Atonement / Искупление: Последние из Блэков

      В кабинете все оставалось неизменно. По странному. Так по-прежнему. Щелкнула тихо за спиной дверь. Повернулся замок. Ладони мокрые и липкие от пота, но сжаты крепко, до побелевших костяшек, сжимают края черной куртки, в которую он переоделся еще на Гриммо.       В голове проносится гул, тот, что оглушил его в лесу. Он трансформируется в его же голове, приобретая разные формы звучания. Меняется в своих очертаниях, растягивается и замедляется, или наоборот, сужается до пронзительного высокочастотного писка. Регулус жмурится, пытаясь вытрясти из головы оккупировавший ее звук.       Он в Лонгфильде. Там, где его ноги, наверное, быть не должно после всего того, что он сделал. После совершенного преступления. После уничтожения крестража.       Ты так давно этого жаждал, думал он, но сейчас не чувствовал ничего. Только давящую, сжимающую тяжесть в теле. Хоть порой наваливалась лёгкость, сравнимая с весенним ветром, мимолетная эйфория. Радость. Действительно, ее можно спутать с легким ветерком. Только окон в кабинете не было.       В кабинете и не было крестража, который мог бы кричать своим нечеловеческим голосом и молить о пощаде.       Или проклинать, на чем свет стоит.       Регулус открыл глаза и понял, что крик не в его голове. Сдавленный визг, доносящийся из под слоев неплотных стен, имел вполне реальный, близкий к его кабинету источник. Что было странно. Кто-то дергает ручку за его спиной, и начинает нетерпеливо, тихо поколачивать. Регулус хмурится, натужно сглатывает, но сразу же открывает дверь.       — Рег, Рег, там… Ребенок! — выпучив глаза, говорит Эван. Он почти подпрыгивает.       — Что? — непонимающе смотрит Регулус.       До ушей вновь доносится детский плач. Плач младенца. Теперь более ясный. Это похоже на бред, не иначе. Но Эван перед его глазами вполне реальный. Такой, как всегда. Не измененный, не покрытый перистым туманом. С ясным взглядом, в котором и сознание, и понимание. Все вместе.       — Мерлин, давай, пойдем, — трясущимися руками Розье схватил Регулуса за предплечье. За левое. И внезапно оно запульсировало — метка разошлась огнем под прикосновением Эвана, но также довольно быстро жжение сошло на нет, испугав лишь на короткий промежуток времени.       Идти было не далеко. Смежная дверь была открыта, а шумоизоляции как таковой не было, — поэтому крик так свободно донесся даже через закрытую дверь кабинета Регулуса.       Чем дальше Эван тащил его, тем отчетливее слышался заливистый, захлебывающийся плач младенца, родившегося в тюремной камере за решеткой. Сморщенный и уродливый, он лежал на чем-то, похожем на пеленки прямо на земле, пока кто-то из зельеваров, имевший какое-то базовое целительское образование (хотелось надеяться на это), совершал остаточные манипуляции. Мать лежала рядом бездыханно. Восковая голова была запрокинута назад, лицо еще блестело от невысохшего пота и слез. Глаза приоткрыты, зрачки через полупрозрачные веки смотрели в потолок совершенно безжизненно, но них еще оставалось блеклое напоминание, говорившее, что душа выскользнула из тела совсем недавно. Это странный взгляд, с остаточным блеском, затухающим секунда за секундой, можно вообразить на картине. Она сама выглядела, как старая картина. Ее желтая кожа подсвечивалась лампой, стоявшей в углу. Свет мягко окутывал еще упругие, молодые черты лица, золотил грязные, сальные волосы. Но она по прежнему оставляла впечатление, словно сошла картины Рембрандта.       — И что с ним делать? — кивнул один из пожирателей. Яксли. Не частый гость здесь, внизу. Но любопытный, когда дело касалось смерти. Даже уже наступившей.       — Как распорядится Лорд, — сетовал целитель, сидящий на корточках у плачущего младенца, — вариантов не много. Либо в приют на попечительство, либо исследовательской лаборатории. Эта маглорожденная была одной из подопытных, — пренебрежительно бросил он.       — Разве этот уродец здоров? — с отвращением Яксли кивнул на него, стиснув руки у груди, — Мать дохлая, удивительно, как этот еще орет.       — Пока трудно сказать, здоров ли ребенок, — все так же безучастно говорил целитель, — какое распоряжение будет дано, то и будет сделано.       — А если он умрет раньше?       — Вам же легче, — целитель поднялся с ребенком на руках. Нацелился выходить из камеры, но тут Яксли встал поперек его пути, преграждая дорогу.       — Ты же не вынесешь его? Куда его деть? Не будешь же он там, наверху. Куда ты тащишь этого грязнокровного мерзавца?       — Не хотите же вы сказать, что хотите оставить его здесь? В камерах температура не поднимается выше пятнадцати градусов, это критически низкая температура для новорожденного, — он пытался обойти его, беспорядочно шагая то влево, то вправо.       — Он — выродок. Оставь его здесь, наверх не смей поднимать, пока мы не узнаем, что делать, — Яксли ткнул на пол, на окровавленные тряпки.       — Он будет кричать и мешать вам здесь, — справедливо заметил целитель, морщась от нарастающего крика.       — Здесь постоянно кто-то воет, — раздраженно отвечал Яксли, — Блэк, вам же нужен такой экземпляр в лаборатории?       Регулус на момент оторопел. Его глаза не отрывались от скорченного в первых найденных наспех тряпках младенца. От крика и плача он краснел. Глаза заплыли. Беззубый рот открывался, не попадая крикам в такт. Иногда он молчаливо раскрывался, когда ребенок, багровея, задыхался в плаче.       — Не думаю, — выдавил из себя Регулус, на что Яксли усмехнулся.       — Мне кажется, ты неправильно думаешь. Каждая песчинка... что там... забыл... — но весело усмехнулся.       — Он и так умрет, — сказал Регулус, перебивая и почему-то не сомневаясь в своих словах. Ребенок, словно услышав свой смертный приговор, с хрипом вдохнул, чтобы разойтись новым душераздирающим, противоборствующим криком.       Регулус знал, что здесь не выжить. Только если ребенка сию минуту не отправят в приют, где, скорее всего, не найдется и единой доброй души, которая попыталась бы успокоить его и привести в порядок. Регулус чувствовал, что дни бедолаги, рожденного под покровом вечной тьмы, да еще и с грязной кровью, сочтены. Это было горько признавать. Тяжело. Но смирение стояло плотным, несгибаемым столбом.       — Нужно спросить у Лорда, — спасовал Яксли.       — Спроси, — глухо ответил Регулус. Эван рядом сам слегка корчился от криков. Оглядывался. Ему стало тоже не по себе. Эван жмется к Регулусу в надежде найти утешение, но Регулус как холодная глыба даже не поворачивает в сторону друга головы.       На потолке замигала лампочка. И слабый огонек свечи на столе, стоявшем в углу, тоже беспокойно затрепыхал, а после погас, оставляя после себя невесомое облако дыма, которое тут же рассеялось в стоячем спертом воздухе. Лампа в глубине камеры мертвой женщины тоже потухла, погрузив ее в кромешную темноту. Свет погас, словно от ветра. Но ветра не было. Слабое горение на потолке мерцало едва-едва.       — Что-то случилось? — спросил Эван, дергая Регулуса за рукав.       Ребенка унесли. Яксли распорядился, чтобы труп женщины вынесли и смыли кровь и прочие отходы с пола. Запах стоял в самом деле удручающий, только Регулус уже был привыкший к ним. В лабораториях Лонгфильда сбоила вентиляционная система из-за высокой концентрации магии этажами выше, и очищающие чары порой оседали на поверхности, не вынося и не уничтожая запахи и вредоносные пары. За этим приходилось следить. А непутевых зельеваров хватало. Поэтому Регулус иногда переставал замечать. После — мучился от тошноты. Но проходила она быстро. А после вовсе перестала появляться.       — Что? — Регулус наконец смотрит на бледнеющего Эвана.       — У меня рука болит, — как можно легче сказал Эван, но в глазах плескалось беспокойство. Такое, которое не часто можно было увидеть в его взгляде в последние недели.       — Болит? — уточнил Регулус.       — Да. Не жжет. Прям ломит, будто до кости, — Эван неуютно перетаптывался, вжимая левую руку себе в тело, — а у тебя что, нет?       Регулус прислушался к себе. Хмурится. Нет. Только жжет. Чуть-чуть. Так часто было фоном — просто легкое жжение.       — Немного, — сказал Регулус неоднозначно, не до конца зная, насколько ему стоит вскрывать правду. Насколько хорошо то, что у Эвана руку сводит от боли, а Регулус даже не обратил бы внимания на свою. Но так было. И вряд ли вопрос стоял над уровнем болевого порога.       И Эван был прав, когда забеспокоился.       Потому что свет на потолке гаснет. В одночасье вместе с ним замирает вся жизнь, словно по земле волной приходится невидимый удар. Регулус зажигает на конце палочки свет, и это дается с едва уловимым трудом. С маленьким препятствием. Неприятным. Сковывающим. Это значит, что кто-то блокирует магию. Кто-то не хочет, чтобы они были вольны ее использовать. Вместе со светом замолкает ребенок. Дыхание останавливается у каждого, кто стоял на территории. Работа была остановлена. Метка теперь ощутимо горела. А Эван уже слабо постанывал от боли.       В стенах что-то шевелилось. Температура опустилась до критически низких значений. Невидимые организмы, духи пробудились, начали ползать в стенах, собирая с собой мысли и страхи, вселяя только пустую безымянную тревогу.       Эван с трудом зажигает свою палочку и подносит ее вверх. Он дрожит, но пытается держаться уверенно. Это вселяет какое-то спокойствие. Потому что Регулус по прежнему здесь же. Регулус будет тем, кто простоит с Эваном до самого конца, хочет сам Регулус того или нет.       И Эван берет его руку, обхватывает запястье тонкими пальцами и сжимает. Они ледяные. По ощущениям Регулуса заковали в лед. Теперь он лишен правой руки из-за обморожения. Он надеется, что только временного.       — Не стоим как истуканы, вперед, вперед, — Рудольфус вырос за их спинами и грубыми руками подтолкнул обоих в спину, вперед, к лестнице, ступени которой тонули в непроглядном мраке. Рудольфус спокойно шел без света, но то не удивляло. Регулус помнит мрак, царивший в его комнате и в Лестрейндж-мэноре.       Последнее дыхание жизни выпирает из тела, когда они поднимаются на первый этаж. Это Рудольфус тот, кто дышит полной грудью, вдыхая лонгфильдский смрад, вгоняя его в свое тело, как чистый кислород. Это его тело не нуждалось в теплой одежде, ему было бы хорошо здесь и нагим.       Но не Регулусу с Эваном. Это чуть-чуть успокаивает, помогает не ощущать себя таким одиноким физически. Регулус понимает, по какие стороны они с Эваном находятся. По разные. Тотально разные. Но обоим сейчас одинаково холодно. Только жжение метки отличается, но теперь у Регулуса оно отчетливее, и он смеет мыслить, что все же это в самом деле болевой порог виновен в минутном замешательстве.       Регулус уже знает, зачем их собирают. Это — последствие его эдинбургского приключения. В голове он успевает промотать все, что случилось. Перед глазами меркнет безликая рожа Шесса, но весьма отчетливо вырисовывается лицо Эдгара Таллемана, запомнившееся таким интеллигентным и доброжелательным.       Праведны пути твои.       Это Таллеман говорит, не Шесс. Эта странная подмена. В его голове это говорит человек, считающий его убийцей. В его-то восемнадцать. В его голове эти слова принадлежат человеку, потерявшему любовь своей жизни, наверное, из-за таких как Регулус. Это тяжело принять. Мерзко приписывать человеку того, что он не делал, даже если этот маленький маячок манит его странным, но, кажется, обетованным спасением.       Регулус знает, зачем их собирают. Знает, по какой причине они тонут в мраке, собравшись по периметру большого зала. Мраморный пол скользит под ногами, даже тяжелые ботинки не могут вцепиться в оледенелую мраморную корку под собой.       Здесь убили Розенберг. Здесь пытали Рену Эйльбах.       Здесь прикончат Регулуса.       Эта острая мысль вонзается в него как кинжал, смазанный ядом василиска, в самое сердце. А он так и не успел рассказать Барти с Пандорой, что сделал. Что все было, возможно, не напрасно. Что маленький , ничтожный шажок, был сделан. Что, может, там, где-то в мифическом чистилище, им зачтется.       Но прощание с жизнью Регулус откладывает. Нельзя сокрушаться о том, чего еще не произошло. Эта мысль как издевательская сатира. Она дает ему пинок под зад, заставляя устойчивей стоять на своих ногах, которые едва едва шагают по тонкому льду. Теперь не метафорическом. Пол под ногами чернеет, кажется, что под коркой — глубокая, синеющая тьмой бездна. На белых колоннах от земли поднимаются черные разводы, трещины, через которые что-то сочится. Вот бы зданию рухнуть прямо сейчас.       Сердце Регулуса заходится в дикой пляске. Это был всепоглощающий ужас, не оставляющий возможности прекратить его. Эван отцепился. Регулус свободно вытирал потные ладони о брюки. Последние несколько суток вымотали его, вытрясли из него все содержимое, как пух из тряпичной куклы, оставив без сил, и оставалось самое тяжелое. То, где силы могли кончиться, а тело — предать. И Регулус впервые за множество десятков собраний чувствовал себя еще более уязвимым.       Он входит не сразу, оставляя холл в цепенеющем холоде. Он пускает вперед свою змею. А змея… не торопится. Как и хозяин. Величественно ползет, и ее движение выдает только склизкое перекатывание, тянущаяся от ее тела слизь по холодному полу. И блеск темнеющих чешуек, когда редкий, непонятной природы источник света, падает на ее тело. Она огибает каждого, касаясь мокрым и холодным телом чужих ног. Она задерживается у Регулуса. Он чувствует, как около его лодыжек приподнимается ее продолговатое существо, задевает, так что ткань брюк слегка намокает над сапогами, и тут же замерзает ледяной коркой.       Регулус чувствует что-то странное. Что-то, что и во время уничтожения крестража. Невесомое, невидимое дуновение куда-то вовнутрь. Мягкое, не жесткое, как приветствие, сопроводимое тошнотой. Тягучее. Такое знакомое. Такое… странное. Необъяснимое.       Но змея ползет дальше. Она задерживается у Криса. У Снейпа. И потом около Ивеса Катуара. Регулус только догадывается, что это они, по их силуэтам. По тому, что они должны стоять все рядом друг с дружкой. И лишь после появляется он.       Змея скользит к его ногам, задевая подол его черной мантии.       Регулус напряжен до предела. У него зажаты все мышцы. Тело покалывает, словно по нему бегают мелкие насекомые. Хочется их смахнуть, хочется избавиться, но приходится только убеждать себя, что на теле никого нет. Что это усталость. Что это обман и иллюзия.       — Кто-то посмел… — шершавым шепотом начал Лорд, — посмел посягнуть на мои святилища.       Тишина в воздухе опасно зашевелилась.       — Среди нас давно обитает некто, кто осмелился пойти мне наперекор. Я понял это уже давно, но, видимо, до последнего не хотел терять в вас веру… — он сощурился. Его медленная поступь заставляла лед под ногами трескаться. — И мои первые подозрения, как бы то ни было странно, падают на нашу научную силу…       Головы пожирателей взметнулись вверх. Регулус видел, как Эван опасливо посмотрел на него. Видел, как недоумение нарисовалось на крючковатом лице Снейпа. Крофорд, будто не здесь, совсем не понимал, в чем, собственно, дело. Только Регулус стоял невозмутимый, рискованно готовый к подобному заявлению.       А взгляд Лорда… опасно скользил по нему. По кому же еще.       — Самые живые умы могут быть преданными, но из-за своих талантов же могут и оступаться… Даже неосознанно, — витал вокруг да около Лорд. Мысли его были не здесь.       Он не будет бить сразу. Не рубанет моментально, но теперь будет действовать. Теперь будет сомневаться.       — Крофорд, Снейп, Регулус, — он зовет его последним и по имени, что цепляется за слух каждого, — выйдите ко мне.       «Но ты меня не огорчай».       Регулус выходит молча, оставляя за спиной Эвана. Оставляя за спиной тщедушный страх, который пожирал его все то время, пока он стоял там. Но не тогда, когда оказался по левую руку от Крофорда. По правую стоял Снейп. И Регулус смотрел на Лорда, но не в его вытянутое, синеющее трупное лицо, а чуть ниже, уперевшись взглядом в бессердечную грудь. Интересно, есть ли у Лорда обычная человеческая пульсация. Что случилось под змеиными ребрами, когда кинжал разворошил медальон?       — Самый продуктивный отдел, и самый… Как я не хочу в вас троих сомневаться, — говорит Лорд раздельно, прыгая с темы на тему, пытаясь пустить между слов сожаление, но только каждое слово пропитано клокочущей ложью, — но я буду вынужден проверить каждого. И только после вас троих я и пойду по следующим.       Он стоял близко. Почти вплотную.       Регулус ждал вопроса.       Регулус знал, что от себя подозрения надо будет отводить всеми способами. Как Лорд проверит? Легилименция? Увидит то, что не положено по странной случайности.       Сыворотка правды? Уже лучший способ, потому что против нее есть антидот. Тяжёлый в приготовлении и плохой в последствиях применения, но лучше, чем ничего. Но простейший анализ крови сдаст с потрохами.       Постоянная слежка?       Губительная смерть.       — С вами я поговорю первыми. Жаль, что приходится тратить время на такие глупости… Ваши палочки, — Лорд вытянул руку в требовании, и все трое синхронно вынули свои палочки, протягивая. Как коллекционер Лорд собрал их в своей руке и сжал.       Это просто мера. На всякий случай.       Это просто мера, чтобы в случае провала никто не мог сопротивляться.       Может, это страх Лорда.       У Регулуса из-под ног уплывает земля от усталости. Хочется в безопасное, спокойное место.       Никого, конечно же, не распускают. Змея остается на страже. А магия глушится, Регулус чувствует это, уходя в отдельную проходную комнату, смежную со старым кабинетом.       Втроем они расходятся по разным углам, как провинившиеся дети, даже не разговаривая друг с другом. В большом темном холле остались остальные пожиратели. Их тоже ждет опрос. Но Воландеморт, имея прозорливый глаз или хитроумного помощника, правильно наводит стрелки на трех зельеваров своего большого поместья. Он сразу четко бьет по науке, потому что она подвела его в сохранности одного из крестражей. Он думает, что кто-то мог догадаться о бессмертии и разделении души. Он верно копает в сторону алхимии — эти методы разделения плоды ее дерева.       Если Лорд внимательно изучит вступительную работу в Академию, благодаря которой Регулус заслужил звание адепта, то все, возможно, встанет для него на свои места.       Но.       И ждут они целую вечность. Тьмы в этой комнате меньше. Занавешенные светлой тканью окна пропускают сквозь себя серый пыльный свет. Регулус стоял рядом с одним из таких окон, вдыхая грудью свербящую пыль. Руки глубоко в карманах. Он смотрел в пол, испытывая неимоверное желание расстегнуть манжеты и воротник, но был целиком обездвижен. Его била холодная дрожь, но Регулус старался не обращать на нее малейшего внимания.       Он даже не думает почти. Почти медитирует, стоя у окна с полуприкрытыми глазами, пока Крофорд измеряет комнату шагами. Пока Северус сидит на краю дивана в отдалении, уперевшись локтем в жесткой подлокотник.       Прошла целая вечность. Первым неизвестный голос позвал Крофорда. Тот, гордо выкатив грудь, уверенным шагом, хоть и чуть нервно быстроватым, отправился в кабинет. Их уже однажды так допрашивали, только в зале.       Регулус прошел уже не один допрос.       Как только Крофорд скрылся, Северус подскочил с дивана, как ужаленный. Поднесся к высокой двустворчатой двери, прикладывая ухо.       — Даже не думай, что сможешь что-то услышать, — сухо сказал Регулус. Зачем-то. Не хотел, на самом деле.       Но Северус только шикнул на него, приложив палец к губам.       — Этот Крофорд постоянно где угодно, только не здесь. Мне давно кажется, что он нечист, — без эмоций ответил Северус.       Удивляя этим Регулуса. Тот уж никак не ждал ответа настолько четкого и простого. И замолчал, давая Снейпу шанс услышать хоть что-то. Какое-то бормотание было ощутимо, но недостаточно для того, чтобы что-то различить.       — Глушения нет, но все равно не разобрать, — Северус оторвался от двери.       — Ну и сиди молча, — бросил Регулус, замыкаясь снова.       — Заткнись.       И они снова сидят в тишине, обремененные одной участью. Только некоторые показатели разные.       Северус не думает, что предатель — Регулус?       Регулус не может перестать смотреть в сторону Снейпа. Живой вопрос вертелся на языке, хотелось бы даже спросить, но из Регулуса плохой самоубийца. Между ними было много распрей, больше, чем позволяется коллегам. Но все еще недостаточно для тех, кто именуется соперниками. И ясно, почему: Регулус давно не ровня Снейпу. Никогда не был: ни по статусу, ни по происхождению. Лишь на первой ступени, в узкой сфере зелий, Регулусу удалось шагнуть чуть дальше, чтобы оторваться на непреодолимое за короткое время расстояние.       Крофорд не выходит, и это настораживает. Вместо этого дверь просто приоткрывается, впуская внутрь Северуса. Северус не сразу делает шаг, он стоит какое-то время, озираясь, только потом заглядывает внутрь, опасливо и нерешительно делая шаг за шагом, пока его, по-видимому, не позвали. И Регулус остается один на один со своими мыслями.       Ему стоит не думать ни о чем. Это единственно верный путь к спасению, хотя бы пробному. Хотя бы наполовину: просто растянуть время, мало ли, вдруг еще повезет. Никогда не стоит сомневаться в фортуне, которая плетет кружево жизни, иногда изменяя поведение очередного стежка. И сейчас хочется, чтобы она запнулась, не пошла по самому логичному пути, так, как рассчитывает ходы аналитический ум Регулуса. Его «медитация» у закрытого окна — практически тихая литургия про себя. Когда не остается возможности что-то придумывать, когда суд назначен не на собственную правду и ложь. Здесь не будет адвоката, способного доказать невиновность. Невиновности-то, по сути, и нет. Тяжелый молот бьет по голове: виновен. Это неоспоримо. В этих стенах, да и в любых других, Регулус виновник.       Он не каялся в содеянном, пока мысли стройным хороводом кружили вокруг воспоминаний о минувшей ночи. Леденели кости. Кисти рук задубели вместе с пальцами и шевелились с большим трудом. Спина сгорблена и тяжесть взятой на себя ноши грубо давила на тяжелеющие от осознания собственного прегрешения у ног Воландеморта плечи.       Северуса держат непозволительно долго, дольше, чем Крофорда. Северус был хорошим легилиментом Это был, конечно, слух, но без почвы слухи не рождаются. Если его так долго там держат, может ли это означать, что он в чем-то проговорился? Или выдает все, что знает. О Крофорде с ним, Регулусом? Как много он знает?       Дверь открывает безлкая рука, зазывая внутрь. Это не Лорд. Кто-то посторонний. Ощущение чужака заставляет желудок сжаться в маленький комок. А было бы проще, если бы Лорд был там один? Смешно измерять тяжесть встречи с Лордом, вынося суждения по количеству посторонних в одной комнате с темным владыкой. Но вряд ли этот кто-то, стоящий подле Воландеморта, мог бы проявить каплю сочувствия на смертном одре. Такие рядом с Лордом не обитают.       Но его встречает знакомое лицо. Кайд Саверьен стоит перед ним во всей своей красе. В выглаженном пиджаке и брюках, сидящих на его теле, как на идеально подобранном манекене. Он сам как манекен в своих выверенных движениях и чарующей улыбке, которая, как бы пытается заставить тебя поверить в то, что все в порядке.       — Рад встрече, Регулус, — он учтиво улыбается, слегка кивает. Теплое приветствие.       — Так вы знакомы? — сухой и безучастный голос Лорда просачивается. Он сидит в кресле, закинув ногу на ногу, но все его тело теряется в ткани мантии, опоясывающей все его тело.       — Я знаю Регулуса еще с его юных лет, — Саверьен подходит ближе и в нос бросается едва уловимый одеколон. Который всегда был при нем. Который вскрывает самые неприятные, щекочущие воспоминания.       Касается руками обоих плечей, легко постукивая пальцами, и сам ведет туда, куда необходимо — к голому стулу, стоящему посреди комнаты, напротив кресла Лорда. Сам заставляет Регулуса опустится, надавливая, чтобы спина оперлась о жесткую спинку. Регулус не в силах расслабить тело. Каждая мышца забита. Плечо ноет от усталости. Тело ломит от недосыпа.       Перед ним Саверьен протягивает стакан, наполненный жидкостью.       — Разбавленный веритасерум, Регулус. Не причинит вреда, но поможет узнать нам что-то, если вдруг окажутся какие-либо затруднения в твоих словах… — будто совсем не при делах говорит Лорд.       Регулус смотрит на прозрачный стакан с острыми гранями всего секунду, но и она растягивается в его сознании в длинное, долгое мгновение, прежде чем рука все же перенимает его. Саверьен все равно далеко не отходит. Учтиво страхует, следит, чтобы все было выпито до дна, чтобы стакан с дорогим содержимым не выпал из рук. И Регулус выпивает все содержимое в два больших глотка, не мелочась. И сразу чувствует эффект. Помутнение. Легкое и едва уловимое, похожее на приятную сонливость. На такую ломящую, под которой хочется сломаться и заснуть. Которой хочется подчиниться. Почти что жидкий империус.       Это не легилименция. Уже хорошо.       Но это сыворотка правды. Это хуже. Можно преодолеть при надлежащих навыках, но Регулус себя хорошим окклюментом не считал.       Но в голове держит формулу. Формулу магического сопротивления, которую хорошо использовать при смешении двух контрастных зелий. И формула вычисляющая волю.       — С тобой разговоры всегда коротки и приятны, Регулус, потому что ты слишком замкнутый и прямолинейный, — начал Лорд будто из-за завесы. Так ощущались его слова.       Регулус слышит движение за собой. И остановку. Саверьен останавливается за его спиной, кладет руки на деревянную спинку стула. До касания остаются миллиметры. И эта мелкая пустота выводит Регулуса из себя.       — И мне не доставляет удовольствия копаться в твоей драгоценной голове. Частое воздействие на рассудок влечет за собой плачевный исход. Но разовое использование сыворотки правды — едва ли. Я вижу, что ты… бледен. Непривычно сильно. И устал. Что тебя так вымотало, Регулус? — он начинает с простого.       — Работа. — односложно отвечает Регулус и чувствует, как шевелятся пальцы Саверьена у его шеи. — Работы много. Бумажной волокиты. Не поспать.       — Я вижу, — оценивающе смотрит на него Лорд, касаясь пальцами острого подбородка, — я вижу. Регулус, помнишь, ты помогал мне совершенствовать зелье? Северус тоже пытался. То зелье, которое помогло тебе сделать шаг к званию адепта.       Вот как теперь оно называется.       — Помню, — Регулус с ужасом обнаруживал, что слова, как по маслу, выскальзывают против его воли. — Я долго искал стабилизатор, который не даст компонентам распасться под влиянием времени.       Он бы никогда не дал уточняющих объяснений. Никогда в жизни. Регулус останавливает себя сам, борясь с желанием прикусить язык.       — И ты нашел его?       — Да.       — Зелье дало сбой, — прямой выстрел, — твоя работа провалилась.       Это был удар хлыстом, выводящий из под ног землю. Только Регулус сидел.       — Ты был уверен в этом зелье? — Лорд наклоняет голову. Холодок бежит по спине и там же следом выступает холодный пот. Такой неприятный.       — Да, — отвечает Регулус с безупречной скоростью. Четко и без сомнений.       — Но кто-то смог найти к нему противоядие. Возможно ли это для постороннего? — он щурится.       Пока в Регулусе закипает первый гнев.       — Да, — жар опаляет его лицо, когда он видит проскользнувшую на лице Лорда тень, — и я даже знаю, почему так могло выйти.       Он снова себя останавливает. Он не должен. Он должен лепетать языком, пока его не остановят. Но Регулус сам дает себе команду замолчать. И руки Саверьена уже касаются его шеи, подбираясь чуть выше, к голове. Однажды Лорд уже помещал там свои руки, и Регулусу казалось месяц, что что-то вживлено в его шею. Регулус знает, что следует за этим.       — Если бы рецептура не разглашалась, а осталась только у меня, не пойдя по рукам, то ничего не случилось бы. По крайней мере, не так скоро, — слова вылетели против воли и обожгли изнутри. Регулус видит, как напрягся Лорд, как пальцы опасно обхватили стержень волшебной палочки.       — Значит, кто-то владеет этим рецептом?       — Как минимум Крофорд, который не прекращал говорить о нем незадолго до экзамена в Академии, — Регулус пытался расслабиться, но его внутреннее стеснение делало хуже.       Саверьен легко проводил пальцами по коже. Маняще. Спокойно.       — Что ты можешь сказать о своем наставнике? — с зарождающимся интересом спрашивает Лорд.       — Безмозглый старый болтун, — вырывается сразу же. Регулус прикусывает язык. Лорд усмехается. Довольно или нет… Но кажется, что в этот раз нога Регулуса соскользнула не в бездну, а, все же, на твердую почву.       Пока что.       — Напоследок, — он снова вытянул длинную, долгую паузу, — с Чарльзом Клеменсом ты много виделся?       — Пару раз обсуждали зачетные работы. Слишком закрытый, чтобы идти на легкий контакт, — Регулуса затошнило при упоминании Чарльза.       А Саверьен, словно почувствовав, руками коснулся чужих висков, чуть надавливая. И Регулус чувствует, как его ведет. Как сминаются в сторону мысли, оставляя оголенными только самое нужное. А среди них — самая суть. И Регулус противится. Физически он чуть отстраняется, но руки у Саверьена оказываются куда крепче. В том, что легилимент из него тот, что нужен, — Регулус не сомневается. И оттого понимает, в насколько щепетильном состоянии находится.       — Регулус, ты знаешь что-то, что тебе знать не положено? Назови это, — приказывает Лорд.       Шаг назад. Не дать.       Это занимает миллисекунды. Это давление настолько неуловимо, что невозможно проконтролировать. В подсознании вертится: «крестраж».       Знание о разделении души.       Эти слова почти произносятся. И сердце Регулуса пропускает не один удар, сбивая жизненный ритм организма и заставляя его сжаться в небытии. В маленькой смерти, предшествующей настоящей. Потому что тело ему неподвластно — он ощущает это именно сейчас, когда осознает, что не в силах остановить летящее из разума слово. Запретное. То, которое нельзя произносить.       Хватка ослабевает, оставляя его.       — Нет, — говорит Регулус.       Незаметно теряя дыхание.       Понимая, что смерть сделала петлю и развернулась, отлетев в сторону.       Только не понятно — как.       И к этому моменту все меньше начинает действовать сыворотка правды, оставляя после себя лишь мысленную пустошь. На голодный желудок сыворотка правды идет плохо. Кто-то сбоку вновь берет стакан и начинает мешать раствор, но жестом Лорд останавливает шевеление. Вторая порция не потребуется? Руки Саверьена снова на его плечах, будто останавливая и без того ещё несовершенное действие. Обходят. Тянутся к правой руке, растягивают манжету, заворачивают рукав до предплечья, обнажая кожу.       — Простая проверка, чтобы в крови не оказалось противоядия, все через это проходят, — успокаивающе бормотал на ухо Саверьен, фиксируя руку.       Целитель, который ещё несколько часов назад разбирался с младенцем, вырос из под земли. Он же мешал раствор с веритасерумом. Довольно грубо и неаккуратно он проткнул медицинской иглой кожу, кое-как нашел вену, забрав излишне большое количество крови. Перед взглядом Регулуса и без того все поплыло, как только развеялось действие зелья, но теперь все, казалось, стало только хуже. И когда все кончилось, Лорда уже в кабинете не было. Регулус был последний и в этом был плюс. Но и минус.       Потому что Саверьен уходить не торопился.       — Теперь он, скорее всего, повторно опросит Крофорда. И пойдет по другим. Поэтому ты пока, как я думаю, свободен, — он дружелюбно протянул ему его палочку и Регулус забрал, едва владея рукой.       — Зачем вы здесь были? — осмеливается спросить Регулус, расправляя рукав. На сгибе локтя будет синяк. Уже предчувствует.       — Проследить, чтобы все было чисто, — он встал перед ним, наклонился слегка и улыбнулся своей тонкой улыбкой, — как легилимент я без труда могу определить, когда человек увиливает от воздействия. К сожалению, действие противоядия в крови мне не контролировать. Но я знаю, что у тебя его нет.       Регулус не ответил. Он был вжат в жесткий стул и все тело ныло от неподвижности. Голова кружилась. Надо было спать. Долго. Крепко. Беспробудно.       Скорее всего не получится.       Он поморщился и встал, как сумел. Игнорируя помощь Саверьена, поддерживающего за локти. Мотает из стороны в сторону, но — ничего.       — У тебя есть потенциал стать хорошим окклюментом, — на ухо вполголоса сказал Саверьен. — Надеюсь, ты не в обиде на меня, что я немного покопался в твоих мыслях? Ты юноша ветреный, много думаешь, я решил, что будет лучше, если самые волнующие тебя темы я немного прикрою.       Регулус, остановившись, побледнел.       Лорд не узнал.       Но Саверьен — знает. Теперь точно.       — Я многого не увидел, — он потрепал его по плечам, — не переживай.       Но Регулус не верил. Не увидел многого не значит, что он не увидел ничего.       Но они все равно распрощались. И в удручающей темноте, в которой уже стали возвращаться к жизни первые огни, просто, чтобы было видно хоть что-то, Регулус вернулся в лабораторию. Просто потянуть время. Прийти в себя. Заварить чай. Попробовать что-то поесть. Потом — на улицу.       Регулус шел медленно, близко к стене. Он держался. Он не мог перестать думать и оттого начинал нервничать только сильнее.       В опустевшей лаборатории было непривычно без людей. Без работы. Без лязга склянок. Словно жизнь замерла, заснула, хотя полдень был в самом разгаре.       Регулус шел между столов к своему кабинету. Почти наощупь, едва едва освещая себе путь палочкой.       И рукой, которой он вел по столам, наткнулся на коробку. Странно, что ничего не убрали. Обычно в таких коробках перевозят всякие приборы. Регулус захотел убрать ее. Это рефлекс, выработанный месяцами работы.       Педантичная чистота везде. Аптечный порядок. Стерильный образ жизни.       Хватается за края, чтобы посмотреть содержимое. Наводит палочку внутрь.       И резко отшатывается от увиденного, ударяясь спиной о стоящий напротив стол. Что-то гремит, падает и разбивается на полу. Из дрожащих рук палочка мгновенно вываливается и закатывается куда-то, сразу же гаснет ее свет, погружая помещение в кромешную темноту.       Но даже перед закрытыми глазами, в абсолютной темноте, виделось синеющее тело мертвого младенца, брошенного в окровавленные грязные тряпки. В ушах звон падающих предметов и младенческие вопли.       Гулко билось сердце, разрывая смертельную тишину в лаборатории. Было тихо. Регулус дотянулся до ближайшей лампы, нащупав ее на столе, попробовал зажечь, и дрожащая лапочка затрещала, освещая все вокруг. Грудь тяжело поднималась под глубокими вдохами и резкими выдохами, а пальцы цеплялись за ледяную металлическую поверхность стола, впиваясь в поверхность до боли. Регулус медленно сел, начал искать рукой, почти что вслепую, свою палочку, нашел ее в пыли у плоского ящика, задвинутого под стол.       Медленно поднимается, не глядя в сторону коробки. В очередной раз вздрагивает, когда около него оказывается Снейп. Долговязая тощая фигура вытягивается в темноте. На кончике палочки светится голубоватый огонек, режет глаза.       — Крофорд сказал, на сегодня рабочий день окончен, — одними губами сообщил Северус.       С чего такая честь?       Ах, да. Коллега. Обязан донести.       — Хорошо, — Регулус развернулся вновь в сторону своего кабинета. Тыльной стороной ладони вытирает фантомный пот со лба, откидывает волосы, ощущая за спиной незыблемого Снейпа.       — Он быстро с тобой расправился, — бросает в спину Снейп и Регулус останавливается, не успевая сделать второго шага прочь.       — Да? Ты следил? — спрашивает он через плечо.       — У Крофорда дела плохи, — погано хмыкает Северус вместо ответа, — потому, предполагаю, готовься его место занять.       — Как будто для этого нужна подготовка, — саркастично ответил Регулус. Он уже давно занимался тем, что делал Крофорд. Но тут его озаряет. Интересует. И даже оборачивается, глядя Северусу в лицо: — а что Крофорд?       — Много болтает, — безразлично пояснил Северус, — ведет дружбу со Слизнортом и скрывает это. А Слизнорт, на заметку, в Ордене.       Брови Регулуса подлетают вверх. Он… почти удивлен. Настолько сильно, насколько способен удивляться в нынешнем состоянии. Когда по левую руку коробка с мертвым ребенком, к которой он даже мыслями старается не обращаться.       — Вот как, — коротко говорит Регулус. Дергает плечом. Нервно. Изучает лицо Северуса. Тонкое и длинное, бледное. Бледнее его собственного, наверное. Карие глаза-точки, смотрящие хитро и прозорливо. Ему верить нельзя, даже когда в разговоре выстраивается приятный слуху и ощущениям тон. Ему нельзя верить даже несмотря на то, что они, на первый взгляд, оказываются в одной лодке, пока их общий наставник Крофорд, предположительно, барахтается за бортом.       Регулус по прежнему чуть выше.       А Северус по прежнему умен и мстителен.       И Регулус, отключая эмпатию и другую чувственную сторону своего испещренного вечными переживаниями восприятия, снова разворачивается, отправляется в кабинет, чтобы собрать вещи. Чтобы убедиться, что Северус не будет за ним следить. Все тело стучит в параноидальном запале, кажется, что из каждой щели наблюдают пары глаз. Кажется, что Саверьен может прятаться за ширмой, в шкафу и под столом, даже если по габаритам он не поместится, при необходимости он окажется там, где того пожелает.       Руку неприятно прожигало. Работы на сегодня нет, а значит, можно отдохнуть. Сделанного уже не воротить. А Регулусу была дана отсрочка, по времени неясная, но она была. Чтобы собрать какие-то крохи информации, чтобы структурировать это. За пять минут в своем кабинете Регулус копирует некоторые документы, которые оставались у него в папках. Пути импорта зелий. Старая дислокация отрядов на неделю. Планы обходов. Пара запланированных рейдов. Все, как любит Грюм. Все, что не играет большой роли в победе над войной, но дает мнимую уверенность и рассыпчатую иллюзию на победу, которая ждет где-то там, в далеком будущем.       Руки совсем замерзли. Регулус навел порядок скорее чтобы разгрузить мысли, чтобы прислушаться к Лонгфильду и его смертельной тишине. Где-то был слышен плач. Но это из крыла, отведенного под заключенных. Самое неприятное. Интересно, расколется ли кто-то под допросом? Будут ли их допрашивать под сывороткой правды, или это удовольствие слишком дорого даже для Лорда? Доверие вновь было подорвано, сплочение, которое сцеплялось от недели к неделе, рушилось под незначительными конфликтами, и отваливалось с грохотом после гнева Воландеморта, который Регулус, на свое удивление, не слишком прочувствовал. Но, возможно, почувствовал Эван. Может, заглянуть к нему перед прощанием?       Нет. Не стоит.       Прямой наводкой в Альтаис? Удивятся, что явился среди бела дня. Ну и ничего. Всякое случается… Может, будет больше времени на отогрев.       Но если метка так и будет сбоить, то есть вероятность, что Регулус попросту не поймет, когда ему возвращаться. Но и сидеть, как сторожевой пес, на привязи у большого зала тоже нельзя. Даже если это рискованное притупление ощущений может сдать с потрохами лучше, чем любое зелье правды.       Регулус стоит в маленькой коморке, отведенную под ванную. Это его личное помещение. Здесь есть душ, которым он никогда особо не пользуется. Вода в Лонгфильде странная. Но он умывает ей лицо. Хотя бы лицо. Хотя смыть с себя хочется все и сразу — и боль, и усталость, и мысли, и смерть. Из зеркала смотрит все тот же человек, он лишь немного меняется внешне. Так наверное должно быть. Регулусу не особо понятно, как сильно он изменяется. Может, кому-то со стороны легче понять, особенно, если этот кто-то долго его не видит. Мокрыми пальцами он зачесывает волосы назад, расправляя ломкие волосы волосы, стараясь расчесать их хоть чуть чуть. И замечает странный проблеск на виске. Замирает и вглядывается. Может, это грязь на зеркале. Может, свет играется с отражением и падает под странным углом, по странному освещая поверхности. Но нет. Это самая обычная седина. Редкие волоски — два, три, четыре. Если опустить волосы, то они прячутся. Или нет. Несколько вполне проглядываются.       Это бьет сильнее, чем Регулус ожидает. Не потому что ему важна внешность и состояние волос. Главное чтобы в лицо не лезли, главное, чтобы сильно не путались после сна. Чтобы была возможность мыть их хотя бы раз в три дня. Но седина.       Как давно она уже здесь, на висках?       Он взгляда своего оторвать не может от себя впервые за много-много лет. Потому что синяки и ссадины могут пройти, слада недосыпа сойти с лица. Да и седину закрасить можно, но… Но она уже есть.       Проблема даже не в ней. Не в том, что темная, почти черная густота волос нарушается редкими, появляющимися в определенных очагах, серебряными нитями. Проблема в том, что она просто появилась.       Убирает руки от лица. И вроде даже как и не видно. Значит, мог ходить так уже несколько месяцев. И ничего. Никто ничего не сказал. Не заметил. Если станет совсем плохо — займется изучением красящих заклинаний.       Но это внезапное обнаружение выбивает его из строя окончательно.       И потому Регулус тянет. До конца. Он возвращается сначала на Гриммо, чтобы переодеться. Настроение странное, скованное. Ему даже кажется, что теперь у него вся голова седая. Из-за этого он за один только поход в ванную в зеркало посмотрел больше, чем за всю свою жизнь. Смотрел и пытался себя убедить, что ничего со стороны заметно не будет. Не потому что будут судить внешность. Нет. Глупость. Но сразу кто-то подумает, что стали в стержне, не дающем позвоночнику согнуться под весом страха и переживаний, все же не хватает. В роду никто так рано, насколько Регулус помнил, не седел. У Сириуса волосы черные, как смоль. У Альфарда первая седина только-только стала поблескивать на свету лишь пару лет назад. У отца было чуть больше. У матери… Регулус не знал. Наверное, тоже нет.       Эта мелкая поломка занимала слишком много внимания у человека, который сегодня ночью собственноручно уничтожил крестраж. Впервые за долгое время Регулус мог не торопиться. Он только вслушивался в расслабленное под горячим душем тело, стараясь вернуться к прежним ощущениям в метке, чтобы точно почувствовать, если Лорд захочет его видеть.       И все же, как же его сегодня в очередной раз пронесло.       Зеркало в ванной запотевает и от духоты становится дурно, но Регулус все равно досиживает последнее, интенсивно начищивая зубы, пока сидит на полу на ковре. До боли в деснах. Пока ядреная мята на языке не начинает разъедать слизистую.       Форма оказывается в дальнем углу комнаты, в самом темном, заткнутая силой в шкаф. Он ее даже не вешает по педантичной школьной привычке. Помнется? Да на здоровье.       Должно страшно клонить в сон, но бушующий еще в крови адреналин не дает телу расслабиться и свалиться. Регулус доделывал последние штрихи, собирая все бумажки в папку. На них чары самоуничтожения, все ради безопасности. Чтобы даже почерк, который он старательно изменяет для записей, все равно оказался уничтожен в пепел. И чем раньше это все доставить в Альтаис, тем, конечно, лучше. Это тоже рискованное занятие, особенно когда твоей рукой прописывается не один документ. Но вся жизнь и есть риск. Так что…       Регулус все равно долго сидит и к Альтаису приближается только ближе к вечеру. Замок сбоил уже не первый день, оттого было проще позвонить. Кто-нибудь ответственный за вход-выход всегда был в штабе именно для таких заходов.       И открывает Сириус.       — Не ждал тебя так рано, — говорит он довольно сухо, но дверь раскрывает шире.       — Кто там? — неразличимый голос.       — Рег, — бросает Сириус куда-то в пустоту.       — Проверяй.       Сириус закатывает глаза, опирается о дверной косяк, пока Регулус в совершенно идентичной позе, сложив руки у груди и облокотившись о балку, со скучающим взглядом смотрел куда-то брату под ноги в томительном ожидании.       — Ну рожай же ты быстрее, я замерз как собака, — выпуская клубы дыма просил Регулус, пиная брата мокрым ботинком. Сириус отскочил внутрь дома.       — Да подожди, — морщился Сириус. Ему самому было не очень то и приятно стоять на ветродуйке.       — Я тебя ненавижу, ты знаешь об этом? — едко выдавил из себя Регулус.       — Чарльз, я этого говнюка ни с кем не спутаю, — с долей жалобы и просьбы крикнул Сириус.       И пускает внутрь, каким-то образом наступая на ноги, пока закрывает дверь, и чуть не сбивая Регулуса, который и так шатался от любого, даже самого легкого воздействия.       — Сириус, — шипит Регулус, раздраженно прикрывая глаза.       — Че?       — Придушись. — Регулус долго выбирает из всех ругательств слово и останавливается на самом безобидном, потому что рядом Чарльз.       И останавливается, не торопясь снимать куртки, около Чарльз. У него рукава белой рубашки с мелкой голубой полоской закатаны до локтей, брюки чуть помяты. Очки сползли на носу. Руки в бока. Карие глаза смотрят с доброй усмешкой, но еще в них — сосредоточение. Глубокое и незыблемое. А значит, что он чем-то усердно занимался и приход Регулуса его оторвал.       На эту короткую, логическую цепочку Регулус все еще способен.       — Что-то ты нестандартно рано, — заключил Чарльз, — выкладывай.       — Лорд гневается, — как можно более спокойно, буднично и безразлично протянул Регулус и почувствовал, как напрягся стоящий под боком Сириус.       — По поводу? — Чарльз наклонил голову, — Пальто хотя бы сними.       Регулус нехотя потянулся к пуговицам, но медлил не по собственной воле. Пальцы окоченели и едва слушались его. Мысли стали тормозиться, когда теплота дома начала обволакивать замерзшее тело.       — Чувствует, что есть кто-то неверный, — стягивая куртку со скоростью замедленного кино бормотал Регулус.       — И?       — Ну я что-то принес еще, — вынул из большого кармана сверток с записями. Меняет тему.       — Меня не это волнует, Регулус, — внезапно рука Чарльза взяла его за плечо, мягко касаясь и надавливая. Отчего Регулус как испуганный диким хищником зверек застыл на месте, словно притворяясь мертвым, — что было?       — Он первым делом проверил нас и отпустил, — быстро, чтобы скорее отделаться от Чарльза. Словно он сейчас так и скажет, мол, понятно, и отстанет. Но нет. Было бы глупо так думать. И Чарльз хоть и забирает скрученную в трубу папку, но взгляда не отводит, — лучше как можно скорее Грюму передать. Им жить только пять часов.       — Регулус, хватит об этом, — Регулус слушал Чарльза вполуха, вешая куртку за петлю на чуть поломанный крючок. — Он использовал легилименцию?       — Веритасерум, — бросил Регулус, не оборачиваясь.       Он слышал эту гложущую тишину, которая упала на них троих.       — Разбавленный, — поторопился Регулус пояснить, замирая.       Он почувствовал, как рука Чарльза легла на спину, поворачивая к себе и уводя вглубь коридора, но не проводя в большую гостиную, где всегда проводились собрания, приемы пищи, и где все просто чаще всего собирались вместе.       — Регулус, — от своего имени уже все тело сводило в неприятной судороге, но Чарльз слишком любил обращаться к людям по именам, — послушай. Если ты… что-то сказал, вины твоей в этом нет. Никакой. Против такого нет… есть, противоядие есть, но ты не мог знать.       — Чарльз, — рикошетит Регулус, морщась от усталости, — если бы я что-то сказал подобное, ноги моей бы здесь не было ни сегодня, ни завтра, ни вообще когда-либо ещё.       — Ты… ничего не сказал? — Чарльз недоверчиво приподнял бровь. И то было понятно.       Но и Регулус чуть смутился. Он не был искусным магом. Ему прока не было от постоянной усталости: контролировать рассудок тяжело в любом состоянии, но сейчас — тяжелее. Он думает, что это может быть из-за уничтожения крестража. Прямой, не стесненный никакими обстоятельствами бунт, ударивший по центру и заставив острые осколки опасно посыпаться на землю. Может быть, поэтому Регулус не ощущал горячей боли под кожей, как это случилось у куда более преданного Эвана или у любого другого пожирателя? Может и поэтому удалось пойти наперекор веритасеруму?       Но там был Саверьен. Имя свистит в голове как надоедливый сквозняк, задувая в каждую мысль долю сомнения. Он приложил свои руки к этому. Он коснулся ими шеи, головы, получил прямой доступ и — наверняка все узнал. Если не сделал этого еще раньше, в чем Регулус, честно сказать, сомневался мало. Но и сказать о Саверьене он не мог. Тем более — о крестраже. На чашах весов два тяжелых груза: неподъемная правда и еще более тяжелая ложь.       — Ничего компрометирующего, — убеждал Регулус, — возможно, сыворотка вовсе была некачественной. Хотя качественной я пока не пробовал, — он отшучивается, на губах дрогает опасливая улыбка, но не показывается целиком.       Под внимательным взглядом Чарльза Регулус боится треснуть, потому что вокруг него слишком, слишком уж много проницательных людей собралось. Так Регулусу кажется. Либо это он настолько стал уязвим, что каждый случайный прохожий без труда и помощи посторонних средств способен заприметить душевную аномалию.       — Может, ты посмотришь хотя бы? — Регулус сметает неприятную тему разговора, вновь обращаясь к записям. Словно речь шла о чем-то обыденном. Но он знать о последствиях сыворотки правды не мог. Всегда существует регламентированный свод, но невозможно зафиксировать заранее, как отреагирует организм. Но пока держался.       Чарльз, не скрывая своего недоверия к убеждениям Регулуса, все равно идет к ближайшему большому столу. Там, где военные собрания сменяются обедом и наоборот, вновь были разложены листы пергамента и тонкой бумаги. Грюму с Альфардом был довольно быстро отослан сигнал. Но их присутствие не слишком желалось. Однако Аластор примчался быстрее, чем Регулус успел выкинуть пакетик с чайной заваркой. И даже две чайной ложки сахара с горкой не помогли подсластить начавшуюся внеплановую «конференцию».       Это был практически разговор тет-а-тет. Сириус сидел молча и лишь редко давал короткие комментарии и задавал меткие вопросы, делая пометки на разлинованной бумаге, наверное, вырванной из ежедневника. Чарльз вовсе не участвовал, словно не имел к их общему делу никакого отношения. А Грюм, узнав, что внутри вражеского стана начались распри, с особой ожесточенностью стал заваливать Регулуса коварными вопросами. Пережить шквал однотипных, повторяющихся вопросов и не расколоться, упомянув по случайности третьи лица и предметы, было труднее всего. Аластор потратил остаток сил своей тиранской натуры на убеждение самого себя в том, что Регулус ничего не выдал. Казалось, он был готов влить ему в глотку вторую порцию веритасерума, пустив оголенный рассудок по кругам ада правды по второму разу.       Альфард почему-то не возвращался. Сегодня он был занят, и теперь его так не хватало. Его присутствия на соседнем стуле хватило бы, чтобы можно было разделить несчастную участь допрашиваемого.       Регулус ощущает себя, как в воду опущенный.       Не отпускает. Перед глазами… Коробка. Ее содержимое Регулус выкидывает из своей головы. Он не волен думать, что там произошло с ребенком. Да и важно ли? Он мертв. Его тело бессмысленно, как и факт его нахождения в Лонгфильде. Мало ли та земля ощущала на себе тяжесть тощих трупов? Довольно.       Довольно.       — Регулус? Дислокация неизменная, такая же, как неделю назад?       Регулус хлопает глазами. Руки сжаты под столом. Он смотрит на листки, где тщательно выписал все в ровных столбиках.       — Да. Все застопорилось и не менялось. Вряд ли поменяется. Но конкретно за этим придется следить, — он бездумно кивает головой и отвечает скорее на автомате.       — Хотим поймать Розье. — сказал Грюм скорее себе под нос.       — Что? Зачем именно его? — непонимающе Регулус уставился на командующего. В его душе шелохнулось что-то опасно, с трудом сжимаясь. Неприятно такое слышать, хотя, Регулус понимает. Он смотрит Грюму в единственный здоровый, имеющийся на жестком морщинистом лице глаз.       Эван убивал. Регулус это помнит. Эван сам ему сказал, и — скорее всего, — не врал. И, видимо, прикончил он кого-то важного. Случайно или специально, но месть Аластора — страшная вещь. Регулус не знает точно, но и после рассказов знать не сильно желает.       — Это личное, — он заносчиво хмыкнул, мол, «не поймешь».       — Ловить нужно всех, кто под руку попадается, а не гнаться за кем-то определенным, — в своих же словах Регулус ощущал мнимую попытку оправдать друга, защитить, не дать разложить на земле и замаскировать капкан. Потому что Регулус знал — если глаз Грюма, настоящий или искусственный, попадает на кого-то, то ему несдобровать. И Регулус был уверен, Эван не вывернется.       И Регулус не хотел, чтобы с Эваном что-то случилось. Оттого нешуточная тревога затряслась в его душе. Он это скрывал под маской безразличия и усталости, превалирующей на бледном лице с глубокими синяками под серыми, поблекшими глазами. Однако взгляд Чарльза, направленный с угла стола, не мог оставаться незамеченным. Может, до него и дошло, что Эван, возможно, знакомый Регулуса. Возможно, они общаются. Они могли вместе учиться. И, наверное, дружили они не для театрального представления, где Регулус преданный режиму щенок. И тоже возможно, что Регулус не желает Эвану смерти.       Потому что если Грюм кого-то ищет, то точно не для того, чтобы вновь начать заполнять опустевший в один день Азкабан. Он ищет, чтобы втоптать тело в землю заживо и после мертвое оставить там разлагаться.       Это значит, Эвана нужно защитить.       И Регулус снова стоит на границе, разрываясь.       Либо предать. Эвана.       Либо предать        Альтаис.       Альтаис дороже Эвана. Здесь больше. Здесь вернее. Моральный внутренний компас, хоть и дрожит, но стрелкой уверенно указывает именно сюда.       Не к Эвану.       Просто отказаться. Закрыв глаза, скрепя сердце, сжав зубы и кулаки.       — Значит, веритасерум, — вновь повторил Аластор, складывая руки в замок на столе, — будем ждать. Искренне надеюсь, что твои слова не лживы. Ради твоей же безопасности.       Это неожиданно. Регулус вскидывает брови. Нет, просто хочет это сделать. Но вместо движения по телу проносится мелкая редкая дрожь. Она кончается быстро, не растягиваясь.       Ради его же безопасности. Что за невиданной щедрости подачка!       — К ночи будем внимательнее. Тебя же отпустили? — Грюм стал складываться, и Регулус немного расслабился.       Он просто кивнул, разжимая руки. Чай, о котором он забыл, давно остыл.       — Если вдруг, то тебе лучше быть здесь. Вижу по одежде, ты, в целом, не собираешься сегодня работать? — Аластор усмехнулся. Странная помесь его воинской, но заботы, и спокойствия, но не лишенной издевательской нотки, высасывала из головы все последние ресурсы на размышления.       — Собираюсь, — глухо ответил Регулус и спрятал глаза, слушая смешок Грюма.       Аластор прошел мимо, оставляя после себя тяжелый шлейф чего-то грубого, терпкого, закладывающим своей непробиваемой грубостью носовые пазухи. Даже дышать расхотелось. И, видимо, Регулус сидел с соответствующим лицом, раз Чарльз оживился, словно хотел что-то спросить.       — У тебя есть чем руки занять? — вдруг спросил Регулус, поднимая взгляд на Чарльза. Тот, немного погодя и переждав свое собственное удивление, прокашлялся и по привычке потянулся рукой к дужке очков, поправляя их на носу.       — Ну, всегда что-то есть. Эдит, вон, работает над выравниванием пропорций в новых растворах. Пытается что-то фиксировать. Туго идет, путается в формулах, — он сложил руки на груди.       Чарльз едва успел договорить.       — Давай я помогу. Я быстро считаю, — выпалил Регулус, сразу чувствуя прилив какой-то маниакальной энергии, той, которой Чарльз шугался постоянно из-за неимения подобной в себе самом.       — Да не надо, там правда слишком… Много. Это просто плановая работа для ее исследований. Я сам ей планировал помочь. Тебе незачем напрягаться. Лучше отдохни, пока ты здесь, — он встал, стул под ним скрипнул.       — Нет, — Регулус хватался за возможность утопить себя в работе как за единственную соломинку, способную остаться проводником в мир живых, — пожалуйста, Чарльз. Мне нужно, нужно чем-то себя занять.       — Регулус, — Чарльз пытался давить, но его голос был слишком мягок, оттого у Регулуса были все преимущества, которые он ощущал в полной мере. И Чарльз тоже: — Жаль Альфарда здесь нет. Он бы тебя уложил в горизонтальное положение, головой на подушку.       — Чтобы мне лечь мне нужно вымотаться. Пожалуйста. Просто дай мне немного занять свою голову чем-то, — Регулус уже почти молил. Он не спал, не ел и функционировал на неизвестной себе энергии, но сейчас расслабиться не мог. Кровь яростно бушевала в теле, не давая успокоиться. Пульсировала, зашкаливала все показатели.       И Чарльз сдался. Он никогда не был человеком, умевшим настаивать на своем. Он не лез в споры, не конфликтовал, оставляя хитрую и изощренную дипломатию с толикой азарта на Альфарда. Чарльз был настойчив, когда дело касалось науки. Потому что Чарльз был снобом, Регулус это понял, когда знакомился с его работами, хранящимися в библиотеке Академии. Даже после разгрома, чему-то все же удалось уцелеть. Библиотека была самым защищённым местом Академии — она пострадала меньше всего.       И Регулус в кабинете Чарльза, где запахи стойкого врачебного антисептика и старых потертых книг смешивались между собой окончательно и легко его додавил, получив в распоряжение стопку листов большого формата и огрызок карандаша в руку. Потому что чернила из-под пера размазывались — левой, ведущей пишущей рукой Регулус стирает их, не давая высохнуть, потому что работает быстро. Поэтому он достал себе карандаш и на всякий случай ластик. Эдит уселась рядом и только успевала переписывать решения Регулуса, которые вылетали из его головы со скоростью заклинаний.       Работать было приятно. Хотя шея изнывала, глаза закрывались и краснели от сухости, но Регулус только редко тер их ладонями, после — фокусирвался, и на автомате, не отдавая себе ясного отчета, заткнув все мысли и заглушив живое воображение, как механическая кукла сидел на стуле, практически не меняя позы, и писал, писал, писал, пока в конечном итоге партия задач не закончилась.       Эдит глубоко выдохнула, заправляя темные короткие волосы за уши. Она обновила стрижку. Редкая прямая челка падала на ее лоб, едва доставая до тонких графичных бровей. Карие глаза устало, но с выражением полного удовлетворения смотрели на стопку бумаги, которые теперь не нуждались в том, чтобы над ними сутками корпели.       — Спасибо тебе огромное, Регулус. Я бы еще неделю этим занималась. Невозможно заставить себя сидеть неподвижно и думать. Как у тебя вообще это выходит? — она посмотрела на Регулуса с искренним вопросом в глазах.       — Просто, — неоднозначно ответил Регулус.       Он переусердствовал, он это чувствовал. Потому что спрятанные под столом руки дрожали так, словно вместо карандаша четыре часа кряду они держали десяти килограммовые гири. Глаза были сухими. Хотелось пить, проснулся аппетит, а сама Эдит, сидящая на стуле непоколебимо ровно, постоянно куда-то крепилась: то влево, то вправо.       — Я думаю, нам надо перекусить, — сказала она, без надобности поправляя стопку листов. Все, что исписал Регулус — черновики, лежащие по правую от него сторону — переписанные после Эдит, будут сожжены в ближайшем камне в гостиной.       Ей как будто было не совсем комфортно рядом с Регулусом. Ему казалось, что своей работоспособностью он ее напугал, но теперь он хотя бы ощущал себя человеком на что-то еще способным. Он еле шел, словно под градусом, ощущая каждый шаг под собой как на качающейся палубе. Андромеда что-то втюхала ему в руки. Сириус рядом сел, стал есть, что-то порой приговаривая, когда во рту не было еды. Прогресс. Но Регулус и под его болтовню засыпал как под колыбельную и боялся, что упадет лицом в тарелку.       Но, все таки, как можно скорее перебрался от стола к дивану, сел, и прикрыл глаза. Он слушал. Метку. Она молчала. Но Сириус за его спиной — нет. Он подошел сзади, рукой сжал Регулусу шею, совсем чуть чуть, но достаточно, чтобы застоявшийся спазм загорелся огнем. Регулус дернулся под смех Сириуса, знавшего, что эта шейная проблема преследует брата еще с раннего детства.       — Может, стоит вернуться, проверить все, — спросил Регулус, когда между ними образовалась какая-то тишина. Сириус бухнулся в кресло рядом, закидывая ноги на подлокотник.       — Забей.       — М?       — Рег, просто забей, — безразлично махнул Сириус, присвистывая и получая замечание от Андромеды, — это все глупости. Расслабься. Ты не обязан надрываться ради этих ублюдков.       Он был как обычно до неприятного прав.       — Нет, вдруг мне надо вернуться, — Регулус посмотрел в его сторону.       — То есть?       — То есть… Я в последнее время плохо чувствую, — Регулус отвел взгляд, словно провинился в чем-то. — Вдруг метка должна болеть, а я не ощущаю.       — Значит, она не должна. Хоть что-то чувствуешь сейчас?       Регулус отрицательно помотал головой. Правая рука непроизвольно потянулась к предплечью, где под тканью пряталось клеймо. Тишина. Непривычная. Но обычная. Так должно было быть, когда ничего не происходило. Просто Регулус редко обращал на нее внимания, свыкнувшись с самой природой существования метки на своем теле. И лишь теперь он задумался, насколько нормально не ощущать ее присутствие физически. Весь этот год за этим стоило следить чуть лучше, хотя бы для такого момента, как сейчас, когда Регулус отшагнул от образа пожирателя дальше обычного.       — Ну и все. Расслабься и отдыхай, пока можешь, — Сириус махнул рукой.       Все так просто.       Регулус закрыл глаза, перед глазами сразу же поплыли темные сонные круги. Голова была приятно тяжела. Он медленно сполз, лег на диван, слегка поджав ноги, чтобы не свисали, и его сразу же окутало плотным, приятным сном. Никогда ранее ему не лежалось так хорошо, как сейчас. Мягко и тепло, даже без одеяла и подушки под головой. Спокойно.       До него с обеденной половины комнаты доносились обрывки фраз. Эдит разговаривала с Андромедой. Путь становления их скованной дружбы был труден, но, в итоге, обе нашли друг к другу подход, сжились, свыклись и беседовали на простые бытовые темы, не касавшиеся ничего серьезного. Но сейчас их разговор был по особенному приятен, слова украшались мягким смехом, который разрывал иногда пелену между сном и реальностью, но все равно не заставлял просыпаться. Вздрогнуть заставил только звучный голос вернувшегося Альфара после долгих архивных раскопок в министерских ведомствах, которые для чего-то ему вдруг потребовалось. Он вернулся не один, а с кем-то ещё, чьего голоса Регулус сквозь дремоту не узнал.       Но и быстро на смену разговорам пришел новый звон тарелок и стаканов.       А после обращенное к Сириусу возмущение от Андромеды: «почему ты не сказал, что он спит?», и следом — благотворная тишина, которая и вырубила его окончательно.       Но спустя какое-то время сон стал внезапно отступать. Силы не вернулись. Сириус дремал в своем кресле, положив под шею вытянутую оранжевую подушку. Комната тонула в приглушенном свете, трещал огонь в камине в отдалении. За окном густая темнота смешивалась с леденящим душу ветром, но ничего из этого не касалось Регулуса. Он немного изменил позу, ощутил, как затекло отяжелевшие тело, но вновь закрыл глаза, глубоко вздохнув. Кто-то набросил на него мягкий плед. Уже, видимо, давно.       А потом рядом, у его головы, на диван невесомо опустилась Андромеда. Присела рядом, не касаясь, но предельно близко, чтобы ощутить. Регулус уже не спал, а просто лежал, плотно закрыв глаза. После короткой отключки, мимолетного отдыха мысли вновь стали суетиться в голове, поднимая все вверх тормашками. Вернулись переживания и тревога стала зреть в глубине, напоминая о себе. То, что перед сном потеряло вес и серьезность, вновь обрело гложущую тяжелую важность.       И вдруг рука Андромеды опустилась на его голову, касаясь мягких темных волос. Мурашки побежали по спине от легкого касания, и принесли с собой приятный холод, прошедший между телом и пледом. Регулус невольно сжался под прикосновением, но успокоился, когда Меда начала легко поглаживать по голове, зарываясь пальцами в спутанные волны волос. Каждое движение пальца вызывало необратимый импульс, пробуждающий старые, забытые чувства. Ее близость стала такой редкостью. Ее нахождение рядом, ее безусловная сестринская забота и любовь. Она сидела невозмутимо, как фарфоровая кукла с полки антикварного магазина. Карие глаза смотрели куда-то вдаль, пока рука сама по себе выводила гипнотические узоры, усыпляя обратно.       Он чувствовал. Чувствовал, как она перебирает его волосы, как убирает со лба челку, нежно зачесывая ее назад. А потом почувствовал ее взгляд на себе, так внезапно перенаправленный из неопределенной точки в его сторону. Созерцательный и внимательный. Прощающий и принимающий. И под ним Регулус… не ломался, но вжимался в подушки дивана, желая утонуть в них, чтобы она видела минимум.       Андромеда была всегда самой умной из всех пятерых, как считал Регулус. Самой спокойной. Самой чувствующей и понимающей.       Под ее ласкающей рукой он забыл почти все, что его беспокоило последние сутки. Регулус вновь стал погружаться в тяжелый, плотный сон, как вдруг заметил, что ее рука, зачесав волосы на левом виске в очередной раз, остановилась. И кровь застыла в жилах у Регулуса, притворящемся спящим. Знала ли Меда, что ее кузен не спит? Что-то Регулусу подсказывало — она могла догадываться. Но виду не подавала. Не смела тревожить, не могла. Но сейчас, приостановив движение, она заметила. Заметила легкую седину, ровно в том месте, где Регулус обнаружил ее, стоя напротив зеркала.       Он поборол желание зажмуриться сильнее, отодвинуться и увернуться от ее руки, так уверенно лежавшей на его голове. Но Регулус не дергался. Он только почувствовал — что-то снова сжало его за глотку, опасно стянув.       Андромеда продолжила. Только теперь она взгляда не отводила. Ни на секунду. Не могла.       И Регулус спать больше не мог.