ключе, взял его в обе руки. Знает, как эта вещица работает — нередко приходилось отправляться в места, в которых он никогда не бывал, в лице пожирателя. Рудольфус его этому приему и научил — отодвигать задвижку и задерживать, дожидаться, пока будет пойман сигнал у нужной портальной точки. Оставалось только надеяться, что в Эдинбурге их хватает, что их не перезакрывали все с началом войны. Обратно вернуться можно будет и трансгрессией, но туда…       Над головой пролетела птица, разрезав тишину истошным криком. Регулус прислушался вновь, огляделся, убеждаясь, что никого рядом нет. Вобрал в легкие побольше воздуха, и убрал палец с защелки.       Четкий щелчок. Свет гаснет, и на секунду кажется, что тело повисает в невесомости. Это чувство распространяется не только снаружи, но и внутри, и тошнота мгновенно подкатывает к вечно пустому желудку. Регулус не дышит, словно находится под водой. Только жмурится сильнее, держит себя за одну единственную мысленную нить: это нормально и скоро это кончится. И оно кончается, оставляя его, почему-то с выбитым к черту дыханием, в неизвестной местности. В руку впивается порт-ключ, ладони неприятно мокрые от нервов, и Регулус поспешно убирает порт в карман, вытирает о пальто руки и оглядывается.       Он оказывается на каком-то отшибе мира, в полном одиночестве, только небо сереет. Перед глазами скудно засеянное поле, вдалеке — низкий, но пышный медный лес. Еще дальше — мягкие, округлые холмы. Ветер приятно бьет по щекам после неприятной встряски. Но ноги по прежнему ватные, тяжёлые, и каждый следующий шаг дается с трудом. Искал табличку. Хоть одну.       Брумхиллс-Роуд.       Брумхисс Роуд.       Достает карту, разворачивает, вертит, кажется, несколько ужасно долгих минут, пока наконец не находит нужную точку на самой окраине Эдинбурга, на юге, дорогу, где предположительно стоит. Не так уж и плохо, подумал Регулус, вновь оглядываясь. С долей нерешительности он пошел дальше. Все-таки, сначала — загадочная лавка. После, если останется время, прогулка по историческим местам. Быстрая, буквально только одним глазком взглянуть, чтобы иметь ввиду, а после — домой.       И с этой установкой Регулус начал свое путешествие по совершенно чужому, но по ощущениям, не такому уж незнакомому городу. И высадило его, как он изначально опасался, не очень уж и далеко. Даже если весь путь до Мюссельбурга придется преодолеть пешком, то можно и уложиться. А после получится спокойно трансгрессировать — места откладывались в памяти. Ходить Регулус любил. Он мог идти долго и далеко, пока стопы не заноют, пока мышцы не забьются. Ходьба, даже долгая, хоть и могла вымотать, но была лучше бега или простого стояния на одном месте. Это была идеальная середина. И пока Регулус шел он обдумал многое. Он думал не только о своей семье, которая снова стала занимать приличную часть его головы, но и о тех, кто частью ее не являлся, однако все равно оставались… не менее близки. Иногда даже более, чем кто-либо из родных.       Когда Регулус уничтожит крестраж, он знает, первый, кто услышит эту новость, будет Барти. Конечно, если Регулус выживет. Если магия не окажется достаточно сильной, чтобы отрикошетить и пробить даже самый сильный щит. Да, он рассматривал все риски. Он просчитывал, проводя бессонные ночи над фолиантами, роясь в исследованиях, исключая все возможные последствия его… эксперимента. Так он это называл. Это просто очередной эксперимент. Он может удастся, а может провалиться, как уже делал сотни, сотни раз.       Несколько раз он вскакивал в автобус, чтобы сократить потраченное время. Тогда тяжесть наваливалась полным весом. Так он держался последние полчаса. Цепляясь за соломинку в пучине нагроможденной днями усталости, он запрыгнул в автобус, идущий мимо Мюссельбурга. Это означало, что его пешее путешествие, наконец, будет почти закончено. Поэтому он влетел в почти что уже отъезжавший от остановки полупустой автобус, кое-как совладал с магловскими монетами, чтобы купить у нетерпеливого водителя билет, прошел внутрь и сел подальше от всех немногочисленных людей, тоже куда-то державших свой путь ранним утром. Наконец расслабился: ехать все равно до конечной.       В последний раз он пользовался магловским транспортом, дай Мерлин, года четыре назад, когда еще не обладал навыком трансгрессии и в целом не имел права колдовать вне школы. Золотое, счастливое и утраченное время! Регулус не торопился изучать пассажиров. Хотелось спать. Но было нельзя. Он разглядывал рекламные листовки, наклеенные на стены, полосатый узор на сиденье напротив. В нос бил запах табака, смешанного с неприятными выхлопками.       — Сиди тихо, — раздался женский голос и Регулус резко распахнул глаза. Все-таки заснул.       На сидушки напротив забиралась девочка лет восьми. Белокурые волосы скрытые под вязаной шапочкой завивались в маленькие мягкие кудряшки. Пальчики цеплялись за обивку сиденья. Чем-то была похожа на маленькую Пандору. Рядом стояла ее мать. Тоже блондинка, только потемнее. С чопорным лицом и смазанной на губах помадой, в полумятом пальто и крайней озабоченностью на лице. Регулус рефлекторно выпрямился, смотря на дочь с матерью лишь украдкой. Пейзаж за окном был симпатичен, но сер, и теперь неиронично стал крайне интересным.       — Господин, мы вас разбудили? — внезапно вопрос адресован ему.       Регулус всколыхнулся, теперь в полной мере ощущая, насколько сильно потревожен покой. Ему хотелось слиться с узором кресла, как хамелеон: даже простой такой вопрос почему-то поставил его адекватность его восприятия мира под сомнение.       — Нет, нисколько, — отрицал Регулус, только сильнее вжимаясь в сиденье и сильнее сцепляя скрещенные на груди руки. Девочка смотрела на него, не отрывая взгляда, наконец перестав без конца болтать.       Они ехали в тишине. Дорога снова клонила Регулуса в сон, и только шевеление маленьких ножек, не достающих до пола, вытаскивало его из полного забытья. Не раздражало, только мешало заснуть. В какой-то момент девочке, видимо, надоело сидеть смирно и смотреть в серое окно. Она едва заметно заерзала, теперь вовсе перестала отводить взгляд от попутчика напротив нее, и, убедившись, что мама не наблюдает, открыла рот и оттянула щеки пальцами, показывая зияющую дырку во рту, где должен был находиться передний зуб. Отпускает руки и улыбается: все еще демонстрирует. И Регулус сам с удивлением для себя, улыбается ей. Натужно и вымученно, но с долей искренности. Кажется, что девочке по нраву такая реакция: она начинает тихо смеяться. А потом мать шикает на нее. Извиняется перед Регулусом. Он говорит: «ничего страшного», и молчание вновь повисает над их головами. И осадок остается неприятный.       Регулус выходит на конечной остановке, когда автобус практически пуст. И улицы, по которым Регулус идет, тоже по странному пусты. Пустынны и безлюдны.       Старая лавка казалась ему заброшенной. Может быть, то был склад, не иначе, но нисколько не торговое место. Здесь все было покрыто толстым слоем пыли. Она хрустела под ботинками с каждым его шагом. За спиной заскрипела протяжно дверь, отрезая последний источник света. Но Регулус постарался, чтобы осталась хотя бы щель, и далеко от выхода не отходил, крепко сжимая палочку. Сердце в груди дрожало. Но это был точный адрес. Не исключено, что старуха-зельевар могла спятить и что-то перепутать, но…       Вдруг Регулус услышал шуршание.       — Господин… Шесс? — позвал Регулус куда-то вглубь, в темноту.       Шарканье. Странные кряхтящие звуки. Этот «кто-то» наконец вышел из тьмы. Маленькая, сгорбленная фигура. Лица не различить. Незнакомец щелкнул пальцем, и дверь за спиной Регулуса со стуком захлопнулась, а после — звонко защелкнулся замок.       «Приплыли», — пронеслось в голове у Регулуса. Но он оттягивал панику на столько, на сколько только мог.       — Что тебе нужно? Быстро, — потребовал он кряхтящим голосом, — молодежь совсем распоясалась, двери не могут даже закрыть… Выключи свет!       Регулус не выключил, только завел едва светящуюся кончиком палочку за спину и вжался в дверь.       — Мне передали, что у вас можно приобрести яд василиска, господин Шесс, как я понял? — Регулус чувствовал, что трансгрессировать отсюда можно, а значит иллюзия безопасности, все таки, не такая уж и прозрачная.       Внезапное появление господина у самого лица Регулуса заставило его подпрыгнуть. Перед ним в полумраке проявлялось чужое лицо. Старое, но удивительно хорошо сохранившееся. Словно натянутая на кости и дряблые мышцы иссохшая кожа шелушилась, но морщинки на ней были редкими. Обтянутый острый нос будто вынюхивал что-то, обескровленные губы вытягивались в полосу, но самым обескураживающим были глаза. Точнее, их полное отсутствие. Вместо глазниц на лице зияли две глубокие, гладкие, заросшие впадины.       — Удивительно, как часто ко мне стали в последнее время заходить. Целых пять человек за последние десять лет… Всем резко понадобился, а когда… — Регулус не услышал, что было в то время «когда». Господин засеменил к себе, бормоча что-то под нос. Настойчиво, усердно ругаясь, словно на Регулуса. Видите ли, соизволил заявиться в лавку к хозяину! — Подойди же сюда, что ты там стоишь!       — Если честно, я ничего не виж… — начал Регулус, но не успел договорить. Шесс, передвигавшийся совершенно бесшумно, в одночасье оказался около него, схватил за руку и повел дальше, вглубь прилавка. И долго не мог отпустить.       — Коли тебе не видно, зажги свет, но нормальный свет, — ворчал хозяин лавки. Он грубо навел руку Регулуса над причудливой лучиной, надавил гладкими пальцами ему на тыльную сторону ладони и зажег едва заметный свет, обжигая кожу.       Регулус одергивает руку. Но теперь видно хоть что-то.       Лицо старика… странного человека, в котором смешалась юность и старость, устрашающе подсвечивалось непослушным огоньком с лучины. Он стоял за стойкой, за весами. В его руках перекатывались темно-изумрудные камни с острыми гранями. Легкий пар над столом поднимался к потолку, тонущему под потолком. Перед самым носом Шесса — точные весы. Чаши окислились. Никто за ними не ухаживал. Точность измерения понять было бы невозможно, но Шесс зачем-то измерял, наощупь меняя камни. При нем не было волшебной палочки, не было ассистента. Лишенный глаз, он даже не просил Регулуса назвать, на каком делении замирает стрелка.       — Этот… пойдет, — заключает он наконец откладывая голыми руками камень. Передавая его в руки Регулуса. — Его цена сорок тысяч галеонов, — ошеломительная, но не неподъемная.       — Деньги не проблема, — безучастно говорит Регулус, когда камень ложится ему в руки. Он чувствует, да что там , знает, что это небезопасно, потому что рука сразу же начинает неметь от контакта с ядом.       — Но я не хочу денег, — замирает Шесс, — я чувствую, что твои намерения правдивы… И знаю, что ты любой ценой готов получить желаемое.       Его рука тут же, как змея, обвилась вокруг его запястья, впиваясь ногтями в кожу. Потянул на себя, что-то забормотал. В голове сразу все знакомо плывет. Размазывается в и без того темной комнате.       Эй, эй, эй, стоять. Тормошит про себя Регулус. Звуки в голове незнакомые. Или слишком старые, забытые. Подкатывает тошнота. Регулус считает.       Один.       Два.       На три — трансгрессирует и черт с тем, что его ждет дальше.       Три.       Рука отпускает. Камень в руке — теперь в мешке. Его тяжесть давит на кости даже сквозь ткань. Регулус отпрянул, но взгляда не сводил с Шесса. В голове перебирает все, что может вспомнить. Шесс ничего не видел. Шесс ничего не узнал. Регулус слишком плотно закрывает сознание. Мастерски быстро, ловко и проворно, но… Чего-то не хватает. Либо это обманчивое чувство специально подвергает его сомнению, чтобы расшатать опору.       — Мне никто не передавал мне «привет»? — Август Шесс натянуто улыбнулся своим жутким ртом. Словно на плоском лице без теней карандашом провели линию: и вся улыбка. Улыбались даже его заросшие кожей выемки на месте глаз.       — Передавали, — хрипло говорит Регулус, — что вы взяли взамен? — вопрос вырывается сам.       — Ничего такого, без чего ты не смог бы жить, — он проводит руками, щелкает костлявыми пальцами. За его спиной — шум. Шуршание вещей в его ящиках. Что-то ожило в них. Что-то складывалось. Весы исчезли. Регулус надеялся, что это просто вещи шевелятся в ящиках, а не что-то более живое, — я вижу твои намерения, и они чисты, поэтому не беру с тебя денег. Иди с Богом, юный ученый, праведны пути твои выбранные тобой.       Шесс поднял руку в каком-то странном жесте и задержал в воздухе. Регулус медленно, шаг за шагом, наощупь, пробирался к двери. Нашел ручку. Свободно поворачивается.       Свет гаснет.       А потом резко бьет в глаза. Больно бьет. Регулус жмурится, сжимая в руке мешочек с ядом василиска. Он надеялся, что это настоящий материал. Что это не подделка. Он отошел на несколько метров от лавки, которая теперь выглядела еще более обветшало, словно Регулус вышел из нее спустя двести лет, а она за время его нахождения внутри вся иссохла, облезла и покосилась. Регулус мог поклясться: она выглядела иначе, когда он пришел сюда.       Но был он там не более пяти минут.       И пытался в себе что-то разыскать. Он ожидал чувства, как после прикосновения Лорда.       «Праведны пути твои».       «Выбранные тобой».       «Иди».       «С Богом».

С Богом.

      С кем? С ним?       Регулус шел по тротуару. Тучи над головой собирались в одну большую, темную серую массу. Что-то случилось, подсказывало ему подсознание. Рассудок просил думать. Думай, думай, думай. Но душа молчала. Внутри гложащая пустота. Туман.       Регулус вытягивает из мешка маленький кусочек яда василиска. Рука сразу немеет. Невидимые иглы бегут от пальцев до самого локтя, что приходится поддерживать свободной рукой, чтобы не выронить камень. Какую цену он заплатил? Сколько он должен? Или уже — ничего?       «Праведны пути твои».       Шесс, что, все понял? От одной мысли бросает в жар. Регулус непослушной рукой убирает камень в мешок. Плотный, наверное, из особой кожи, что ничего не пропускается через него. Убирает в карман и идет. Идет. Идет. Долго, сбрасывая напряжение, которое завладело телом. Сейчас он соберется, выдохнет и — даже если придется сложить голову — в ближайшие сутки уничтожит крестраж. Выведет из яда концентрат, перегонит, получит чистейший, кристаллический яд и «потопит» в нем этот чертов крестраж, который он больше видеть не может. Если сработает, значит можно взять на заметку. Если выживет, значит, можно будет вернуться к Шессу. Если с ума не сойдет. Дорожка протоптана.       Он здесь. С собой. В уме и… относительном здравии.       Останавливается. Не знает, сколько шел, но останавливается, вытягивает сигарету, закуривает и закрывает глаза. Из опоры ближайшее — тоненький, шаткий заборчик. Опирается, чувствуя под собой шатание, но держится, потому что ноги гудят от усталости. Плечи сутулятся.       Регулус оглядывается. Он давно рассекал дороги в самом городе, но совершенно не знал, куда идет. Только теперь натыкается на блеклую табличку. Но глаза расфокусированны, все смазывается. Не видит, хотя всю жизнь зрение было четким. Наверное, усталость.       Регулус хмыкает себе под нос, и решает: не пойдёт больше никуда. Хватит с него на сегодня. Еще вернется. Если понадобится.       — У вас все хорошо?       Регулус вздрагивает и оборачивается. Сбоку стоял мужчина. Высокий, статный, седовласый мужчина. Небольшие глаза созерцательно наблюдали за Регулусом, не скрывая интереса. Сколько он здесь стоял? Откуда пришел?       Аккуратная седая борода обрамляла благородное, мягкое лицо. Приятное. Интересно, магл? У него простая одежда. Потертое пальто. Очки на носу. Регулус видел таких тысячи раз.       — Да, все в порядке, — Регулус отворачивается. Снова затягивается.       — Ну, хорошо. А то сидите здесь, на моем заборчике… — хмыкает мужчина. Регулус вскакивает, как укушенный. Скомканно извиняется, но незнакомец останавливает его: — да ничего, понимаю. Молодая кровь. Иногда выматывает. Вы волшебник?       Регулус вскидывает бровь.       — С чего такие выводы? — уклончиво отвечает Регулус, нервно пряча свободную руку в карман. В ней сжимает мешочек с ядом.       — Я чувствую. Вы же тоже чувствуете, что я маг, — посмеивается незнакомец. Он обходит урну, становится чуть ближе.       Регулус делает микроскопический шаг в сторону.       — Вы меня переоцениваете, — бормочет Регулус, стряхивая пепел. Но теперь ему правда трудно понять, как он принял этого мужчину за магла, и дело даже не в том, что в его руке сразу появляется причудливая волшебная палочка.       Незнакомец улыбнулся. Снова. Он водил кончиком палочки по сухим ветвям увядающего куста. Все листья почти опали, но те, что оставались, окрашивались под воздействием магии в зелёный цвет. Ненадолго. Но так красиво, расходясь живописными зелеными узорами у жилок.       — Вы пожиратель, — констатирует мужчина немного грустно. Снова повергая Регулуса в шок.       И Регулус молчит. Еще один незначительный шаг. Можно сделать свободнее и смелее — и трансгрессировать. Бежать. Но Регулус любит оставаться до талого, пока в него не выстреливают смертельным заклинанием.       — Это по глазам видно. Я вас, карателей Темного Лорда, узнаю, — излишне добро говорит он.       — Я не каратель, — увиливает Регулус. Его это немного даже задевает. — Я занимаюсь наукой.       — Одно и тоже, — улыбается незнакомец, попадая в точку.       — Не сказал бы, — не унимался Регулус, но в душе чувствовал, незнакомец прав.       — Не настаиваю, — говорит он, — я вижу, что вы не местный.       — А я вижу, что вы глазастый, — язвит Регулус, вызывая мягкий смех.       — Да, вы правы. Кстати, раз мы разговорились, считаю необходимым представиться. Меня зовут Эдгар Таллеман, — он подошёл и протянул руку, — с вами все хорошо?       Регулус готов поклясться, что кровь отлила не просто от лица, а от всего тела. Кислород кончился и земля пошатнулась под ногами. Доходился с «Богом» под руку по своим праведным путям, смеялся он про себя, но снаружи не мог и взгляда отвести от лица, которое наконец увидел. Если это в самом деле он, с не глупый розыгрыш или галлюцинация… Регулус с каждым днем ощущал себя все ближе к бездне. Бесконечная карусель событий, которая раскручивается все сильнее, норовя скинуть с себя всех, кто вцепился в нее руками и зубами.       — Вы сильно побледнели. Может, вам присесть? Я не прогоняю вас с забора, если вам нужно, то… — засуетился Таллеман, подходя все ближе. А Регулус отступил.       — Нет, все в порядке, — говорит Регулус, но голос звучит где-то на задворках, как чужой. Ноги ватные.       Он смотрит на потертую табличку у дома, который Таллеман знаменовал «своим». Каждый символ, выведенный позолоченной поблекшей краской, заставлял сердце сбиваться с ритма. Дом 13. Улица Георга Ламмеля. Адрес, написанный на форзаце дневника Таллемана. Который должен был быть уничтожен после смерти владельца, или спустя пять лет после потери… Регулус был готов попрощаться с ним в скором времени, ведь уже шел пятый год владения в чужих руках.       — Это… глупость какая-то, — Регулус дернул головой. Он почти не дышал.       — Мир полон глупостей, — неуверенно продолжил Таллеман. Сколько ему лет? Пятьдесят? Шестьдесят? — И все же, я настаиваю, если вам нехорошо, мы можем зайти ко мне в дом.       — Нет, — резко отпрянул Регулус. Вот уж точно нет — больше ни ногой в чужую обитель, — лучше на свежем воздухе.       — Если вам нужна помощь, скажите, Мерлина ради, — странно, что Таллеман его не прогонял. Регулус мог только догадываться, как выглядит со стороны. Насколько это странно было. — Я вижу, что вам нехорошо.       — Я в полном порядке.       — На первый взгляд, физически — возможно. Но внутри? — Таллеман поддел пальцем замочек на своей калитке, — Я имел дело с пожирателями. Я знаю их.       — Вы не боитесь, что я сейчас выну палочку и выстрелю вам в голову? — спрашивает Регулус. Ему хочется уйти, но не хочется отпугивать Эдгара. Однако он играет так, словно хочет показать ему, кто устанавливает правила. Только Регулус, заключенный в них же, сам и проигрывает. — Я уже это слышал, — улыбается Таллеман, слегка поддевая защелку калитки, скорее от безделья, чем чтобы войти внутрь своего сада, — да и просто я знаю, как выглядят люди, которые с чем-то сталкиваются. С чем-то, что отравляет их душу. Я всю свою юность выглядел как вы сейчас.       — Могу только верить на слово, — ответил Регулус.       — О, поверьте, вас я никогда не пойму, но могу только представлять, что происходит в головах тех, кто принимает метку, — покапокачал головой Таллеман.       — Так вы меня осуждаете?       — Что вы, нет. Тем более, это опасно сейчас, разве нет? — Таллеман загадочно улыбнулся. — Но я впервые сталкиваюсь с таким молодым солдатом. Вспоминаю себя в такие годы... Сколько вам? Двадцать?       — Восемнадцать. — О...— протянул Таллеман, — хорошее время... главное, не тратить впустую, как это сделал я.       Регулус хмыкнул.       — Тогда я могу… попробовать окунуть вас в юность? — спрашивает Регулус, будто ожидая одобрения. Сердце бухает в груди, и от предвкушения безрассудного действия.       Под недоумевающий взгляд Эдгара Таллемана, Регулус сунул дрожащую руку во внутренний карман. Щелкнула пуговица, пальцы потянули тонкий блокнот в кожаной обложке. У него все тело сводило в мелкой дрожи, не понятно — от усталости или от пережитого. Регулус даже никогда не сможет сказать — правда ли это Эдгар Таллеман. Но в том, как этот мужчина говорил, он узнавал почерк. Слова. Чувствовал фантомный запах чернил и пожелтевшей бумаги.       Эдгар Таллеман смотрит на протянутую записную книжку, и Регулус довольствуется — лицо мужчины приобретает нездоровый оттенок. Теряется улыбка в лице, растворяется бдительность в глазах, оставляя после себя лишь растерянную пустоту. Он забирает свой дневник, сжимая края до побеления костяшек на руках.       — Как… откуда? — он растерянно смотрит на Регулуса, с которым теперь был в равных позициях.       — Хогсмид. Вы оставили его в своей квартире, — коротко пояснил Регулус. Ему очень, очень хотелось присесть на забор, но совесть уже не позволяла. — И я не планировал навещать вас сегодня. Это вышло случайно.       Таллеман замолчал, впервые не находя слов для ответа. Сухими, подрагивающими руками он развернул блокнот, открыл, провел шершавыми пальцами по страницам. Его глаза побежали по строчкам быстро, взволнованно, схватывая каждое слово. Он за минуту успел и помолодеть, что Регулусу показалось, что он увидел того Таллемана, что так старательно выводил слова на строчках записной книжки, но так же он за считанные секунды ссутулился, опустив голову и глаза.       — Я подумал, вам будет приятно вернуть потерю. Украденную вещь, если быть откровенным. Мной украденную, — Регулус ждет укола вины, но его не следует.       — Нет, она именно… потерянная. Уходя из Хогсмида, я не успел забрать все вещи. И после не смог туда вернуться. Столько вещей там осталось… Столько…       — Может, теперь вам присесть? — уже более искренне спросил Регулус, вдруг сжалившись на стариком.       — Нет, не стоит… Спасибо. Вы ведь все прочли? — он поднял покрасневшие голубые глаза. В них не стояли слезы, но взгляд сверкал.       — Конечно, я все прочел, несколько раз, — ответил Регулус. И еще я видел письма и знаю вашу связь с Андреа Розенберг и Кайдом Саверьеном, но об этом Регулус умолчал, — но едва ли это мне что-то дало, кроме красивых философских размышлений.       — Глупость, я был так молод, едва мог что-то записать стоящее, — отмахнулся Таллеман, но Регулус видит: вцепился в дневник, как в сокровище. Едва ли он посмеет отпустить его.       — Это все так странно, — Регулус снова закурил. Неучтиво. Рискует многим, но сердце слишком сильно трепещет, чтобы прямо так оставить Таллемана.       — Да, и впрямь, ведь я не живу здесь постоянно, навестите вы меня даже по случайности днем раньше или позже, меня бы здесь уже не было… — одними губами говорил Эдгар. — Но дневник вы взяли с собой, все таки, надеялись, что дойдете до меня?       — Была такая мысль, просто взглянуть.       — Но в своем одиночестве и размышлениях вы ненароком исполнили свое желание, — констатировал Таллеман.       — Называйте как хотите. А еще я понял, что вы жуткий параноик, — Регулус, не отдавая себе отчета, сам шел в наступление.       — Да, я уже вижу, что вы посыльный, вышедший на меня специально. Случайно такое произойти не могло, поскольку никакие случайности не случайны… — раздумывал Таллеман вслух.       — Однако, я здесь. По своим делам, с вами не связанными. И я отправлюсь сейчас домой, и наши праведные пути, скорее всего, больше не пересекутся, — Регулус поплотнее запахнул пальто. Он думает: зачем ему, собственно, нужен был Таллеман? Перечитав его дневники на более взрослую голову он пришел к выводу, что этот человек, хоть как-то и связанный с важными людьми, из себя, кажется, ничего не представляет.       — О, нет, возможно, наши пути еще пересекутся, господин Блэк, — Таллеман поднял глаза.       Бежать. Бежать — инстинктивный призыв в голове. Но Регулус как вкопанный стоял и смотрел на Таллемана.       — Потому что я уверен, что с героями этого дневника, вы уже знакомы. Как минимум — с одним, — сказал Таллеман.       Эти слова леденили Регулусу душу нещадно, заставив заземлиться. Таллеман может быть уверен только насчет Тома Реддла, Воландеморта, или же…       Кайда Саверьена.       — Я думаю, наша встреча не случайна, тем более если вы пришли сюда ненамеренно, — странно заключает Таллеман. На его лице — беспокойство, которое не иронично успокаивает Регулуса. Таллеман колеблется, а значит, не представляет прямой угрозы. Только если он не очень хороший актер, — и мы еще увидимся. Альфард? Сириус? Регулус?       Он перебирает имена наугад, пытаясь что-то просчитать. Откуда только знает?       — Арктурус, — бросает Регулус, глядя ему в глаза и вызывая волну удивления. После — задумчивость. Замешательство, — вы как-то связаны с нами? С Темным Лордом? — Регулус прячет напряжение в спокойном, ровном голосе.       — Напрямую… нет, нет, никогда в жизни, — замотал головой Таллеман.       — И вы надеетесь, что мы еще встретимся? — Регулус недоуменно приподнимает брови. Он уверен — второй встречи не будет. Хочет быть уверенным.       — С вами — да, Арктурус.       Эдгар и впрямь был белее снега.       — Но сейчас, я боюсь, я вынужден с вами распрощаться, — говорит Таллеман.       Регулус кивает.       — Прощайте, мистер Таллеман, — говорит Регулус.       — Не прощайте, — успевает проговорить Эдгар. Успевает услышать Регулус, прежде чем трансгрессирует туда, откуда начал свой путь.       Промахивается на пятнадцать метров, оказываясь в шаге от резкого обрыва. Стоит к нему спиной.       И в эту же ночь, в том же лесу, с выведенным концентратом яда, стоит над неубиваемым крестражем, собираясь пойти хитроумным штурмом на само бессмертие.       В глухом лесу ни звука. Даже живность затаилась, словно ощутив приближение темной силы. Под ногами только листва шуршит, прогибаясь под тяжелыми ботинками. Воротник неприятно поддушивает.       Праведен путь твой.       Гудит в голове голос Августа Шесса. Но произносит — Эдгар Таллеман.       Регулус чувствует, что устает балансировать. Устал цепляться. Делает это по одной только причине — инерция. Но если однажды сорвется, то против не будет.       Потому что он ждал, когда отделит из камня яд, что адреналин поможет открыться второму, третьему или четвертому дыханию. Но этого не случилось. Предательски рассудок не отреагировал на новое достижение, только сразу же, как тиран, погнал его действовать. Быстрее. Ловчее. Не оттягивая.       В голове голоса. Чужие. Или родные. Как ему хочется. Как его собственные.       Поваленное дерево. Знакомое. На таком сидела Эмибет Парсон, девочка-слизеринка, покончившая жизнь самоубийством после второго покушения пожирателей на Хогсмид. Ее нашли в туалете. В кабинке. Без дыхания.       Регулус дышит, но клубы пара изо рта не выпускает. Словно уже не дышал.       Ему вспоминается Розенберг. Не в том виде, в котором ему хочется. Не статная, чопорная женщина, напоминавшая чем-то Минерву Макгонагалл, но истощенная, болезненная, мало чем похожая на Андреа Розенберг.       Крестраж под ногами. От него сочатся черные клубы дымных полосок, растекающихся по земле. Они приподнимают листья, заставляя их трепыхать. Шелестить едва слышно, едва заметно. До него больше не дотронуться даже в перчатках. Он жжется сильнее. Душа недовольна тем, что ей не дают покоя, или она чувствует близкую кончину? Регулусу хочется, чтобы второе.       Потому что у него рубашка липнет к спине от ледяного пота и в горле непроходимый спазм, сжимающий дыхательные пути. Ему кажется, что температура тела ползет вверх. Кислород с давлением — вниз.       Рена Эйльбах тоже не смогла.       Он не в силах изменить то, чему суждено случиться. Как то было суждено произойти его встрече с Эдгаром Таллеманом почти сутки назад. Кажется, что распрощались всего пятнадцать минут назад.       Что скажет Альфард, если что-то случится? Что скажет Сириус?

      Как объяснить Пандоре с Барти? Андромеде? Чарльзу? Остальным?

      Он думал о смерти ежедневно. Ежечасно. Однажды он даже приставил к горлу палочку. Однажды.       И не раз оказывался под прицелом заклятий. Не раз смерть хватала его за конечности, желая унести под землю, в ад. И сколько раз проносило. Судьба своими руками хлестала по щекам, отрезвляя, поднимая на ноги против воли. Потому что иначе быть не могло. Потому что невозможно было остаться лежать недвижимым. Вставать. Посреди ночи. Утром. Днем. Вечером. Когда не было сил. Когда не хотелось.       Он опускается на колени перед крестражем. Он его вымотал. До последней капли. Забрал силы не только у него — но и у Барти с Пандорой. Подвергнув всех смерти.       Капля концентрированного яда упала в центр потемневшего крестража. Регулус был вынужден одернуть руки — крестраж реагировал, и, несмотря на защиту, наложенную Регулусом на самого себя, ударными волнами душа толкалась ему навстречу, негодуя и выбивая воздух.

      Сам во всем виноват, сам, Регулус, сам.

      Морщится, прогоняя поток бесхребетного сознания. Как ему надоело.       И лучше будет, если крестраж тебя сейчас прикончит.       Ты хотел.       Ты пробовал.       Нет, даже не думал. Секундная слабость. Интерес. Возможно вовсе — сон.       Туман застилает округу, поднимаясь от земли. Дышать и без того было трудно, теперь — невозможно. Ничего не видно даже на расстоянии вытянутой руки, и Регулус считает вдохи. Чьи-то ладони ложатся ему на плечи. Судорожно дотягивается руками до них — и ничего не находит, кроме… своего тела. Сейчас, возможно, стоило бы и помолиться. Только Регулус не знает ни одной молитвы. И едва способен приступить к чему-то, чем всегда пренебрегал и не сильно часто думал. Только задумывался, слегка, с легкой подачи Барти.       Барти. Его нежный, добрый Барти, который никогда не злится на него и не ругает за мелочные проступки. И за большие тоже. Он почему-то вспоминается сейчас. Сейчас — когда в тишине звенит вынимаемый из ножен кинжал, подаренный Рудольфусом. Вспоминается Барти, который обнимал его за плечи, пока Регулус крепко спал. Барти, который плакал на его груди, сминая одежду, вжимаясь лицом в тело. Барти, который сочинял короткие похабные стишки на первом курсе. Барти, который любит взрывы и смешные шутки.       Регулус капает ядом на кинжал. Он шипит на серебре, но послушно впитывается. Капелька стекает на землю, превращая листья под собой в легкий воздушный пепел. Капает на кинжал еще раз — с другой стороны. Методично, расчетливо, будто занимается подобным каждый день. Выливает слишком много, но уверенная рука сегодня не дрожит, и держит капли на остром лезвии. Регулус проводит рукой по поверхности, распределяя яд от основания до самого кончика, и перчатка на его пальцах прожигается, маленькими кусками отпадая. Он откладывает кинжал наземь. Все под ним сразу же разрушается, и на земле остается очерченная форма. Пока Регулус стягивал с себя перчатки, жесткая земля вбирала в себя оружие. Но не успела присвоить. Регулус откинул перчатки и сразу же взялся за рукоять кинжала, только теперь голыми руками.       И он все же почувствовал дрожь. Только не свою, а кинжала. Мягкую, едва ощутимую вибрацию, расходящуюся по всему телу властной волной.       Едва касаясь крестража, Регулус перевернул его на ребро, фиксируя в земле и листьях. Немного обожгло, но не критично. Терпимо. Сносно. Приставил острие ножа к центру. Почему-то сомнений в том, что медальон откроется не было. Поддастся, раскроется и… тогда будет уничтожен. Он держал кинжал непривычно в правой руке, крепко обвив рукоять краснеющими от холода пальцами. Левая рука легла поверх, накрывая, чтобы надавить изо всех сил.       Даже под закрытыми веками картинки высвечивались, как на большом киноэкране, которые Регулус видел, когда Альфард брал его с собой в магловское кино.       Он облизнул сухие губы, покрытые жесткими корками. Захотелось что-то прошептать, лишь бы не тонуть в устрашающе вязкой тишине. Задать лесному беззвучию вопрос или оглушить его тихой молитвой. Мантрой. Просьбой.       Мог бы еще долго просидеть, вспоминая каждую минуту своей жизни.       Вспоминая, как поднес палочку к горлу.       Он держал кинжал над крестражем, но ощущал холод у горла. Ровно в том месте, где бледнел горизонтальный шрам у Сириуса.       Это сон, или правда происходило? Ответа не было. Но было чувство.       Такое схожее с тем, что сейчас мягко касалось его тела, увлекающе, гипнотизируя.       В ушах протяжный, режущий свист. По телу противные мурашки. И ком в горле, который не проходит никогда.       Вобрав в легкие больше воздуха, как перед погружением в воду или портальным прыжком на большое расстояние, Регулус давит. С силой. Хруст раздается под руками. Кинжал дрожит, рискуя вырваться из рук и отлететь, наверное, в своего владельца, откинутый крестражем, измученной душой. Регулус давит, вцепившись в рукоять всем своим телом, а не просто руками. Медальон раскрылся с глухим, раскатистым по лесу эхом, взвыл почти человеческим голосом, пробивая гробовую тишину насквозь. Что-то хлынуло в лицо. Ветер или пар. Дым. Схватил за руки, обволакивая кисти и по следам вен помчались под рукава, обвивая каждый сантиметр кожи. Естественный рефлекс — оторвать руки и забить по рукавам, избавляясь от залезающей под одежду нечести. Но Регулус держал кинжал, плотно сомкнув глаза. Тяжелая пульсация била в голове. Он не мог понять, было ли то его сердце, или это была черная душа, которая взвилась вокруг него, пытаясь проникнуть сквозь наложенные чары.       Она проникала.       Но Регулус только сильнее сжал челюсть. Почувствовал, как ослабело напряжение под острием, сместил его чуть правее и с новой силой вонзил кинжал. Только теперь — в самый центр. Пробивая металл насквозь.       Оглушительный рев выбил из него дух. Дыхание останавливалось. Пришлось отсчитывать каждый вдох, заставляя себя дышать. Дышать. Дышать. Почти.       Еще немного. Пока жизнь под руками перестанет бороться за себя. Пока она не сдастся.       И время предательски бесконечно тянулось. Тянулось, приводя с собой незваных гостей. Они что-то болтали. Гул голосов, пробирающийся как мелкие мошки в самые уши, к мозгу. Оставляя там свои следы. Мучительно долго. А силы были уже на исходе. Перед глазами плыли бесформенные пятна. Он приоткрывает глаза, лишь слегка, как напуганный ребенок смотрит на свои руки. Дрожат от напряжения. Онемели до самых локтей. Но держат кинжал, под которым в агонии, как живое существо, дрожит медальон. И он давит лишь сильнее, прибегая к силе всего тела. Всем своим весом, который только имелся, Регулус давит на крестраж. В горле ком только становится плотнее, тяжелее, и разрастается, как опухоль, отравляя горечью голову. Обида и горечь — верные спутники. Самые яркие чувства. Обида на крестраж, который никак не умрет. Горечь по всему, что случилось. Что случается. Что еще случится.       Регулус думал, что, когда будет уничтожать крестраж, будет испытывать чистейший гнев, сильнее которого никогда ничего не испытывал. Это был закономерный вывод. Он не ждал после месяцев поиска ничего, кроме чистого гнева. Но его тело сковала Скорбь.       Сдаться нельзя. И силы доставались из последних запасов, прибереженных на крайний случай. Запас, который восполняется после долго. Долго.       И Скорбь разрасталась, мягкими касаниями, противоположными черным щупальцам, обнимала за плечи, стекая вниз просачиваясь меж пальцев.       Мысль мимолетна. Вдруг не получится?       Нет, получится.       Получится. Получится.       Регулус жмурится, не в силах выдержать ветра, который бьет по нему, как тонкими смоченными хлыстами. Сухие глаза все равно уже ничего не видели и были ослеплены. Уши не слышали ничего, кроме теперь нечеловеческого визга и вихреватого свиста. Тело перестало ощущать цепкие ветви темной магии, опоясывающий его от кончиков пальцев до позвоночника, словно его парализовало.       Больше крестраж не посмеет медленно убивать всех, кто находится рядом.       Пожалуйста.       Хватит. Хватит.       Последний рывок. В глазах от напряжения собираются слезы, но и их не хватает, чтобы смочить грубую сухость. Они собираются в уголках, на дрожащих ресницах, покрывшихся холодным иневым налетом, но дальше не идут, сразу же исчезая, уступая новым.       Последний удар. От медальона. Приходится по грудной клетке, чуть выше солнечного сплетение. Оглушая и задушивая.       Все. Кончено.       Кинжал вываливается из онемевших рук, которые сразу же упираются в землю и пытаются держать своего владельца. Колкие листья и жесткие ветви впиваются в холодные ладони, но не ощущаются.       Вместо медальона — два обугленных овала, сплавившихся между собой. Цепочка рассыпалась на звенья. Раскрошилась, как перетертый в ступе сухой корень.       Регулус смотрел. Долго. Ища дыхание и биение собственного сердца. Но после отполз к ближайшему дереву, оперся о его ствол спиной. Как бы не хотелось лечь, он не мог потерять из виду медальон. Точнее то, что от него осталось.       Щупал руки, по которым теперь кололи неприятные иглы. Онемение сходило быстро, но шевелить пальцами по прежнему было тяжело. Кости ныли от усилия, которое было приложено. Кинжал лежал у ног, и его Регулус касаться опасался.       Он был здесь. Он чувствовал себя. Он был.       Жив.