My daddies’ve got a gun

- Сань Лан, - почти шепотом сказал Се Лянь, все еще смотря в небо. - Почему ты все еще со мной? - О чем ты? - ошеломленно выдохнул Хуа Чэн. Ему показалось, что весь его мир рассыпется на мириады микроскопических осколков, только чтобы упасть к ногам Се Ляня. На, забирай, весь мир, мою душу, всего меня, только не говори, что уходишь, только не говори, что я заставил тебя думать, что ты должен уйти. - Я звонил Ци Жуну, - будто не к месту сказал Се Лянь. - На его дом напали наемники. Лу-Лу в порядке, - сразу успокоил он, краем глаза заметив, как подобрался Хуа Чэн. Он сделал еще пару глотков прямо из горла, отставил бутылку на землю и тяжело вздохнул, не смея смотреть супругу в глаза: - Просто я вдруг осознал, как много проблем приношу окружающим. Мои родители погибли, потому что я хотел погулять и не смог им помочь. Мои друзья отвернулись от меня, потому что я разрушил бы их карьеру, и, знаешь, они умные люди, так стоило бы сделать каждому, кто встречался со мной! Мы на полпути в Пекин, а я до сих пор не позвонил ни одному из них, чтобы попросить о встрече, потому что знаю, что они не хотят меня видеть, но все равно согласятся на встречу, потому что так правильно. На кой черт нужно это «правильно», если все равно всегда все остаются несчастными? Я хотел отомстить за родителей, это ведь правильно - найти их убийц и наказать их? Но на самом деле я был виноват не меньше - почему я не пустил себе пулю в лоб или не повесился на этой же чертовой ленте?! Я подвел Бая, и он погиб под завалами, погиб из-за взрывчатки, которую я установил. И вот сейчас наш с тобой дом разрушен, наша дочь прячется в каком-то убежище, вместо того, чтобы играть на улице или ходить в школу, как все нормальные дети, мой брат отбивается от наемников, а ты едешь посреди ночи к черту на рога, бросив привычную жизнь, и все это потому что я где-то облажался! Небеса, да я просто дух поветрия! - он закрыл лицо ладонями, растирая лицо так яростно, будто хотел содрать кожу. Се Лянь несколько раз вдохнул, сглотнул, будто проглатывая слезы, и наконец посмотрел Хуа Чэну в глаза: - Вот я и спрашиваю, почему ты все еще здесь? Почему не заберешь дочь и не уйдешь как можно дальше от меня и моих бесконечных проблем? Я… я же не достоин тебя, я… По его щекам потекли слезы, и Хуа Чэн резко заключил его в объятия, прижав так сильно, будто хотел вплавить себе в сердце, а затем отстранился, но только чтобы начать быстро-быстро покрывать лицо Се Ляня поцелуями, сцеловывая слезы и лихорадочно шепча: - Потому что я люблю тебя, слышишь?.. Больше жизни люблю, одного тебя, всегда только тебя. Ты - лучшее, что случалось со мной в жизни, ты - смысл моей жизни, ты и есть моя жизнь! И никуда я от тебя не уйду, только если ты сам меня не прогонишь, но, пожалуйста, не прогоняй меня, я все, что угодно, сделаю, только чтобы ты был рядом и был счастлив, только не прогоняй. Он снова заключил Се Ляня в объятия, прижимая его голову к своему плечу, зарываясь пальцами в волосы, укрывая его всего собой и безостановочно шепча на ухо, чувствуя, как сердце стучит бешено и отчаянно, вырывается из груди, готовое само броситься под ноги Се Ляню, его истинному хозяину, ведь Хуа Чэн отдал его еще тогда, в пятнадцать, лишь мечтая о новой встрече, но не смея надеяться на нее. - Люблю, люблю, вечность буду любить, не до смерти даже, дольше. В каждом новом перерождении, всегда буду подле тебя, если только ты позволишь, а если нет - под дверью буду со сторожевыми псами сидеть, только бы хоть мимолетно тебя видеть. Храм в твою честь возведу и поклоняться одному тебе буду, потому что никто не достоин этого больше, чем ты, слышишь? Он почувствовал, как руки Се Ляня с силой сжимают его пиджак на спине, как намокает плечо, как доверчиво тот прижимается к нему. Никогда, никогда, никогда не позволит он больше пролиться его слезам. Все, что угодно, отдаст, лишь бы Се Лянь был счастлив. - Сань Лан, - прошептал тот, и от того, как дрогнул его голос, сердце Хуа Чэна встрепенулось и приготовилось остановиться, только если он попросит. Се Лянь чуть сильнее потянул его за пиджак, прося отстраниться, и обхватил его лицо ладонями, прошептав в самые губы: - Я тоже люблю тебя. И… спасибо. И он подался вперед, преодолев последнее разделявшее их расстояние, мягко касаясь его губ своими, вкладывая в это прикосновение всю нежность, что не в силах был сейчас выразить словами, но что разрывала его изнутри, желая вернуться к Хуа Чэну, что так щедро поделился ею. В его глазах еще стояли слезы, поэтому, когда он сомкнул веки, пара капель сорвались с его ресниц и снова покатились по щекам. Поцелуй получался соленым, но Хуа Чэн не променял бы его на все десерты мира. Он притянул Се Ляня ближе, жадно сминая его губы своими, проникая языком в рот. Перед глазами рассыпались искры, сердце болезненно сжималось, стоило проскользнуть мысли о том, что он мог Се Ляня потерять, что не заметил, как больно ему было все это время, какой груз совершенно незаслуженной вины он нес на плечах. Се Лянь бы такого не пропустил, он всегда тонко чувствовал эмоции других, а он позволил себе не заметить, и, Небеса, это он не достоин, он не заслужил такого мужчину рядом с собой. Се Лянь прижался ближе, почти укладывая Хуа Чэна на капот, еще сильнее углубляя поцелуй. Воздуха катастрофически не хватало, и он оторвался от уже чуть припухших губ, встречаясь с мутным, поплывшим взглядом Хуа Чэна. - Сань Лан, ты?.. - он и сам не был уверен, что именно хотел попросить. Дозволения? Желания? - Гэгэ, пожалуйста, - прошептал Хуа Чэн в ответ. Пожалуйста, сделай все, что хочешь, я весь твой. Се Лянь опустился чуть ниже, целуя и ласково прикусывая его шею, под бесконечные пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… Наконец поцеловал чуть грубее, прикусывая, заставляя алый цветок распуститься на нежной коже. Хуа Чэн откинул голову, давая больше доступа, открывая беззащитное горло, и тихо застонал. Давай, пятнай меня, присвой себе, покажи, кому я принадлежу. Он выправил рубашку Се Ляня и провел пальцами по спине, чувствуя, как перекатываются под кожей сильные мышцы. Тепло с кончиков пальцев перетекало выше, а потом оседало внизу живота, концентрируясь и пульсируя томным возбуждением. Се Лянь чуть подрагивающими пальцами расстегивал его алую рубашку, покрывая поцелуями каждый миллиметр открывающейся кожи. Прикосновения к коже были приятнее шелка, более обжигающими, чем угли. Рубашка безвольно повисла на локтях, поразительно контрастируя с бледной кожей, на которой выделялись затвердевшие соски. Се Лянь мягко прикусил один, вырвав из горла Хуа Чэна новый стон, и тот несдержанно царапнул его спину. Хуа Чэн почти чувствовал татуировку под пальцами, он знал ее наизусть, мог с закрытыми глазами обвести ее контуры. Он любил ее, потому что не мог не любить каждую мелочь в Се Ляне, и он ненавидел ее, потому что она была символом его принадлежности другому. Она каждый раз напоминала Хуа Чэну, что ему позволили любить, но это позволение так легко забрать. Хуа Чэн знал, что не сможет противиться, если Се Лянь откажется от него, потому что он никогда не заслуживал этого божества рядом с ним. - Гэгэ, - позвал Хуа Чэн. Се Лянь тут же вскинул голову, и Небо, как он прекрасен. Зацелованные губы с чуть размытым контуром, шальные глаза со зрачком во всю радужку, Хуа Чэн уже столько лет не мог поверить, что это прекраснейшее творение может желать его, любить его. Хуа Чэн чуть приподнялся и, взяв Се Ляня за руки, потянул его к задним дверям машины, отходя спиной и не смея отрывать взгляда. Глаза в глаза. Только они, Луна и биение сердец в унисон. Хуа Чэн открыл дверь, сбросил с себя рубашку, откинув ее на пол, и опустился на сидения, притянув к себе Се Ляня и заглядывая ему в глаза снизу вверх. Его руки расположились на ягодицах Се Ляня, и он губами проследил сквозь штаны контур затвердевшего члена, вырвав у Се Ляня судорожный вздох. Хуа Чэн стал снизу вверх расстегивать рубашку Се Ляня, целуя твердый живот с несильно выделявшимся, но заметным прессом, руками поднимаясь все выше, до самых верхних пуговиц, пока Се Лянь зарывался пальцами ему в волосы, вжимая в свое тело и невольно подаваясь бедрами вперед. Расправившись с рубашкой, Хуа Чэн стянул ее с любимых плеч, жадно проследив взглядом разлет ключиц, и отложил на переднее сидение. Снова повернувшись к Се Ляню, он расстегнул его ремень и приспустил штаны, целуя головку члена через ткань боксеров, прямо около маленького пятнышка от предэякулята. Се Лянь потянул его за волосы, заставляя запрокинуть голову, и снова впился в его губы требовательным поцелуем, чуть наваливаясь своим весом, заставляя Хуа Чэна опуститься на спину. Сам он не глядя избавился от штанов и опустился сверху, не разрывая поцелуя. Кожа коснулась кожи, запуская электрические разряды по всему телу, взрывая фейерверки перед глазами. В салоне было достаточно просторно, чтобы Хуа Чэн распластался по сидениям, почти тая от жара тела мужа. Десять лет, они были вместе долгих десят лет, но Хуа Чэн так и не смог насытиться Се Лянем, знал, что никогда не сможет. Он забирал и вручал себя, присваивал себе и отдавался сам, но ему всегда было мало. Он чувствовал себя ненасытным животным, но ничего не мог с собой сделать - один вид Се Ляня заставлял его терять голову. Хуа Чэн редко проявлял инициативу, не желая принуждать к чему-то, навязываться, но сейчас он хотел показать, что принадлежит только одному человеку, что не предаст и не уйдет никогда, что намертво привязан к нему, и оторвать получится только с кожей, с жилами, не оставив ничего от самого Хуа Чэна, едва ли даже целую оболочку. Хуа Чэн не знал, как сильно Се Лянь любил, когда он все-таки делал первый шаг, и как сейчас тот сходил с ума, чувствуя в своих руках податливое как пластилин тело, что каждой клеточкой кожи кричало «хочу», «люблю». Он избавил Хуа Чэна от штанов сразу с бельем, не заметив даже, куда положил их, и сам стянул боксеры, чувствуя долгожданную свободу. Он снова прильнул к Хуа Чэну, и члены соприкоснулись, вырывая у обоих стон. Се Лянь снова прильнул к его шее губами, целуя жадно, покрывая кожу отметинами, именно так, как любил Хуа Чэн. - Ты же брал?.. - между поцелуями выдохнул Се Лянь, и почувствовал, как Хуа Чэн быстро закивал. - В бардачке. Се Лянь с сожалением оторвался от его шеи, куснув напоследок, и перегнулся к передним креслам. Он едва успел открыть бардачок, когда почувствовал укус на ягодице и глупо захихикал: - Сейчас, Сань Лан, сейчас, подожди. Тот обнял его за талию, подтираясь носом о поясницу и мягко проглаживая пресс, но не опуская руки ниже, туда, куда хотелось бы на самом деле обоим. - Не могу ждать, - мурлыкнул он. Се Лянь наконец нашел смазку и, зажав в руке пузырек, развернулся в объятиях, из-за чего его член оказался на уровне лица Хуа Чэна. Тот хищно улыбнулся и лизнул головку, заставив Се Ляня подавиться воздухом то ли от ощущений, то ли от направленного на него голодного взгляда. Поймав взгляд Се Ляня, Хуа Чэн провел языком во всей длине, обводя венки, а затем наделся на член ртом, плавно заглатывая все глубже, привычно расслабляя горло, пока не уткнулся носом в лобок. Се Лянь застонал и свободной рукой судорожно вцепился ему в волосы, сам не зная, хочет ли он оттащить мужа, ведь «фу, полдня в дороге», или зафиксировать, чтобы насладиться влажным теплом его рта. Хуа Чэн решил за него, чуть отодвинувшись и снова заглотив, а затем начав активно двигать головой, втягивая щеки и массируя член языком. Се Лянь стонал все громче, цепляясь за его волосы теперь только чтобы не упасть, его ноги дрожали и в принципе еще держали только благодаря крепкой хватке Хуа Чэна на бедрах. Стоны из ярких, зацелованных губ звучали для Хуа Чэна лучше любых сонетов, и он сам застонал вокруг члена, запустив дрожь по всему телу Се Ляня. Тот опустил взгляд, и от вида этих растянутых сладких губ, маленьких слезинок, блестевших в уголках глаз, румянца, разлившегося по лицу Хуа Чэна он вдруг подошел к грани так близко, что срочно дернул мужа за волосы, заставляя отстраниться. Тот послушался, с пошлым хлюпом выпустив член изо рта и довольно облизнулся, напоминая наевшегося сметаны кота. Накатившее было удовольствие подутихло, но Се Лянь этого и добивался: ему уже давно не двадцать, уйти на второй заход достаточно быстро не получится. Хотя о том, как это происходит в двадцать он знал только в теории - сам он до встречи с Хуа Чэном жил монахом (в плане плотских утех; массовые убийства обычно монахам не свойственны). Снова уложив Хуа Чэна на спину, он огладил сильное, каждый раз вызывающее у него восторг тело, обведя по контуру мышцы груди, пресс, ягодицы, и скользнул пальцами в расселину, касаясь сжавшегося колечка мышц: - Я же правильно тебя понял? - на всякий случай уточнил он. - Да, - выдохнул Хуа Чэн, притягивая Се Ляня для нового поцелуя. - Хочу тебя в себе. Се Лянь едва не заскулил: - Я никогда не привыкну к таким словам! Хуа Чэн усмехнулся и снова втянул его в поцелуй, глубокий и мокрый, собственнический, какой всегда получался у него, стоило ему себя отпустить. Как будто он боялся, что на счастье ему отмерили какое-то время, и оно вот-вот подойдет к концу. Как будто не мог поверить, что Се Лянь сам бы никогда не смог отпустить его. Се Лянь щелкнул наконец крышкой и выдавил смазку на пальцы, немного разогрел ее в руках и коснулся сжатого отверстия, пока не проникая внутрь, а только проглаживая, обозначая намерения. Второй рукой он провел по члену Хуа Чэна, отвлекая и расслабляя, когда аккуратно толкнулся одним пальцем внутрь, раздвигая мягкие стеночки. Он чуть приподнялся, внимательно следя за лицом Хуа Чэна, зная, что тот никогда не признается, если Се Лянь случайно сделает ему больно. Хуа Чэну вообще, казалось, было все равно на собственные ощущения, он всегда, вне зависимости от позиций, пытался доставить как можно больше удовольствия Се Ляню, забывая о себе. Поэтому Се Лянь, в свою очередь, следил за его ощущениями вместо него. Пальцев постепенно стало три, и Се Лянь раздвигал их на манер ножниц и чуть сгибал под томные вздохи Хуа Чэна. Нужную точку он нашел быстро, не зря прошли десять лет практики, и теперь поглаживал ее, заставляя Хуа Чэна стонать громче и невольно раздвигать ноги, насаживаясь на пальцы. Когда пальцы покинули его тело, Хуа Чэн разочарованно заскулил, чувствуя себя непривычно опустошенным, и Се Лянь, нежно поцеловав его, направил себя рукой и толкнулся внутрь. Когда мягкие стенки плотно обхватили плоть, оба застонали, и Се Лянь замер, войдя до конца, позволяя привыкнуть. Хуа Чэн обхватил его поясницу ногами и подтолкнул ближе, показывая, что готов, а сам руками прижал Се Ляня к себе, оплетая его, как винная лоза, желая сплавиться с ним в одно целое, чтобы ни миллиметра воздуха не осталось между их телами. Се Лянь качнул бедрами, вырывая у Хуа Чэна новый стон, и стал двигаться размеренно и глубоко, то входя до конца, то оставляя внутри лишь головку. Он чуть поменял угол, безошибочно находя простату, и теперь с каждым новым толчком Хуа Чэн стонал все протяжнее. Хуа Чэн из последних сил сфокусировал взгляд на Се Ляне - глаза предательски закатывались от удовольствия, но не смотреть на раскрасневшегося Се Ляня, по виску которого стекала капелька пота - преступление. - Гэгэ, это так хорошо, да, да, да… О-ох! Его собственный член был зажат между их телами, и каждое движение посылало по его телу новую волну дрожи. Безумно хотелось коснуться себя, чтобы скопившееся наслаждение нашло выход, но он лишь глубже поцеловал Се Ляня, умоляя продолжать эту сладкую пытку. Его ноги уже не держались, соскальзывая с поясницы Се Ляня, и тот улыбнулся, прикусывая губу и поддерживая одну его ногу рукой. Волосы Хуа Чэна разметались по сидению, с приоткрытых губ снова и снова невольно слетало «гэгэ», и Се Лянь никогда не видел в жизни картины прекраснее. - С-Сань Лан, - сбивчиво прошептал он, едва не сбиваясь с ритма - настолько он был близок к краю. - Сань Лан, я люблю тебя, а-ах, - от этих слов Хуа Чэн сжал его еще сильнее, его руки подломились и он почти упал сверху, невольно входя еще глубже. Се Лянь прошелся животом по члену Хуа Чэна и тот не выдержал. Его выгнуло дугой, сперма брызнула на живот, а горло свело от протяжного стона. - Ах, да! Он безуспешно пытался втянуть в себя воздух, пока тело трепетало от накрывшего его удовольствия, и конвульсивно сжал в себе Се Ляня, утаскивая его за собой. Тот запрокинул голову, приоткрыв рот, и впился пальцами Хуа Чэну в бедра, почти наверняка оставляя синяки, изливаясь глубоко внутри. Хуа Чэн, еще чувствуя отголоски оргазма, жадно впился взглядом в лицо Се Ляня, сохраняя в памяти такое беззащитное, полное наслаждения лицо: заломленные брови, зажмуренные глаза, растрепавшиеся волосы - божественно. Хуа Чэн поднял руку и коснулся покрывшейся румянцем скулы, благоговейно проглаживая ее, не в силах оторвать взгляд. В такие моменты он особенно жалел, что слеп на один глаз - он мог бы видеть больше, наслаждаться этим видом больше, если это вообще возможно. - Ох… Небеса, - последний раз вздрогнул Се Лянь, медленно разжимая железную хватку на бедрах Хуа Чэна. Он приоткрыл глаза, встречаясь с ним взглядом, и смущенно заправил волосы за ухо, будто бы краснея еще больше (боги, кто вообще способен смущаться после такого умопомрачительного секса?). Се Лянь аккуратно вышел, устало ложась Хуа Чэну на плечо, и тот, выпрямив подрагивающие ноги, притянул его ближе, обвивая руками и целуя в висок. - Спасибо, - прошептал Хуа Чэн, с наслаждением вдыхая запах пота, секса и свежести, что просачивалась из все еще открытой двери. Се Лянь принялся пальцем выводить узоры на его груди: - Сань Лан, ты же знаешь, насколько ты потрясающий? Ты - настоящее произведение искусства. И ты самый лучший человек из всех, кого я когда-либо знал. Я благодарен судьбе за то, что встретил тебя, и тебе - за то, что из всех людей на этой планете ты выбрал именно меня. Хуа Чэн крепче стиснул объятия и зарылся носом в его волосы, вдыхая родной запах: - Это мой гэгэ идеален. Рыцарь в белых одеждах, который почему-то решил спасти дракона. Се Лянь улыбнулся: - Ты все еще не веришь, что ты прекрасен. Но ничего, у меня в запасе еще несколько десятков лет, чтобы тебя убедить.