My daddies’ve got a gun

17 лет назад Хуа Чэн нашел смысл своей жизни, когда ему было пятнадцать. У других людей на это уходят десятилетия раздумий, сотни бесплотных попыток и тысячи прочитанных книг. Хуа Чэну хватило пятнадцати бесцельно прожитых лет и одного взгляда в усталые золотистые глаза. Хуа Чэн сидел в каком-то грязном, забытом не только богом, но и всеми приличными людьми переулке, когда обладатель этих глаз буквально ввалился в этот узкий, не больше двух метров в ширину, промежуток между домов, не замечая невольного соседа. Хуа Чэн сильнее вжался спиной в стену, будто стараясь слиться с ней - давняя привычка, выработанная благодаря шпане, регулярно появляющейся вот в таких же грязных проулках. Он всегда знал - чем ты незаметнее, тем больше шансов выжить. Выжить, потому что просто «жить» он себе позволить не мог. Жить можно даже не пытаться, когда ты с раннего детства не знаешь ничего, кроме побоев и презрения от тех, кому повезло чуть больше. Хотя нет, он был счастливее многих его знакомых, он хотя бы познал заботу матери. Она, наверное, и вправду любила его - почти так же сильно, как наркотики. Правда, жизни с сыном она все равно предпочла сладкое забвение в героине. Она еще улыбалась, когда Хуа Чэн нашел ее, значит она, должно быть, не жалела о своем выборе. После того случая Хуа Чэн не видел, чтобы на него смотрели с улыбкой: усмешки, оскалы, истерический хохот, но ни одной настоящей, нежной улыбки. И красивых людей он больше не видел, потому что вместе с его матерью умерла вся красота в этом мире. По крайней мере, так ему казалось, пока в переулок не ввалился этот человек с золотыми глазами. Мужчина, точнее, молодой парень, был одет во все белое, что просто катастрофически не сочеталось с замызганным серозным ландшафтом. Как будто небожитель спустился с небес, чтобы одним своим видом благословить потрепанных жителей этих потрепанных же улиц. Спустя пару мгновений из руки этого парня выпал предмет, который тут же напомнил Хуа Чэну, что чудес не бывает, только не с ним, и встречей с небожителем судьба уж точно его не одарит. Вот с демоном - всегда пожалуйста. Маска скорби и радости глухо ударилась об асфальт и прокатилась пару метров, замерев прямо у ног вжавшегося в стену Хуа Чэна. Парень его так и не заметил, одной рукой шаря по неровной кладке стены, а второй - судорожно зажимая бок. Под его пальцами расползалось красное пятно, окончательно разбивая образ небожителя, но позволяя убедиться, что это и не демон тоже - демоны не истекают кровью, не стискивают зубы, и не держатся за стену в попытке не упасть. Красное пятно было уже подозрительно большого размера, и, если у этого парня и впрямь не было ничего от божественной сущности, в чем Хуа Чэн все еще сомневался, глядя на искаженное болью, но невыносимо прекрасное лицо, то осталось ему недолго. Парень наконец подцепил какой-то кирпич, который с трудом, но покинул насиженное место, и с облегченным стоном, от которого все внутри Хуа Чэна обмерло, залез рукой в получившееся отверстие, а затем, зацепив содержимое, обессилено сполз по стене на асфальт. Рядом с ним повалился пистолет, пачка банкнот и несколько блистеров таблеток. Незнакомец подцепил последние дрожащими пальцами, выдавил сразу пять на ладонь и закинул в рот, жмурясь и глотая на сухую, воды все равно не было. А потом открыл глаза и наконец заметил уставившегося на него подростка. Губы прекрасного незнакомца искривились в болезненной усмешке: - Ну привет, парень. Хуа Чэн тупо моргнул. Голос у Белого Бедствия, маска у ног не давала забыть об этом, был немного хриплый, будто он давно хотел пить, но от этого не менее, если не более, прекрасный. Хуа Чэну иррационально захотелось услышать его снова. Хотя какое «снова», одернул он себя, живым из этого переулка он не уйдет. Хотя смерть от руки этого воплощения всего святого и греховного одновременно показалась ему прекрасным исходом - это, наверное, даже приятней, чем героин. Незнакомец явно воспринял затянувшееся молчание по-другому: - Не надо меня бояться. Не сейчас точно, - он кивнул в сторону пистолета. - Давай, одно движение пальца, и ты избавишь меня от мук, а мир - от зла. Тебе даже медальку дадут. Он прикрыл глаза и откинулся головой на стену, словно эта речь лишила его остатков сил. Кровь струйками текла между его пальцев, расползаясь уже по асфальту, отсчитывая последние минуты его жизни. В решении мальчишки он не сомневался. - Я не буду вас убивать, - Хуа Чэн сам удивился, что его голос не дрожал; интересно, за то, что посмел заговорить с божеством, отправляют в ад? - Как я могу вам помочь? Бинтов у меня нет, но, если позволите, я мог бы порвать свою кофту. Она, конечно, грязная, но достаточно поношенная, чтобы ее можно было разорвать без ножниц, и тогда может получиться остановить кровь. Се Лянь медленно поднял голову, и уставился на подростка огромными от удивления глазами. Мальчишка был тощим, забитым, на вид лет тринадцати, но уже поломавшийся голос говорил о том, что на деле парень старше. Его лицо, руки и одежду покрывала пыль, но неприятного запаха не было, будто он, несмотря на свой образ жизни, находил способы сполоснуться хотя бы в реке. Он пах немного пóтом, много - пылью, и самую малость - разочарованием от жизни. Се Лянь пах почти так же, только разочарованием - сильнее. Лохматые волосы, тоже не первой свежести, но мягкие даже на вид, закрывали половину лица, отчего подросток глядел только одним, левым, и очень внимательным глазом. Одежда на нем была не по размеру, явно с чужого плеча и, правда, поношенная. И вот этот человек, увидев перед собой преступника, убийство которого принесло бы ему шанс выбраться из той выгребной ямы, в которой он, очевидно, жил, предложил ему помощь, был готов отдать последнее, что у него есть. Впервые с момента смерти родителей кому-то, кроме Бая, было не все равно. - Но почему? - это было все, что пришло ему на ум. - Каждый заслуживает помощи, - пожал плечами подросток. - И будет очень печально, если мир снова лишится всей красоты. Се Лянь не до конца понял, что имел в виду подросток, но тот очень умилительно покраснел и спрятал в ладонях видимую половину лица. - Так как вам помочь? - пробурчал он из своего импровизированного укрытия. Се Лянь не успел ответить - Бай в своей неизменной маске ворвался в переулок и замер, наткнувшись на напарника, судорожно зажимающего бок и мило беседующего с беспризорником. У мальчонки забавно округлились глаза, когда он шарахнулся в сторону от второго Белого Бедствия, но Баю смеяться было некогда. Тихо ругнувшись, он достал пистолет и направил на подростка. - Нет! - прохрипел Се Лянь, и оба, Бай и Хуа Чэн, ошеломленно уставились на него. - Аргументируй, - в голосе Бая было столько скепсиса, сколько высшие силы обычно троим раздавали. На всю жизнь. - Он видел твое лицо, он видел нас двоих. Может, ты еще и представился? - Се Лянь, - он улыбнулся подростку, представляя, как вытянулось лицо Бая в этот момент. На его зубах виднелась кровь. - Парень, спасибо, правда. А теперь иди, - он подтолкнул Хуа Чэну пачку банкнот. - Это тебе, за веру в человечество. Пусть она хоть у кого-то останется. Се Лянь закашлялся, отплевывая кровь и хмурясь от нового приступа боли. Бай Усян тут же подлетел к нему, раскрывая его одежды и осматривая рану, и выругался сквозь зубы: - Нужны бинты. Обезболом ты же закинулся? - Се Лянь слабо кивнул, перед глазами у него все расплывалось. - Я попробую дотащить тебя до базы, ты, главное, не отключайся. - Я могу сбегать в аптеку, - подал голос подросток. Бай кинул на него озлобленный взгляд: - Тогда руки в ноги и побежал. Не могу же я туда заявиться?! Хуа Чэн кивнул, вытащив из пачки одну банкноту, и метнулся прочь из переулка. До него донесся голос человека в маске: - Навряд ли этот сосунок вернется. Надо было его сразу грохнуть. - Вернется, - возразило божество во плоти. «Се Лянь» - прокатил Хуа Чэн на языке его имя. Вкусно. - Не трогай его, пожалуйста, он хороший парень. - Да ничего я ему не сделаю. Хватит с тебя на сегодня мучений, проснувшаяся совесть в следующий раз пусть тобой занимается. Хуа Чэн долетел до аптеки едва не на крыльях. Фармацевт окинула его презрительным взглядом, но, увидев деньги, бинты выдала, пробормотав что-то про малолетних наркоманов. Двигалась она просто умопомрачительно медленно, у Хуа Чэна руки тряслись от желания влепить ей пощечину для ускорения и сделать все самому, и только тот факт, что наряд полиции задержал бы его еще сильнее, сдерживал его от исполнения этого желания. Схватив бинты и сдачу, Хуа Чэн выскочил из аптеки и стремглав бросился обратно. Он влетел в переулок почти уверенный, что не найдет больше свое божество, но оно все так же лежало у стены, только, видимо, потеряв сознание. Мужчина в маске буквально вырвал бинты из рук Хуа Чэна и умело, как будто делал это уже сотню раз, перевязал рану. Се Лянь на прикосновения не реагировал, и Белое Бедствие, закончив перевязку, взял его на руки, аккуратно, почти любовно, придерживая голову. Хуа Чэн стиснул зубы, но молчал, понимая, что сам он помочь больше ничем не сможет. - Если ты достаточно умен, парень, - мужчина в маске неотрывно смотрел на Хуа Чэна, - то ты возьмешь эти деньги и выбьешь себе билет в нормальную жизнь. А про нас ты забудешь раз и навсегда. Мне же не нужно объяснять, что с тобой будет, если ты вдруг кому растреплешь об этой встрече? Подросток покачал головой, и мужчина в маске исчез, забрав с собой смысл жизни Хуа Чэна, но оставив банкноты, пистолет и початые блистеры таблеток. Хуа Чэн оказался достаточно умен, чтобы с их помощью перевернуть свою жизнь с ног на голову, но недостаточно - чтобы забыть об этом вечере хотя бы на мгновение.