Сахулдием. Часть первая. Кимаен

57 ДБЯ Пятый год оккупации Ям'рии Кимаену джай Шилалу было восемь лет, когда его отец научил его стрелять из огнестрельного оружия. Многие скажут что он слишком молод, даже для калишца. Традиция предписывала, чтобы молодежь получала свое первое оружие в двенадцать лет, не раньше. То что Кимаен получил винтовку "Чзерка Чужеземец" своей прабабушки до того как у него полностью выросли все клыки, было вопиющим событием. Но хаки были беспрецедентными, и традиция при необходимости нарушалась. Погода в то утро была сухой и жаркой, как это часто бывало в их особом уголке Аусезских степей. Солнце стояло низко в безоблачном небе, но светило и грело с такой силой, что отцу и сыну было жарко и неуютно, когда они растянулись на животе, в поле за пределами Ирикуума. Легкий ветерок гулял по полю, заставляя траву вокруг них колыхаться, как самый сухой океан Кали. Отец Кимаена рефлекторно сдержал ругательство. Они были с подветренной стороны; обычно такой ветер срывал охоту. Но в данном случае их добычей были не джули и не пакозри. Вместо этого в сотне метров от них, у остова брошенного фургона, у которого не хватало половины колес, лежала круглая деревянная мишень. Выцветший на солнце пигмент рисовал кольца на поверхности мишени, а аккуратно отцентрованные отверстия от старых пуль свидетельствовали о талантах стрелков прошлого. Внезапно духоту разорвал громкий хлопок. Несколько туму взлетели, каркающими голосами ругая двух калишей, расположившихся внизу. Кимаен опустил винтовку, плечи его поникли. “Я снова промахнулся”. Его отец оглянулся. “Как ты думаешь, почему ты промахнулся?” “Я не знаю.” Кимаен посильнее вжался в траву, желая спрятаться подальше от уверенного разочарования своего отца. Его отец - лучший стрелок в Ирикууме. “У меня просто плохо получается”. Кишар джай Иммарту, возможно был лучшим стрелком в их деревне, но он добился своего статуса благодаря огромному терпению – и это терпение распространялось на все аспекты жизни, включая обучение. “Ты еще не можешь этого знать”, — сказал он Кимаену. “Ты только начал учиться. Так что, – добавил он, игриво толкнув сына локтем, – если бы ты стрелял больше двадцати лет и пропустил такой выстрел, я бы сказал, что у тебя это плохо получалось.” Кимаен получил удар локтем, недовольно заворчав. Кишар посерьезнел. “Позволь мне помочь тебе увидеть, что ты делаешь неправильно. Попробуй еще раз.” Он наблюдал, как Кимаен неохотно поднял старую винтовку и, прищурившись, навел прицел на мишень. Кишар попытался сосредоточиться на том, какими маленькими были руки Кимаена — слишком маленькими, слишком молодыми — крошечные красновато-коричневые пальцы, поддерживающие вес оружия на цевье, сжимающие спусковой крючок, напряженные от нервов и от чрезмерного количества воздуха, который Кимаен втягивал в легкие, и… Выстрел. Еще один промах. “Ты задерживаешь дыхание”, – сказал Кишар. Кимаен швырнул винтовку на землю, слишком хорошо понимая, на какую истерику это похоже, и слишком поздно, чтобы остановить себя. “Я должен! Все начинает трястись, когда я дышу!” Кишар сжал плечо своего сына. “Твои действия верны. Ты не должен дышать, когда стреляешь. Но то что ты делаешь - это набираешь воздух в легкие и задерживаешь его там. Это создает напряжение, а напряжение – такой же враг стрелка, как и хаки.” Он выплюнул это слово, будто его вкус оскорбил его, но быстро стряхнул с себя неприязнь и сосредоточился на том, чтобы подать пример своему сыну. “Ты должен расслабиться. Сделай выдох и стреляй, задержав дыхание. Вот так.” Он продемонстрировал это со своей собственной винтовкой, тихо выдохнув, прежде чем его когтистый палец нажал на спусковой крючок. Пуля попала точно в центр мишени. Кимаен разинул рот от изумления. Никогда еще он так ясно не видел мастерство своего отца в действии. Только однажды ночью, когда он пробрался наверх, чтобы увидеть, как деревенские воины отбиваются от захватчиков во время одного из их ужасных набегов. Короткая молитва предкам промелькнула в его голове, мольба хотя бы о малой толике мастерства его отца. “Ровно столько, чтобы попасть в дурацкую мишень” – уточнил он. “Позвольте мне доказать, что я могу помочь в борьбе с хаками.” “Теперь ты”, – сказал Кишар. Кимаен устроился в траве, прицеливаясь. Прицельная сетка задрожала, когда он глубоко вдохнул, успокаивая нервы. Он закрыл глаза, выдыхая все свое напряжение, свое беспокойство о том, что он подведет своего отца, свой страх, что он не сможет защитить себя, когда жуки придут, чтобы украсть и его тоже, – и плавно выстрелил. Даже его палец казался жидкостью, когда он скользил по спусковому крючку. Он открыл глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как разлетелись щепки, когда его пуля задела край дальней мишени и врезалась в борт повозки. Кишар улыбнулся. Кимаен, однако, был полон решимости добиться большего. Он еще раз повторил движения — прицелиться, вдохнуть, выдохнуть, расслабиться, выстрелить — и удовлетворенно ухмыльнулся, когда пуля вошла во второе внутреннее кольцо мишени, на расстоянии пальца от выстрела его отца. Он начал было лучезарно улыбаться отцу, но поспешно подавил свою детскую радость. Его отец не ухмылялся, как дурак, когда попадал в центр мишени. Он удовлетворился тем, что попытался казаться невозмутимым, но уверенным в себе. Кишар еле сдержал смех, глядя как выражение лица его сына прошло через путешествие, эквивалентное паломничеству в Шрупак. Он не хотел портить момент. “Очень хорошо”, – сказал он, положив руку на голову Кимаена и нежно взъерошив его волосы, собранные в узел у основания черепа. “Видишь? Не так уж плохо, в самом деле. Возможно у тебя даже есть к этому талант.” Кимаен отбил руку отца добродушным взмахом кисти. ”Я хочу продолжать тренироваться". “Мм, думаю что на сегодня достаточно, малыш Шилал. Ты утомишь себя, если будешь делать это слишком часто.” “Но я просто лежу здесь”, – запротестовал Кимаен. “Уже нет, не все так просто”. Кишар поднялся на ноги, с легкостью подхватив сына на свои мускулистые руки. Кишар размахивал тощим мальчиком, словно предлагая его предкам – Кимаен извивался и вопил от праведного негодования – прежде чем отбросить его в сторону, не причинив вреда. “Сбегай посмотри, чем занимаются твои друзья”. Это было не самое удачное приземление, но быстро отряхнув от пыли тунику и штаны, бросив через плечо довольно обиженный взгляд, Кимаен направился к деревне. Кишар смотрел ему вслед, и улыбка его исчезла, будто её и не было. Они предпочитали забирать женщин и детей, жестоко и кропотливо отбирая рабов, отбирая слишком слабых и слишком молодых, чтобы постоять за себя. Мужчин они тоже брали, если представлялась возможность, но многие мужчины – воины или нет – сопротивлялись, а тех кто сопротивлялся, убивали. А еще были слухи, еле различимый шепот, тянущийся с ветрами, дующих из колоний хаков на Кали – ветры, наполненные зловонием зверств, о которых Кишар и думать не мог без отвращения. Ни один отец не должен задумываться о том, какую судьбу он предпочел бы своему сыну, и все же, когда Кишар наклонился, чтобы подобрать винтовки, он знал, что его предпочтение уже безвозвратно руководило его действиями. Он решил научить сына стрелять. Теперь Кимаен мог дать отпор. Теперь Кимаен может умереть. « Лучше умереть свободным» , – подумал Кишар, сглотнув комок в горле. Но нет. Теперь он был один, без Кимаена, который беспокоился бы о его беззащитных слезах. Он позволил им течь, наслаждаясь кратковременным уединением своей печали — вспоминая ту ночь — вспоминая Шахуллу. Он задавался вопросом, стал бы он меньше оплакивать ее, если бы она была убита. Его слезы быстро высохли на сухой жаре и исчезли к тому времени, как он с трудом преодолел низкую внешнюю стену и вошел в Ирикуум. Редкий, драгоценный звук детского смеха плыл по деревенским улицам, успокаивающе близко. Ничто никогда не было далеким в Ирикууме, в собрании глиняных и матерчатых хижин, ютившихся в долине, как яйца в гнезде, последний бастион цивилизации перед тем, как трава в степях Аусеза увяла и уступила место враждебным землям пустыни. Семья никогда не была далеко. Кишар был уверен, что слышит голос своего сына, перекрывающий невнятный шум других детей, требующий их внимания. Этого было достаточно, чтобы заставить его улыбнуться. “Еще рано, Кишар. Вышел пострелять?” Кишар испуганно оглянулся и увидел, что его двоюродный брат высунулся из окна своей хижины, которое едва ли было достаточно большим, чтобы вместить его дородную фигуру. «Не так рано» – подумал он, отметив продолжающийся приглушенный шум от игры, в которую играли дети. Он подозревал, что Ксансис точно знал, чем он занимался, стоя там в своей частично охотничьей одежде, дуллава* прикрывал его голову от солнечного гнева. “Доброе утро, Ксансис. Учил Кимаена, как держать себя в руках.” – пояснил Кишар. Ксансис джай Сумур удрученно вздохнул и тут же озвучил опасения Кишара. “Он ещё так молод”. “Не намного моложе, чем был Зайбар, когда ты учил его обращаться с мечом Лиг”, – ответил Кишар, цепляясь за рациональность суждения. Ксансис хмыкнул в знак согласия, хотя в его жёлтых глазах по-прежнему отражалось болезненное сожаление каждого родителя в деревне. “Я хотел бы, чтобы мы могли позволить нашим детям побыть детьми еще немного”. Странно было слышать, что он говорит в защиту того, что ранило его душу. Кишар встретил печальный взгляд своего кузена и твердо произнес: “Хаки отказали нам в этой роскоши. Наши дети должны научиться защищать себя”. "Я знаю. Я знаю это. Я только…Я бы хотел...” “Я тоже”. Кузены постояли вместе еще минуту или две, подставив уши ветру, прислушиваясь к своим детям. В нескольких улицах от них дети играли в своего рода неорганизованную игру, характерную для группы подростков, у которых не было авторитетной фигуры, которая верховодила бы ими в игре. Старшие дети в группе перебрасывали мяч из шкуры джули взад и вперед, не обращая внимания на маленького мальчика, который стоял посреди их игры, скулил и тянулся, чтобы перехватить мяч. Двое других упражнялись в рисовании палками в грязи и избиением друг друга теми же палками, когда их разногласия не могли быть разрешены с помощью искусства. Остальные дети карабкались по ближайшим хижинам и стенам, некоторые успешнее других. Сам Кимаен восседал на вершине самого высокого сооружения, имевшегося в их распоряжении, – арки, обрамлявшей южный вход в деревню, с той стороны, откуда Ирикуум чаще всего видел путешественников и торговцев. Кимаен оглядел горизонт, жалея, что у него все еще нет винтовки его прабабушки. Далекое становилось близким, когда он смотрел в оптический прицел, неприкасаемое становилось осязаемым, стоило ему сжать палец. Это было похоже на обман времени и пространства. Это был трюк, который он очень хотел показать хакам. “Проверь, не подкрадывается ли к нам какой-нибудь хак?” – крикнул один из других детей от основания арки. “Нет”, – ответил Кимаен. “Они не крадутся. Они приходят с неба.” “Что если они подкрадутся к нам с неба?” – спросил другой. Один из детей постарше подбросил мяч, фыркнув при этом –“Это глупо. Они не могут этого сделать. Небо прямо над нами. Мы бы их увидели.” Кимаен вздохнул и для пущей важности повысил голос. “Я же говорил тебе, они не крадутся. Им и не нужно этого делать. У них оружие лучше, чем у нас, так зачем им прятаться? Это у нас пулеметы против их бластеров. Они просто появляются и нападают”. Он перегнулся через арку, ища своего двоюродного брата. “Верно, Зайбар?” Зайбар джай Статзига был очень похож на своего отца, оранжевый, как песчаник, и с тяжелым лбом, который придавал его лицу выражение постоянной угрюмости. Старший из присутствующих детей, он стоял прямо и был на голову выше остальных. Поймав мяч, он взглянул на Кимаена. “Он прав. Всем нам приходится прятаться в подвалах, когда появляются хакские налетчики. Я видел, что происходит на земле.” “Я знаю, что происходит во время рейдов”, – сказал Кимаен, не желая отставать. “У них есть сети, которые поражают тебя, как молния, так что ты не можешь пошевелиться”. Зайбар закатил глаза. “Они называются электрическими сетями”. Но все внимание обратилось к Кимаену, будучи более взволнованными и впечатленными его оборотом речи, чем техническими знаниями Зайбара. “Молнии? Это звучит пугающе”. “Они должны звучать устрашающе”, - подчеркнул Кимаен, подняв облако пыли при приземлении. Он говорил искренне и с оживленными жестами, не пытаясь быть жестоким, но при этом наслаждаясь вниманием слушателей. “Они заворачивают тебя и утаскивают, чтобы никто никогда больше тебя не увидел. Если ты достаточно взрослый, хаки превращают тебя в своих рабов. Если ты слишком мал...” Он сделал эффектную паузу, затем поднес руки ко рту, намекая на гораздо более крупные челюсти, чем его собственные, его когти образовали острые зубы, которые с щелканьем сомкнулись. В то время как большинство детей собрались вокруг Кимаена, слушая его рассказ, Зайбар стоял в стороне от группы, скривив рот от раздражения. Его взгляд метнулся от позы своего кузена к слезливым выражениям на других молодых лицах, и наконец, он вмешался, небрежно бросив: “Ты не должен быть там во время рейдов, Кимаен. Так когда же ты вообще увидел электрическую сеть? Когда они забрали твою мать?” Потрясенная тишина воцарилась в группе. И Кимаен, и Зайбар застыли как пораженные громом: Кимаен выглядел так, словно ему дали пощечину, а Зайбар пожалел что не проглотил свой язык вместо того, чтобы ляпнуть то что он сказал. Кимаен не смог найти в себе сил ответить. Когда непрошеные воспоминания захлестнули его – чьи-то руки, сжимающие его предплечья и толкающие его в темноту подвала, какофонический треск ужасных жвал, шипение, яркое пламя электрических сетей, вопль, возвышающийся над всем этим, – он понял, что не хочет и не может ответить. “Ким, подожди...” — начал Зайбар, прижимая мяч к груди и в отчаянии прижимая уши. Но Кимаен уже бежал, опустив голову, чтобы скрыть слезы. Он не останавливался, пока не добрался до хижины своей семьи, панели из шкур и ткани, украшенными узорами, характерными для клана, уже видя символ клана Джай, нарисованный красным жирным шрифтом над входной дверью. Он ворвался в дверь, готовый прорваться через главную круглую комнату к висящей там ткани, которая отделяла жилое пространство от их спальных помещений, на ее поверхности также был вышит символ клана Джай. Его шаг замедлился при виде отца, который сидел за верстаком спиной к двери и вытирал винтовку куском ткани. Слишком поздно было преуменьшать его драматическое появление. Его отец вздрогнул и повернулся на стуле лицом к двери, его глаза метались вверх и вниз, пока он осматривал своего сына на предмет увечий. Они задержались на лице Кимаена. Кимаен смущенно провел по щекам запястьем, надеясь что влага не слишком заметна. Кишар кивнул на винтовку Кимаена, прислоненную к стенке верстака. “Ты не хочешь помочь мне почистить её?” Наверное, отвлечься было бы лучше, чем прятаться под одеялом, пытаясь заглушить давние воспоминания от трещащих и цокающих хаков и жужжащих электросетей. “Да”. Он пересек комнату, осторожно обходя центральный очаг и подушки, которые служили сиденьями для семьи во время трапез и для приема гостей. Было слишком рано, чтобы разжигать камин. Шторы были задернуты, чтобы сохранить относительную утреннюю прохладу в их доме, но маленькие лампы, расположенные по всей комнате, давали достаточно света, чтобы заниматься своими делами. Даже без ламп Кимаен знал, что все еще может видеть достаточно хорошо, чтобы ориентироваться в хижине так же хорошо, как муснака, охотящийся в норе, но его отец объяснил, что глаза калиша могут уставать и ослабевать при слишком слабом освещении. Кишар включил ближайшую лампу, когда Кимаен подтащил к себе второй табурет и взял свою винтовку. Кишар наблюдал за своим сыном, который начал разбирать свое оружие, как его учили, но его внимание сосредоточилось на его все еще влажных скулах. “Что тебя расстроило?” – спросил он через мгновение. “Один из детей?” “Ничего страшного”, – тихо сказал Кимаен, и, несмотря на очевидную ложь, Кишар не стал настаивать на большем. Они работали вместе в тишине еще минуту. Вскоре Кишар подвинул банку для чистки ближе к краю стола, и, намочив свежую тряпку в прозрачной жидкости, Кимаен обработал каждую металлическую поверхность своего оружия с деликатностью, которую он редко проявлял. Все что было в старой винтовке, побуждало его разжигать огонь в своей душе: не дыши, не трясись, не хватайся слишком сильно, будь точным, будь бдительным, думай, прежде чем стрелять, – и это отразилось на его тщательном уходе. “У тебя все хорошо получается”, – наконец сказал Кишар, не в силах сдержать свою гордость. “Винтовка твоей прабабушки-старшей матери прослужит еще много лет под твоей опекой”. Кимаен заговорил, не поднимая глаз. “Если мы отправимся в колонии жуков и будем сражаться с ними там, как ты думаешь, мы сможем спасти маму?” Кишар выронил оптический прицел. Он выпал из его рук и с грохотом упал на землю, забытый, пока он тупо смотрел на своего сына. “Что?” “Она не умерла. Она у них. Мы можем спасти ее, если нападем на них, как... как борцы за свободу в Урукишнугале.” “Это не так просто, малыш Шилал”, – сказал Кишар, пытаясь подобрать подходящие слова и демонстрировать спокойное поведение. “Мы должны защитить Ирикуум”. Руки Кимаена сжались вокруг ствола его винтовки. “Ты имеешь в виду, что мы должны продолжать прятаться. Как дети в подвале.” Кишар отчетливо слышал разочарование своего сына. Его собственный тон стал резче, когда он со стуком положил винтовку на верстак. “Нет, Кимаен, мы выживаем. Послушай меня. Ты знаешь деревню Ганаугаа?” “Нет...” “И не узнаешь, потому что она была выпотрошена хаками. Все, кто когда-то жил там, были убиты или угнаны в рабство.” Дыхание Кишара участилось, пульс застучал быстрее, а кровь хлынула к голове. Он уже видел ужас в глазах своего сына, но продолжал говорить, подпитываемый своим отчаянием, чтобы преподать этот жизненно важный урок. “Это пустая оболочка, безмолвная душа, которую избегают боги, и это потому, что ее жители не подготовились. Мы готовы, мы будем стоять на своем, и мы не бросим Ирикуум на такую же участь, убегая на дикие, бесполезные миссии, где рискуют те немногие воины, которые у нас остались. Ты меня понимаешь?” Выражение лица Кимаена исказилось, когда он попытался и не смог сдержать слез во второй раз за это утро. “Я просто скучаю по ней.” Сердце его отца все еще колотилось, когда Кимаена с сожалением крепко обняли. Мощные феромоны наполнили их ноздри, омывая друг друга ароматом их общей сердечной боли. При других обстоятельствах их куу-лир должен был бы принести утешение. Теперь это только напомнило им, что в их доме пропал третий запах, который никогда не будет восстановлен. “Я тоже...” - сипло выдавил Кишар, прежде чем горе задушило его. *** Налетчики пришли снова, через два месяца после того дня. Вечер сгустился до черной ночи, но улицы Ирикуума были залиты красным огнем бластеров и сине-белым треском электрических сетей и шоковых гранат. Во вспышках света клинки столкнулись, металл мечей Лиг скрестился с органическим хитином зазубренных предплечий хаков. Под битвой, в подвале, где покрытые грязью стены приглушали звуки с поверхности, группа женщин и детей расы калишцев сгрудилась вокруг единственной тусклой лампы. Женщины крепко прижимали к себе детей, вуали скрывали их испуганные лица. Они прислушались к перестрелке наверху и содрогнулись. “Они собираются найти нас?” – спросил ребенок приглушенным голосом. “Воля предков, нет”, – сказала одна из женщин. “Наши воины прогонят их”, – подхватила другая, ее тревожный взгляд был прикован к потолку подвала, ожидая каких-либо признаков того, что захватчики проникли в их хижину и обнаружили под узорным ковром люк в подвал. “Они всегда так делают”. Слабый крик агонии заставил нескольких детей захныкать, и их тети и матери успокаивали их, взяв их к себе на колени, уткнувшись лбами, чтобы унять их страхи успокаивающим куу-лиром. Одна из младших детей заерзала и начала плакать еще громче, несмотря на попытки матери утешить ее. “Тихо, Дари, тихо. Пожалуйста. Все в порядке, но мы должны вести себя тихо.” “Потише...” “Дари, что случилось?” “Г-где Кимаен?” – заплакала маленькая девочка, протягивая руки к тому месту, где должен был быть ее товарищ по играм. Все женщины повернулись в разные стороны и осмотрели подвал. Кимаена нигде не было видно. Они знали, что он был достаточно взрослым, чтобы его не нужно было брать и тащить в подвал вместе с младшими детьми, он должен был прийти сам. Они также знали, что его отец в настоящее время учит его пользоваться винтовкой, хотя Кишар неоднократно говорил, что Кимаен еще не готов сражаться вместе со старшими воинами. Глаза матери Дари расширились. “О нет”. Над землей вспыхнуло пламя, когда жуки подожгли ближайший к деревне участок сельскохозяйственных угодий. Земледелие в засушливой долине было достаточно трудным делом, и враги сводили на нет всю их тяжелую работу. Воины и жители деревни подняли коллективный крик возмущения и ужаса, увидев, как огонь начал пожирать весь урожай. На крыше амбара, распластавшись на спине с винтовкой, прижатой к груди, Кимаен практически ощущал жар пламени. «Здесь безопасно.» – сказал он себе, крепко зажмурив глаза, как будто пламя могло исчезнуть вместе с его видением. «Отец рассказал мне, что случилось раньше. Между посевами и деревенской стеной больше нет травы. Огонь не распространится. Это безопасно.» Но огонь был едва ли единственной опасностью, и его руки инстинктивно сжались вокруг оружия, когда в ночном воздухе раздался болезненно громкий, ритмичный, стрекочущий звук. Невозможно было сказать, сколько там было хаков или как близко они находились к зернохранилищу. Похоже это было частью их типичной стратегии – создавать столько шума, чтобы их врагам было трудно подсчитать их количество или оценить, насколько они близко подобрались. Кимаен заставил себя открыть глаза, хотя бы для того чтобы убедиться, что никто не обнаружил его укрытия на крыше амбара и теперь не нависает над ним со смертью в своих выпуклых, многогранных глазах. Поблагодарив предков за то, что его пока не обнаружили, и принося им извинения за то что в гуще сражения он не снял маску, он перекатился на живот, стараясь контролировать свое дыхание, и прицелился из своей винтовки. Они были там внизу, на улицах. Неуклюжие силуэты, обретавшие прерывистую форму и четкость во время импульсов бластерного огня и разрядов шоковых гранат. Хаки были высокими, выше калишцев, насекомоподобными чудовищами с хищными пастями, расположенными на клинообразных головах, и передними конечностями, которые заканчивались зазубренными лезвиями, способными срубить голову воина с плеч. Не у всех жуков были эти ужасные режущие конечности; возможно у трети из них были руки, которые заканчивались хватательными пальцами, что давало им возможность стрелять из своих бластеров и пилотировать свои звездолеты. Говорили, что их называли ям'рии те, кто дожил до того, чтобы научиться этому и передать знания дальше. Но здесь, в степях Аусеза, они были хаками – бездушными жуками – мерзкой инопланетной заразой, наводнившей Кали и оставлявшей после себя лишь разрушения и разрушенные дома. Кимаен видел их, видел что они побеждают. Хак сражался с вождем Ксансисом, двоюродным братом своего отца, человеком-горой даже по сравнению со своим высоким противником, и его, размахивающего мечом Лиг и раскрашенной какмусме* сверкали в прицеле Кимаена. Другой хак вытащил деревенского, сжимавшего костяной нож, через окно его хижины, бросил его на землю и выстрелил ему в голову из бластера так быстро, что его жертва или Кимаен и вздохнуть не успели. Двое других работали вместе, таща за собой сеть, отягощенную потерявшими сознание пленниками – мальчиками, в которых Кимаен признал сородичей ненамного старше себя, достаточно взрослыми чтобы сражаться, но по-видимому, достаточно молодыми, чтобы жуки чувствовали себя уверенно при захвате. Вот почему хаки не бомбардировали деревни плазмой со своих звездолетов, вот почему они проводили свои небольшие, контролируемые, выборочные рейды. Они не хотели просто убивать и уничтожать все на своем пути. Им нужны были калишцы, и они позаботились о том, чтобы отсеять тех, кого, по их мнению, было легко захватить. Он бормотал себе под нос, выискивая свои цели, едва ли осознавая, что он делает. “Они не могут меня видеть. Они меня не видят. Я их вижу. Все они. Один, два, три... шесть... семь...” Хак загнал в угол деревенского жителя, обезоружив его. Крестьянин прижался спиной к стене. Судя по тому, как он окаменел, Кимаена должно было трясти от страха. И все же ужас так и не всплыл на поверхность, так и не преодолел стену, которую он бессознательно воздвиг в своем разуме. По одну сторону плотины бурлили его страхи, вызывающие отвращение и пропитанные истерией; по другую сторону лежало море безмятежности, где единственная рябь могла полностью сосредоточить его внимание. Жук поднял свой бластер. Пошла рябь на тихой воде. “Не дыши”, – прошептал Кимаен через медленный, ровный выдох, и когда дыхание закончилось, он нажал на спусковой крючок. Глаза хака опустели, когда пуля пробила его голову, разбрызгивая зеленую кровь. Он выронил свой бластер и рухнул на месте. Житель деревни быстро огляделся в поисках своего спасителя и, никого не заметив, полобрал оружие хака и побежал вниз по улице, чтобы найти другого налетчика. Один из жуков, тащивший электросеть, вскрикнул и хлопнул трехпалой рукой по раненому плечу, почти сразу же получив пулю в голову. Его спутник споткнулся, выхватывая бластер и выискивая врага, прежде чем он тоже упал от выстрела в голову. Тем временем Кишар выругался про себя, жалея, что не нашел времени найти выгодную позицию и сразиться с налетчиками на собственных условиях. Вместо этого он обнаружил, что колеблется между погоней и преследованием, мечется по улицам и неизбежно сворачивает за угол, чтобы оказаться нос к носу с еще одним жуком, поскольку отталкивающую физиономию хака сложно назвать лицом. Со штыком, прикрепленным к его винтовке, он выстоял в ближнем бою, хоть несколько зазубренных конечностей жуков и отскочили от поверхности его мьюмуу какмусме*и сотрясли его череп. После очередного выстрела прямо в грудную клетку хака, Кишар завернул за очередной угол, чувствуя ликование в душе. Его удовлетворение испарилось в одно мгновение, когда он увидел перед собой Ксансиса, который в этот момент отшатнулся назад с глубокой раной, рассекшей кожу и плоть на груди. Кишар поднял винтовку, целясь в морду хака, который сбил его двоюродного брата, и вздрогнул, когда сверкающий красный глаз в центре прицела вспыхнул прежде, чем он успел нажать на курок. Вздрогнув, он бросил быстрый взгляд вокруг, проследив за траекторией выстрела. Отблеск с крыши амбара привлек его внимание, и он удостоил неизвестного стрелка кивком, прежде чем броситься к своему упавшему кузену. Он понял что это смертельный удар, когда увидел его. Туника и кожаные доспехи Ксансиса были пропитаны кровью, и когда Кишар опустился на колени и поднял его на руки, он понял, что из раны не вытекает новая кровь. Кишар склонил голову. Серия резких, быстрых щелчков вытеснила стрекочущий шум, который подчеркивал большую часть битвы, не ослабевая. Вскоре калишцы разгадали его значение — хаки поворачивали, отступали, убегали. Электросети и потенциальные рабы были брошены на улицах, когда они спешили на тонких ногах туда, где их ждал звездолет за пределами Ирикуума, на противоположном конце горящих полей. Когда они пробежали мимо внешней стены и скрылись в высокой траве, один из тварей, казалось, споткнулся, услышав гулкий хлопок очередного выстрела. Торжествующий крик разнесся по деревне, когда корабль насекомых пронесся над долиной и поднялся в усыпанное звездами небо. Вскоре все жители Ирикуума стали находить друг друга ночью, воссоединяясь с теми, кто выжил, оплакивая тех, кто был потерян. Многие работали вместе, чтобы переправить ведра от колодца к периметру тлеющей разрушенной фермы, чтобы пламя не подошло к самой деревне. В то время как воин использовал клинок, освобождая пленников из электросети, Кишар искал своего сына, на глазах становясь все безумнее, когда он не появлялся вместе с женщинами и детьми из их укрытий. Как раз в тот момент, когда он приготовился к наихудшему из возможных сценариев – проверить, что скрывается под масками тех тел, оставленных жуками, – он заметил маленькую тощую фигурку, спускающуюся по лестнице в амбар, винтовка надежно закреплена за спиной, чтобы дать ему полный контроль над спуском. Даже с такого расстояния он видел, что Кимаену нужна каждая свободная рука, поскольку он шатался и падал на каждой ступеньке. Кимаен, снова оказавшийся на земле и от этого испытывающий не меньшее головокружение, прислонился к стене хижины, чтобы собраться с мыслями и попытаться успокоить дыхание. Спокойствие, которое он обрел во время перестрелки, испарилось в тот миг, когда все закончилось, оставив его со всеми остаточными страхами, которые ему временно удалось похоронить. Он закрыл глаза и попытался вспомнить молитву, которой научил его Малга, молитву за упокой души, но в данный момент думать было бесполезно. Казалось что он вот-вот развалится на части изнутри. Чьи-то руки схватили его за плечи, и он со вздохом распахнул глаза. На него смотрело знакомое зрелище — какмусме его отца, костяная маска, сделанная из черепа мьюмуу и выкрашенная в красный цвет символом клана Джай. Кимаен издал хриплый смешок, слабо слышимый от облегчения. Кишар сжал плечи сына. “Ты должен был оставаться внизу”, – сказал он сурово, но в то же время с облегчением. "Прости." Кимаен с трудом выдавил из себя эти слова. “Я..я хотел помочь.” Вместо ответа отец заключил его в крепкие объятия, в которых оба начали понемногу расслабляться. Клубок напряжения в груди Кишара размотался, когда он вдохнул запах своего сына, и Кимаен, полностью окутанный теплыми руками и прижатый к мускусу старой кожи, начал медленнее и глубже вдыхать воздух. “Скольких ты убил?” – наконец спросил Кишар. “Семерых.”– последовал приглушенный ответ. Кишар невольно отступил назад. “Семерых!” Кимаен оценил реакцию своего отца, и видя что он не выглядит слишком расстроенным из-за того, что тот отважился подняться на поверхность, чтобы сразиться, решил, что не грех и немножко похвастать. “Всех положил в голову”. “Чтож, я очень впечатлен, малыш Шилал”, – Кишар не мог удержаться от гордого смешка, взъерошивая спутанные волосы своего сына. Кимаен почти улыбнулся, слегка скривившись от этого жеста, но его лицо вытянулось, когда к нему вернулось воспоминание. “Я пытался помочь вождю Ксансису. Я опоздал?” Его отец мгновенно посерьезнел. “Мой двоюродный брат отправился присоединиться к предкам”, – сказал он, сохраняя свою речь формальной, чтобы не слишком глубоко зацикливаться на потере. “Он умер достойно, в бою”. Кимаен поник. “Что будут делать Зайбар и его мать? Должны ли они остаться с нами? У нас есть место.” Кишар почувствовал еще один легкий прилив гордости. Его сын, вечно думающий о других, агрессивно помогающий. “Они, вероятно, пока будут жить с Малгой Шапрой. В конце концов, он его его брат.” “Я думал, что никто другой не может жить в доме Малги?” “Он не может брать жен. Семья – это прекрасно.” Кишар снова положил руку на голову сына, нежно поглаживая. “Не волнуйся. О Зайбаре по-прежнему будут хорошо заботиться. Я также обязательно позабочусь о нем”. “Но как насчет вождя? Каждой деревне нужен вождь. Кто… кто будет...?” Жуткий зевок прервал ход его мыслей, и он чуть не упал на месте. Кишар узнал ту усталость, которая часто следовала за боевым порывом. Неудивительно что она так сильно поразила Кимаена, если его все еще дрожащие руки и колени были каким-либо признаком. “Это задача на завтра”, – сказал он своему сыну, обнимая его за плечи. “А сейчас пойдем домой, чтобы ты мог отдохнуть”. “Я не устал”, – пробормотал Кимаен. Отчаяние сжало горло Кишара. Семеро жуков погибли от руки Кимаена, и все же его сын поник в его объятиях, мальчик, который протестовал против того, чтобы ложиться спать, как любой другой сонный ребенок, засидевшийся допоздна. Просто ребенок. Но было слишком поздно возвращаться, брать назад свои уроки стрельбы, возвращать время к жизни до прибытия хаков. Время шло своим чередом, кровавое и неизбежное. “Даже воинам нужен сон” – сказал Кишар, стараясь скрыть печаль в голосе, – а у тебя была долгая ночь, малыш Шилал”. *Дуллава - калишский головной убор *Какмусме/ мьюмуу какмусме - калишская традиционная костяная маска из черепа мьюмуу