Клетка для канарейки

      Наступило очередное будничное утро. Такое же, как и неделю, месяц назад. Это утро ничем не отличалось от того утра, когда Хантеру было тринадцать лет. Хантер встал в шесть часов, соблюл все процедуры, включающие в себя зарядку, умывание и выбор достойной одежды. К двадцати минутам он пришёл в столовую и сел на своё место. Кикимора, сухо поздоровавшись, подала на стол завтрак.       Во всей этой приевшейся утренней рутине было одно несоответствие — дядя опаздывал на завтрак. Такое случалось, но настолько редко, что считалось изъяном в системе «доброго утра». Хантер вздохнул и поднёс ложку с кашей ко рту. Интересно, дядя, как и вчера, весь день проведёт в своей комнате? Ответ не заставил себя долго ждать. Когда с завтраком было покончено, и студент уже собирался на занятия к репетиторам, в коридоре послышались шаги. Хантер замер в дверном проёме; напротив него стоял дядя. Его помутневшие глаза смотрели прямо, взгляд был непривычно безмолвным. Бледное лицо выглядело помятым, в уголках глаз и тонких сухих губ паутинкой тянулись морщины. Руки приветливо раскинулись в стороны, но не были подняты достаточно высоко для объятий.       — Хантер, доброе утро, — тон его голоса настраивал на примирительную волну.       Виттебейн старший был одет в домашний халат, что также давало осечку в сложившемся порядке утренней системы. Хантер поздоровался в ответ, сделал шаг в сторону и был готов пройти к входной двери, но его остановила чужая рука на плече. И хоть дядя был приветлив, Хантер оставался настороженным. Он послушно остановился, но взгляда от двери не перевёл. Его уши приготовились слушать, но ноги готовы были уйти сразу после завершения разговора. Однако то, что последовало далее, заставило изумлённого племянника размякнуть.       — Может тебе лучше не идти сегодня к репетиторам? Давай устроим выходной. Я тоже не пойду на работу.       Хантер не поверил услышанному. Он посмотрел на дядю сощурившись, изогнув в вопросительном жесте бровь. Ответом ему послужили мягкая улыбка и взгляд, от которого теплело на душе.       — Можешь одеться попроще, если хочешь. Сегодня никаких формальностей.       Пока дядя направлялся в столовую, Хантер побрёл в свою комнату. Первичная радость от полученной свободы прошла и сменилась липким чувством настороженности. Сначала дядя не сдерживает обещаний, а потом улыбается как ни в чём не бывало. И к чему этот внезапный выходной для их двоих? Смена одежды, какая-то напускная приветливость. А напускная ли? Сердце съедала неутихающая обида и слепое волнение. Неясно, почему оно терзало и чем было вызвано. Внутри росла уверенность, что как только Хантер выйдет за пределы комнаты, его ждёт встреча один на один со своим страхом.       Так или иначе, эта встреча была неизбежна, и Хантер, набрав в грудь воздуха, открыл дверь и вышел из единственного места в доме, где он хотя бы на немного чувствовал себя в безопасности. На диване в гостиной его уже ожидали. Дядя постучал по свободному месту рядом с собой. Хантер послушно сел. Он повернул корпус своего тела в сторону мужчины, играя по правилам небезызвестной психологии, но смотрел в пол, недалеко от чужих ног.       — Как самочувствие? — спросил дядя. Тон его голоса казался ровным и спокойным.       — Нормально, — без эмоций ответил Хантер.       — Ничего не болит? — такой простой вопрос вызывал в неуютно чувствовавшем себя племяннике бурю неопределённых эмоций. Он был предсказуемым, его должны были задать по всем нормам приличия, и его в самом деле задали. Едва ли дядя интересовался состоянием племянника, но в то же время тонкий слух мог уловить, как вздрагивает чужой голос. Неужели волнение? Неужто дядя в самом деле беспокоился о здоровье избитого им родственника и чувствовал за то вину? Аналитическое мышление Хантера сталкивалось с его болезненно стонущим сердцем. Он не знал, кому верить.       — Нет, — внешне он держался строго, когда внутри разрывало на части от собственной неуверенности.       — Я могу посмотреть на твою спину? — попросил дядя. Хантер послушно повернулся и снял футболку.       Филипп замер. Вдох, который он делал, пребывая в ужасе от увиденного, застыл в горле и прервал цикл дыхания. Рука неуверенно тянулась к изуродованной коже, пальцы мелко подрагивали, сжимаясь и разгибаясь. Филипп не решался коснуться того, что видел — боялся сделать хуже. На спине его молодого племянника, казалось, не осталось живого места: ярко-красные полосы, совсем свежие, рассекали лопатки и поясницу. Глубокие тёмные линии местами налились синевой. Под сочными ранами виднелись старые ссадины, о существовании которых Филипп и не ведал. Он и представить не мог, как уродлива и болезненно изранена спина родного ему человека. Взгляд невольно зацепился за огрубевший сморщенный участок кожи на левом бедре, который уходил под одежду. Филипп поджал губы, его плечи опустились — сколько бы операций не прошло, этот шрам останется с Хантером навсегда. Неважно, насколько Филиппу жаль, как сильно его гложет вина, и как сильно он хочет избавить племянника от этой раны.       — Нужно помазать, чтобы быстрее заживало, — уверенно сказал старший Виттебейн.       — Нет, — так же уверенно ответил Хантер. — Не надо ничего мазать, само пройдёт.       — Хантер, болеть же будет долго, — удивился дядя. — Потом могут ещё шрамы остаться. Нужно помазать.       — Я говорю: не надо.       — Почему?       Хантер промолчал. Он не смел озвучить причины, поскольку предчувствовал, что его не поймут и, что страшнее, — осудят.       Виттебейн позвал с кухни Кикимору; та принесла родственникам поднос, на котором лежала аптечка. Дворецкий сразу достала оттуда тюбик заживляющей мази и протянула его мужчине. Хантер неожиданно почувствовал, как груз из страха и неловкости спадает с его плеч и перекатывает в сердце, где оседает в маленький комочек сожаления. Позади послышался шорох трущихся между собой ладоней, а после тихий скрип пластмассовой крышечки. Через пару мгновений по телу будто прошёлся разряд: его горячей кожи коснулась холодная мазь, которую бережно растирала вдоль длинной полосы тёплая рука. Дядя делал всё аккуратно, стараясь не надавливать слишком сильно на чувствительные раны. Хантер закрыл глаза, прислушиваясь к своим ощущениям. Мазь приятно охлаждала и снимала несколько дней мучивший бедолагу зуд. Вспомнилось время, когда дядя так же сидел рядом и дул на разбитые детские коленки. Он вспомнил, как дядя такими же тёплыми ладонями растирал ему окоченевшие на морозе ноги и ладошки. Вспомнил, как обеспокоенно предлагал лечение у стоматолога, когда Хантер потерял зуб. Хотя дядя даже не был причастен к этой травме, он волновался за своего племянника. В груди растеклось приятное тепло, которого так не хватало замёрзшему в холодных отношениях сердцу. На губах дрогнула улыбка. Сейчас было как никогда хорошо.       Когда все рубцы были помазаны, Филипп зашуршал упаковкой бинтов. Он достал один и принялся обматывать его вокруг всего торса. Хантер, пробудившись от сладких раздумий, заёрзал. Однако дядя был непреклонен и настаивал на бинтах как на чём-то жизненно необходимом:       — Если ты сейчас наденешь футболку на голое тело, то мазь сотрётся. Тогда в ней не будет никакого толку.       И Хантер в очередной раз смирился. На этот раз с радостью.       Когда они закончили, Хантер снова повернулся лицом к дяде. Он уже надел футболку обратно, попутно поблагодарив за проявленную заботу. Филипп опустил взгляд на потёртые красные колени племянника. Сердце в груди ныло, заставляя себя ненавидеть. Приятная атмосфера, зародившаяся на время в комнате, заметно потяжелела. Хантер глядел на дядю в ожидании.       — Я был на дне рождения Стоуна, — внезапно подал тихий голос Филипп. — Не выпить на торжестве твоего бизнес-партнёра — значит проявить к нему неуважение. — В этот момент Хантера окатила ледяная вода волнения. Он внимательно слушал, вникал в каждое слово и параллельно оценивал сказанное. — Я решил пить только тосты, но их было так много, что я потерял контроль. Зависимость дала о себе знать, и я забылся и не смог остановиться.       Филипп взял дрогнувшие руки племянника в свои. Он посмотрел тому прямо в глаза. Брови Хантера поплыли вверх. В глазах напротив он читал искреннее сожаление и чужую боль, которую дядя от всего сердца разделял и даже хотел впитать в себя до последней слезинки.       — Прости меня, Хантер. Обещаю, такого больше никогда не повторится.       — Ты это уже говорил, и всё равно продолжаешь напиваться и срываться на мне. — Хантеру хотелось верить, но боль внутри него диктовала иное.       — Ты прав, — с горечью произнёс Филипп. — Но я стараюсь. Это не так просто, Хантер, но я прикладываю все усилия, чтобы бросить. Поверь мне.       Хантер глубоко вздохнул. Он засунул свою излюбленную логику куда подальше. Ему не хотелось думать головой и размышлять над каждым сказанным словом, над его откровенностью. Он знал, что если займётся этим, то причинит себе только больше боли. Поэтому он закрыл глаза на всё и крепко обнял истерзанного чувством вины дядю. Он прощает его несмотря ни на что, потому что любит. Дядя с трудом сдерживал подступавшие слёзы, потому как уже не надеялся, что его раскаяние примут.       — Ты не должен отрабатывать долг за пропущенную тренировку, — огласил дядя, поглаживая племянника по волосам. — Но давай договоримся говорить друг другу только правду. Я за тебя волнуюсь.       Хантер невнятно пробурчал согласие, в глубине души понимая, что вряд ли когда-либо сможет полностью открыться дяде. Но он откинул эти мысли, как и прочие, что омрачали его.       — Чем бы ты хотел заняться? — внезапная смена темы сбила с толку, но Хантер быстро дал ответ.       — Пойдём на выставку да Винчи.       — Прекрасная идея, — с улыбкой ответил дядя, и Хантер загорелся, как звезда на рождественской ели.       Они пошли на выставку только вдвоём — племянник и дядя, практически заменившие друг другу сына и отца. На них обычная лёгкая одежда, никаких формальных брюк и пиджаков, тем более в такой зной. Хантер во все уши слушал экскурсовода и вникал в каждое сказанное им слово. Он задавал кучу вопросов, от чего голова шла кругом не только у посетителей, но и у самого работника музея. Горящие глаза изучали детали реконструкций, пока дядя стоял рядом и с умилением поглядывал на счастливого племянника. После выставки они долго говорили об увиденном и ели мороженое, купленное в фургончике.       С ужина до самого отбоя Хантер, вдохновлённый походом, без остановки что-то творил в своей комнате. За дверью слышались скрипы, громкие шорохи, звон металла и скрежет по дереву. Хоть окно и было открыто, из комнаты до самого утра не выветривался сильный запах суперклея и чего-то палёного.