My daddies’ve got a gun

Ци Жуна и Хуа Чэна не связывало ничего, кроме взаимной ненависти и готовности выражать ее чуть менее активно в присутствии Се Ляня. Причин у этой ненависти было много, но не было ни одного конкретного повода: просто не сошлись характерами, просто бесили друг друга буквально на генетическом уровне (что странно, учитывая, что Ци Жун приходился Се Ляню двоюродным братом: Хуа Чэн как-то заявил, что вся мерзотность досталась именно «Лазурному фонарю»). Возможно, свою роль сыграла и конкуренция: они оба принадлежали теневому миру, где вся территория была поделена между группировками разного размера и степени жестокости, но на которой негласно правило три короля, известных как Великие бедствия. Лазурный фонарь в ночи - Ци Жун, курировал весь наркотрафик и торговлю людьми в городе и покушался на эти же сферы по стране, но пока амбиции и самомнение несколько превышали его фактические успехи. Собиратель цветов под кровавым дождем - Хуа Чэн, был лучшим наемным убийцей, получившим свое прозвище за то, что когда-то не только отказался от выгодного задания по устранению неудобного для коррумпированного чиновника человека, но и помог ему войти в программу по защите свидетелей, по пути разрушив карьеру половине состава ВСНП; некоторых тогда даже расстреляли по обвинению в коррупции. Области интересов Ци Жуна и Хуа Чэна не то чтобы сильно пересекались, но личная неприязнь и периодически получаемые Хуа Чэном заказы на поставщиков Лазурного фонаря не делали отношения проще. Третье бедствие, Черновод, являлся гениальнейшим хакером, который сычевал где-то в своем логове, с людьми не общался, а потому заказы брал крайне редко и вообще казался личностью полумифической. Когда-то, еще до разделения сфер влияния, в городе царствовало Белое Бедствие, которое держало в страхе вообще всю Поднебесную. Это существо и вовсе казалось настоящим демоном: ни до, ни после него не было преступников, отличавшихся бы такой жестокостью, авторитетом и неуловимостью. Даже государственная власть тогда прогибалась под его требования, а попытки привлечь его к ответственности были заброшены уже после пары месяцев, не только вследствие отсутствия результата, но и по причине резкого сокращения в мире живых сотрудников, отважившихся бы взяться за его дело. Однако одиннадцать лет назад Белое Бедствие исчезло, будто бы испарившись в воздухе, и если поначалу люди по обе стороны закона опасались его возвращения, а потому вели себя тихо, то со временем преступный мир породил трех новых хозяев города, а правительство наконец получило власть, которую должно было иметь изначально. Новые Великие бедствия наращивали мощь постепенно, но если Черновод и Хуа Чэн скрывались и почти не светились на радарах (против чего несколько честолюбивая душа последнего яро негодовала, но быстро затыкалась, стоило напомнить ей о безопасности семьи), то Ци Жун открыто и очень навязчиво демонстрировал свое превосходство, чем, опять же, бесил Хуа Чэна. Ярким примером была его вилла, построенная в одном из элитных районов и занимавшая место, достаточное для четырех-пяти домов адекватного размера. Вилла была построена в современном стиле, из стекла и бетона, а потому воткнутые там и тут золотые элементы смотрелись еще более нелепо. Три этажа, неправильная кубическая геометрия, чистые белые стены и здоровенный бассейн были приправлены классическими вензелями, мраморными лестницами и резными перилами, что кричало не только о неприличном богатстве владельца этого архитектурного монстра, но и о полном отсутствии у него вкуса. У Хуа Чэна при взгляде на это творение, спроектированное будто бы под одним из товаров Ци Жуна, привычно задергался единственный видящий глаз. Он подъехал к высоким воротам, за которыми скрывался оформленный Се Лянем садик, и опустил тонированное стекло, холодным взглядом впериваясь в одну из камер. Спустя минуту ожидания, он нетерпеливо посигналил, почти уверенный, что его на самом деле заметили, и теперь намеренно игнорируют. Будто в подтверждение его мыслей, ворота тут же начали лениво разъезжаться, демонстрируя Хуа Чэну все пренебрежение хозяина виллы. Проехав по выложенной гравием аллее (тоже оформленной Се Лянем и уже поэтому горячо любимой Хуа Чэном, даже несмотря на то, что находилась она в «стане врага») и спустившись в подземный гараж, он вышел из машины и направился к лифту. За его спиной возник охранник, и Хуа Чэн с трудом подавил инстинкты, кричащие о необходимости развернуться и полоснуть подкравшуюся угрозу ножом по горлу. Лифт тихо звякнул, сообщая о прибытии на нужный этаж, и выпустил Хуа Чэна только для того, чтобы в следующую секунду его заключили в объятия. Хуа Чэн привычно дернулся, готовый отражать нападение, но в ту же секунду в нос ему ударил знакомый нежный аромат, смесь цветущей сливы и имбирного печенья, навсегда связанный в его сознании с покоем и ощущением тихого счастья. - Гэгэ, - выдохнул Хуа Чэн, отвечая на очень крепкое, особенно для лишь кажущегося хрупким телосложения Се Ляня, объятие. Он почувствовал, как тугой узел у него в животе, о существовании которого он успел забыть, медленно расслабляется, а с плеч будто бы сняли наконец тяжелый груз, последние несколько часов отчаянно придавливавший его к земле. Се Лянь чуть отстранился, только чтобы приподняться на мысочки, обхватить лицо Хуа Чэна ладонями и выдохнуть в самые губы: - Прости, что заставил волноваться. Люблю тебя. Хуа Чэн только подался вперед, наконец накрывая столь желанные губы своими. Кончик его языка скользнул в чужой рот, сплетаясь с языком мужа, вырывая у того судорожный вдох. Хуа Чэн почувствовал, как в груди разлилось тепло, и все его существо готово было развалиться на части, когда он ощутил легкое дрожание ресниц Се Ляня, задевающих его скулы. Он сильнее притиснул мужа к себе, желая выплавиться в него и никогда больше не допускать даже крохотной возможности потерять его. Руки бездумно зашарили по его спине, и каждый миллиметр тела, даже скрытого одеждой, огнем ощущался на кончиках пальцев. Се Лянь пальцами зарылся в его волосы, притягивая ближе, заставляя задыхаться, но в то же время как будто впервые в жизни позволяя дышать. Только вместо воздуха - лишь Се Лянь, и это слаще, приятнее, нужнее, чем дурацкий кислород. Се Лянь судорожно выдохнул, мягко прикусывая Хуа Чэна за нижнюю губу, и это электрическим разрядом отдалось во всем теле Хуа Чэна. Душа рвалась в небеса, в голове была блаженная пустота, лишь проносились всполохи пламени и стучало набатом «мой, мой, мой»… - Ну еб вашу мать, ну что за нахуй? - раздался откуда-то сверху звонкий голос, с размаху приложивший Хуа Чэна об землю. - Сука, тут же дети! Фу, блять, мерзость. Се Лянь мягко отстранился, одной рукой все еще слегка приобнимая Хуа Чэна, то ли не желая терять его прикосновения, то ли удерживая мужа от смертоубийства. Ци Жун с выражением искреннего отвращения на лице смотрел на них со второго этажа, и отчего-то не сгорал под испепеляющим взглядом Хуа Чэна. Возле него подпрыгивала от нетерпения Хуа Лу. Ее лицо покрывали красные пятна смущения, но это не мешало губам растягиваться в счастливую улыбку. За ногу Ци Жуна, стыдливо пряча глаза, цеплялся Гу Цзы - очаровательный малыш лет пяти, появившийся у Лазурного фонаря около года назад и, кажется, являвшийся единственным помимо Се Ляня существом, которого Ци Жун ценил (хоть и яростно отрицал это). Хуа Чэн до сих пор с подозрением поглядывал на ребенка и не оставлял попыток выяснить, откуда тот, собственно, взялся, и не собирается ли недопапаша и вправду толкнуть его на черном рынке, как обещал при каждом удобном случае. На данный момент все попытки оказались тщетными, что заставляло Хуа Чэна в бессильной ярости скрипеть зубами и копать все глубже, в то время как Гу Цзы уже вовсю называл Ци Жуна «папой» и смотрел на него с неприкрытым обожанием. - Песика наконец приласкал хозяин? - усмехнулся Ци Жун, вальяжно спускаясь по лестнице и неотрывно смотря в глаз Хуа Чэну. - Еще пара слов, и песик перегрызет тебе глотку, - оскалился Хуа Чэн и подхватил на руки подбежавшую Хуа Лу, ласково ущипнув за щечку и улыбнувшись уже искренне. - Принцесса, ты в порядке? Дядя не обижал тебя? А то смотри, я подарю тебе его язык. Он будет так весело трепыхаться, если потрясти: блмблмблм, - он изобразил характерный звук, заставив дочь расхохотаться. Ци Жун закатил глаза, Гу Цзы крепче обхватил его ногу, делая поступь отца не такой элегантной, и бросил на Хуа Чэна очень обиженный взгляд. - Нет, дядя Ци Жун очень хороший, он дал посмотреть светлячков и рассказал интересную сказку, - Хуа Чэн на этих словах бросил короткий взгляд на Ци Жуна, прикидывая, насколько пополнился словарный запас дочери после сказок любимого дядюшки. - А те дяди, которые приходили домой - плохие. Они стреляли в папу, и из-за них мне пришлось оставить все игрушки. Хуа Лу насупилась, а Хуа Чэн повернулся к потупившему взгляд Се Ляню, заправил ему за ухо выбившуюся прядь и напряженно спросил: - Гэгэ, расскажешь, что случилось? - Расскажу, - вздохнул тот, поднимая голову. Вид Се Ляня теперь был до крайности решительный. - Только сначала я должен кое в чем признаться.