Клетка для канарейки

      Отец собирал воедино детали новой шкатулки для маминых украшений. Она любила блестящие вещи, но места для них уже не хватало. Хантер внимательно смотрел на то, как маленький шуруп ввинчивается в срез. Мама позвала ужинать. Отец подхватил сына на руки, а Хантер обвил его шею. Они бодрым шагом направились на кухню, где их уже поджидала мама, накрывавшая на стол. Хантер протянул к маме руки, и она, заметив это, очертила в воздухе пальцем золотое кольцо и подхватила мальчика магией. Хантер засмеялся: он любил летать и просто обожал колдовство. Мама поднесла его к себе и поцеловала в нос, а после усадила за стол. Хантер крепко сжал её пальцы своими маленькими ладошками. На среднем пальце он заметил новое кольцо, подаренное его отцом, которое тот сделал сам. Оно было широким и заострённым о двух концах, а по середине исписано рунами. Хантер внезапно начал хныкать и не желал отпускать мамину руку, поэтому Каролине пришлось сесть между мужем и сыном. Калеб улыбнулся; линии его морщин прорезались чётче на бледном осунувшемся лице. Под острыми, как бритва, скулами залегла тень, а под глазами чернели синяки, но Калеб не переставал улыбаться для своей семьи. Он любил её, и именно семья придавала ему сил жить дальше. Он наклонился к такой же уставшей жене и поцеловал её в губы.       Звонок в дверь — звонок, который Хантер никогда не забудет. Всего один визгливый непродолжительный звонок. Калеб вышел из кухни. Каролина вышла за ним. Хантер вцепился в мамино платье, но та продолжала идти. Она прошептала сыну: «Жди здесь» и ушла. Хантер услышал крики. Он выглянул из-за угла и увидел, как из спины его отца торчит длинная арматура, а с её длинного наконечника стекает алая кровь. Злые незнакомые люди грубо смахивают бездыханное тело отца на пол и пинают его в сторону. Их руки вытянуты вперёд на маму, но та успевает огородить себя магией и бежит на кухню. Хантер, сам того не замечая, плачет. Он пытается закричать, но мама подхватывает его и прижимает к плечу. Магический стебель разбивает оконное стекло, и ноги уже готовы бежать по нему, но в спину прилетает снаряд. Каролина падает, стебель под ней сгорает. Она кашляет, перед глазами слепящий белый свет. Одной рукой она прижимает сына, а второй вслепую старается атаковать бандитов, но безуспешно. Удар за ударом приходится на её ослабленное долгим голодом тело, и она падает, накрыв собой сына. Хантер сжимает в кулачках ткань её свитера и плачет, не в силах закричать. Голос застрял в горле, конечности свело судорогой. Он маленький, беззащитный и совершенно не понимает, кто эти люди и почему они делают его родителям больно. Ему хочется помочь, хочется призвать огромную огненную птицу из сказок, чтобы спасти родителей, но всё, что он может, — прижиматься к истекающей кровью матери. Вдруг темнота рассеивается, и в глаза бьёт кроваво-красный свет. Один из бандитов больно тянет Хантера за руку, пока мама в крови из последних сил старается удержать его за другую. Удар, ещё один — мама держится, но рука Хантера ускользает из её пальцев. Каролина хватает сына за плечо, и тот кричит от боли и страха. В кожу впилось остриё кольца, перевернувшегося во время драки. Толчок ногой. Глухой удар. Мама без сознания падает в чёрную дыру. Бандиты бегут с ребёнком на руках мимо проваливающегося пола, мимо тела отца, смотрящего на сына прозрачными глазами, из которых выползают черви. Темнота поглощает комнату, тьма сгущается. Бандиты исчезают в этой мгле, оставляя Хантера совсем одного. Он открывает рот, чтобы закричать.       Свет.       Хантер проснулся в холодном поту. Он нашёл себя сидящем на кровати и дышащим тяжело, как после забега марафона. Подушка насквозь промокла от слёз, простыни смялись, а одеяло слетело на пол. Хантеру десять лет.       Без стука в комнату прошла Кики и огласила распорядок на новый день. Первый пункт — завтрак, на который молодой Виттебейн уже опаздывал. Хантер смотрел на дворецкого большими глазами. В ушах стоял звон, из-за которого он ничего не слышал. Ему хотелось сказать о том, что ему до дрожи в коленках страшно, но по спине бежали мурашки то ли от воспоминаний о ночном кошмаре, то ли от ледяного безразличия, в котором после смерти родителей он рос уже пятый год. Кикимора оставила на вешалке выглаженный костюм для юного хозяина и покинула комнату. Хантер уткнулся лицом в колени и тихо заплакал.       После завтрака Хантер должен был незамедлительно отправиться в школу, а дядя Филипп в свой рабочий кабинет, но проснувшиеся воспоминания прошлого не хотели отпускать ребёнка так просто.       Родственники закончили завтракать, но ещё не вышли из столовой. Хантер оббежал дядю и встал перед ним, затараторив, чтобы тот остановился:       — Дядя, как умерли мои родители?       Филипп вопросительно поднял бровь и свысока посмотрел на сжавшегося, будто приготовившегося к удару ребёнка.       — Я тебе сто раз рассказывал. Хантер, не трать ни моё, ни своё время.       Филипп сделал шаг в сторону выхода, как Хантер снова остановил его вопросом:       — Почему их убили, дядя? — Хантер вжимал голову в дрожащие плечи. — Кто были эти люди?       Филипп бросил взгляд на Кикимору. Та кивнула в знак того, что время для разговора у школьника ещё есть. Виттебейн с тяжёлым вздохом сел перед племянником на колени. Мозолистые пальцы обхватили детское личико. Малиновые глаза бегали из угла в угол, лишь бы не смотреть на дядю. Филипп же смотрел прямо, а голос его звучал ровно и до пугающего спокойно.       — Потому что твоя мать-шлюха однажды соблазнила твоего отца и заставила выйти за него замуж, а Калеб в наказание за это лишился всего, прогорел в бизнесе раз семь, погряз в долгах и был убит в своём холодном доме с плесенью и тараканами. И твоя мать заодно. А тебя хотели продать на аукционе, как дворовую псину, но мои люди узнали тебя, и я тебя выкупил. А теперь подобрал сопли и пошёл в школу.       С каждым словом к глазам с новой силой подступали слёзы, а губы сжимались до побеления. Когда дядя закончил, Хантер громко шмыгнул носом, получив в ответ комментарий «омерзительно». Но заканчивать на этом в первоначальные планы Хантера не входило и, собрав силы в кулак, он продолжил говорить, при своём состоянии, как можно чётче.       — Раз моя мама была ведьмой, то я тоже ведьмак! Я помню, как хотел защитить маму тогда. Я хотел призвать огонь. И сейчас я тоже тренируюсь, чтобы колдовать и создавать свет, но даже простые заклинания у меня не получаются. Я никого не могу защитить! Почему, дядя? Я ведь колдун, прямо как мама! У меня и уши острые, как у всех ведьм!       — Ты не мама, — сурово ответил дядя. От его холодного тона по спине Хантера побежали мурашки.       — Но у меня же острые уши, — несмело напомнил Хантер.       — Ты не мама, — холодно повторил Филипп. — Ты — Виттебейн. Ты — это твой отец; ты — это я, но никак не жалкая грязная ведьма. — Он приблизился к вытянувшемуся от страха лицу и заглянул в полные слёз малиновые глаза. Загробный голос проговорил, — Ты меня понял?       — В-ведьмы не грязные и не жалкие. Они сильные, и мама была сильной. Люди гораздо слабее ведьм: они ничего не могут. Они беззащитные! А ведьмы сильные, классные и летают, и колдуют, и у них острые уши… как у меня! Мама была гораздо сильнее и умнее отца, а отец сам был дурак, потому что остался в долгах и его убили. И он даже не смог отбиться, а мама сопротивлялась и защищала меня! Папа слабый, потому что он человек, но я не такой! Я ведьмак, я точно знаю! Я-       — Довольно!       От крика Филиппа в серванте задребезжал хрусталь. Хантер сжался и прикрыл голову руками. Щёки старшего Виттебейна пылали от злости, а звериное дыхание участилось. Он схватил нож со стола и с силой встряхнул ребёнка, от чего тот почти упал. Филипп больно сжал в сильных пальцах заострённый кончик левого уха. Хантер запищал от боли и страха.       — Острые уши? Ведьмак, говоришь?! Да ты просто неблагодарная бестолочь! Бесполезный кусок дерьма, высранный какой-то шлюхой! Ты человек, как я и как твой отец, как дедушка! Ты не ведьма! Наш род был чистокровным и благородным, пока не появился ты! Острые уши? Сильнее человека?! Не смей даже думать, что ты лучше нас, мелкий засранец! Ты человек от и до, и должен этим гордиться! А эти идиотские уши — генетическая ошибка, влияние ДНК этой грязной ведьмы. Но я сейчас же тебя от этого избавлю.       Филипп оттянул заострённый уголок уха и приложил к нему острый столовый нож. Хантер вырывался, плакал, но обезумевший от злости дядя не замечал этого. Он начал давить на орган и водить ножом, срезая «лишнее» и округляя уши, чтобы придать им «человеческую» форму. Руки дрожали, а глаза застелил гнев. Ручеёк тёплой крови впитывался в рукава белой рубашки. Срез уже был глубоко, как вдруг окровавленный нож выскользнул из онемевших пальцев и со звоном упал на пол. Хантер, извиваясь, смог ударить по руке, державшей его за ухо, и освободиться. Он отбежал к стене и упал. Ладонь прятала кровоточащее ухо, а алые дорожки смазывались под дрожащей рукой, окрашивали одежду, сливались со слезами и размазывались по всему лицу. Хантер огромными глазами смотрел на замершего дядю. Тот смотрел на прижавшегося к стене племянника, похожего сейчас на загнанного напуганного зверька. Филипп смотрел на кровь и на нож, лежащий у его ног. В конце концов он сжал второй рукой запястье той, что только что резал чужое ухо, и оглядел пятна на белой ткани рукавов. Его голос звучал безразлично, будто не его племянник сейчас с минуты на минуты мог потерять сознание от болевого шока.       — Это послужит тебе напоминанием, Хантер, о том, кто ты есть.       Он посмотрел на дворецкого, тихо и безразлично наблюдавшего сцену со стороны. Кики поняла всё без слов и, кивнув, ушла за аптечкой. Филипп ушёл в свою комнату переодеваться. А Хантер остался в столовой беззвучно реветь и прижимать наполнившуюся лужицей крови ладонь к на треть отрезанному уху.

***

      Хантеру четырнадцать. Прозвенел последний звонок, и дети поскорее побежали по домам. Хантер и Луз были не исключение. Друзья торопливо шагали вдоль дороги. Хантер рассказывал о сварливой учительнице физики и её жёстких методах обучения. Луз молча кивала, что было на неё не похоже. Обычно она задавала много уточняющих вопросов, или эмоционально реагировала на рассказ, или, если ситуация касалась и её тоже, делилась ответными чувствами. Но сейчас она понуро вышагивала за Хантером, отставая на шаг.       Чувствуя практически физический дискомфорт от дистанции, Хантер сделал два шага назад, пропуская Луз вперёд. Он хотел было спросить, всё ли в порядке, как вдруг его взгляд зацепился за опущенный ворот рубашки на чужой шее, из-под которого виднелись серо-синие пятна. Повисло молчание, которого девушка, кажется, даже не заметила. Хантер начал размышлять, откуда у Луз могли появиться синяки, и пришёл к выводу, что у него нет абсолютно никаких предположений. Ссадины и гематомы были обычным делом для Хантера — он получал ремнём почти ежедневно за «неподобающее поведение» во время еды или отдыха, минус рядом с пятёркой в школьном дневнике или за опоздание на минуту, — но у Луз в последний раз были синяки только в детстве, на коленях и локтях, потому что она любила бегать во время игр и, соответственно, падать. Камила, её мама, никогда не поднимала руку на дочь, а отца у неё вовсе не было. Откуда могли появиться синяки на шее? Хантер приобнял подругу за плечо и прижал к себе.       — Луз, — аккуратно начал он, — тебя никто не обижает?       Девушка остановилась и бросила косой взгляд на друга. Её лицо скрывала нависшая чёлка.       — Если у тебя какие-то проблемы, я могу помочь, ты же знаешь. Нет смысла скрывать от меня что-то. Я твой друг, и всегда рядом.       Луз опустила взгляд на свои кроссовки: думала. Спустя минуту молчания, она выдохнула и повернулась к Хантеру. Половина её лица была скрыта под волосами. Хантер осторожно заправил их назад. В груди застыл удивлённый вдох, а в глазах ужас сменялся растущими кострами ярости. Половина лица, которую Луз так старательно прятала, была опухшей; на щеке и подбородке красовались красные полосы, а в уголке глаза чернел фингал.       — Кто это сделал? — Хантер не узнал своего голоса: низкий, угрожающий. Звериный.       Луз молчала, но под напором созналась:       — В десятый класс пришёл какой-то новенький мальчик, и вокруг него образовалась банда. Они издеваются надо мной, потому что я «странная и уродливая», — на глаза девушки наворачивались слёзы. Хантер держал её за руку. — Каждый день вылавливают в коридорах, обзывают, бросают в меня бумажки. На прошлой неделе прилепили жвачку на волосы…       Хантер вспомнил, как в прошлую среду увидел подругу с неопрятной стрижкой под мальчика. Это была большая перемена, ведь до этого Луз носила косички до лопаток. Конечно, он похвалил её стрижку, но о причинах таких кардинальных изменений подруга умалчивала.       — А сегодня они подловили меня на перемене, затолкали в мужской туалет и избили. Тот новенький начал расстёгивать ремень на брюках, но я смогла вырваться и убежать. Мне страшно, Хантер.       Луз прижалась к другу и спрятала лицо в его плече. Хантер с открытым ртом переваривал услышанное. Он крепко обнял подругу и начал медленно гладить её по спине, успокаивая. Мимо них на высокой скорости проезжали машины, мелькали прохожие, а Хантер целовал в макушку Луз, истерика которой набирала обороты, и полным ненависти взглядом прожигал колючие кустарники перед собой, представляя, как шипы выкалывают глаза хулиганам, посмевшим посягнуть на его почти что младшую сестрёнку. Он должен уберечь её во что бы то ни стало.       В кабинете пахло старыми книгами. Вдоль стен стояли стеллажи с документами и расставленными по алфавиту учебниками и методичками. Хантер сидел на стуле с мягкой обивкой, а за столом перед ним перебирала листы женщина лет сорока с длинными иссиня-чёрными волосами, ровной, как стенка, спиной и сосредоточенным взглядом.       — Итак, Хантер, — начала она, отложив кипу бумаг, — что ты хотел мне сказать?       — Директор Лилит, до меня дошла информация о том, что в нашей школе орудует банда хулиганов. — Хантер держался строго, подобно гендиректору на заседании каких-нибудь руководителей: подражал своему дяде для пущей убедительности своих слов. — Они издеваются над учениками, преследуют и избивают их прямо в стенах школы.       — Это серьёзное обвинение, ты же понимаешь? — директор наклонилась ближе к ученику, словно они обсуждали между собой секрет, о котором никто боле не должен знать.       — У меня есть доказательства, а также имена. Имея такие сведения, будет большой ошибкой ничего не предпринять. Если родители учеников узнают об этом, репутация школы пострадает. Вы согласны со мной, директор?       Женщина отстранилась. Пальцы машинально схватили карандаш и начали крутить его. Многим, кто близко работал с Лилит, было известно, что в таком жесте выражается её беспокойство и процесс размышления.       — Назови их.       Хантер умывал руки и как раз собирался уходить, как вдруг дверь в мужской туалет распахнулась, и в помещение вошло пять старшеклассников, лица которых Хантер знал лишь по фотографиям, а также по описаниям Луз. Когда последний из компании зашёл, дверь закрылась на щеколду. На лицах хулиганов появилась ехидная улыбка. Хантер выключил кран и встряхнул воду с ладоней. Интуиция подсказывала, что ожидается заварушка.       Самый главный и, по совместительству, самый мелкий из банды вышел вперёд и встал перед Хантером.       — Так-так-так, значит, это ты настучал на нас директору, — говорил он, растягивая гласные. За его спиной послышался хруст костяшек. Хантер напрягся.       — Господа, вы что-то хотели? — спросил Хантер наигранно вежливо, попутно продумывая ходы отступления и с ужасом понимая, что таковых нет.       Хулиганы загоготали.       — Господа!       — Он серьёзно?       — А-ха-ха-ха-ха!       — Господа, ну и чёрт!       Смеялись все, кроме Хантера и главаря, стеной нависавшего перед ним. Он был почти на голову ниже, хоть и старше на два года, но давление от него исходило такое, будто Хантер был мышонком, а этот тип — ногой бесстрашного человека-живодёра.       Когда он начал говорить, смех сразу прекратился:       — Это же ты Хантер Виттебейн?       — Верно.       — Отвратительно.       Хантер недоумевал, что именно сейчас происходило. Он чувствовал, как к горлу подкатывает страх, ладони потеют, а ноги начинают предательски дрожать под непроницаемым взглядом хулигана.       — Считаешь, что ты лучше нас, Виттебейн?       Кулак без сожаления ударил в живот; из глаз полетели искры.       — Думаешь, что твоя фамилия для меня что-то значит?       Ещё удар, но уже коленом. От падения удерживали руки, обхватившие со спины.       — Возомнил себя героем, а сам прячешься за чужими спинами? Трус и лицемер, прямо как твой отец.       Снова удар в живот. Кто-то тянет назад, из-за чего согнуться не получается. Он открыт для новых побоев. Перед глазами плывёт.       — Смотришь на нас свысока, Виттебейн? Прикрываешься директором, отцом, другими учениками. Думаешь, самый умный здесь? Ты ничего не стоишь. Мелкий, жалкий. Даже свою подружку не можешь защитить должным образом. Просто смешно.       Череда ударов. Они бьют по ногам. Хантер падает на колени. Следом чужие костяшки впиваются в щёку. Страх сменяется безразличием. Ему до странного спокойно снова кожей ощущать насилие, чувствовать боль, рассредоточивающуюся по всему телу. Нет никаких сил сопротивляться. Но неужели ему это нравится? Нравится быть униженным? Нравится быть избитым кучкой совершенно незнакомых ему отбросов? В голову прилетает новый удар. Его роняют на грязный, местами мокрый кафель. Острые ботинки бьют со всех сторон. Перед ним садится главарь и поворачивает его лицо к себе.       — И твоя подружка в следующий раз не сбежит. Понял?       В этот момент в голове Хантера что-то щёлкнуло. В мышцах снова появились силы, а сонная пелена спала. Он привык чувствовать боль от побоев, привык быть униженным, но Луз была другой. Она не знала боли, и Хантер не мог позволить ей познакомиться с ней. Она уже достаточно страдала эти месяцы, умалчивая о проблеме. Теперь, когда Хантер знает правду, он просто обязан защитить её. Он простой человек, слабый и трусливый, но и эти ребята ничем не лучше. Простые хулиганы с круглыми ушами. Он просто не может позволить им победить!       Хантер сжимает челюсть и начинает раскачиваться из стороны в сторону, смахивая с себя чужие руки. Хулиганы крепко хватают его за конечности, в голову прилетает удар. Перед глазами слепящий белый свет, а в ушах надрывный звон, но Хантер старается вырваться. Он сгибает колени и с толчком поднимает ноги. Судя по далёкому шипению, кого-то удаётся задеть. Он переворачивается на грудь, но сверху тут же начинает давить груз, состоящий из банды старшеклассников. Хантер старается подняться. Ради Луз. Ради её нормальной жизни. Он падает на бок, чтобы перевернуться и ухватиться за раковину. Ноги из последних сил рассекают воздух, периодически кого-то задевая. Хантеру удаётся подняться. Картинка немного проясняется, но до сих пор ничего не слышно. Он уворачивается от кулака и пинает парня сбоку. Им хоть бы хны, а для Хантера каждое движение даётся с большим трудом. Главарь стоит в стороне. Хантер видит его лёгкую ухмылку, и как же ему хочется стереть её с этого напыщенного лица. Он вслепую нащупывает мыльницу и с размаху ударяет ей по голове близстоящего хулигана. Мыльный раствор, стекающий по стенкам, попадает ему в глаза. Минус один боец. Хантер лавирует между хулиганами и, наконец, добирается до главаря, но звонок на урок всё останавливает. Хулиганы бросают Хантера на пол, пнув ещё разок напоследок, и отходят к двери. Щелчок. Главарь с победной осанкой выскальзывает в дверной проём.       — Ты всё понял, Виттебейн? — спрашивает он, но ответом не интересуется и уходит. За ним и остальные.       Дверь закрылась. Хантер остался один.       На урок он не пришёл, а когда началась перемена, как можно незаметнее забрал портфель и помчал к выходу из школы. Благо, у них был чёрный ход, что позволяло проскользнуть мимо вахтёра, и секретный проход в яблоневом саду, откуда можно было сбежать и не попасться охраннику на глаза. Но план сработал не идеально, ведь кое-кому он всё-таки попался, а именно Луз. Почему-то она не стала его ни о чём расспрашивать, а лишь попросила подождать в саду, чтобы сбежать вместе. Когда они пробирались через забор, в школе прозвенел звонок.       — Прости меня, Хантер. Это всё из-за меня.       Они сидели у Луз дома. Рядом лежала аптечка, а в руках девушка держала проспиртованную ватку, которой обрабатывала раны на чужом лице. Правый глаз опух, вокруг образовался розово-синий фингал; щёки были исцарапаны, кое-где запеклась кровь; губа и бровь разбиты, лоб в синяках. Руки красные: на них стояли ботинками. На плече глубокий порез, и такой же на рукаве и без того местами рваной рубашки: видимо, Хантера полоснули чем-то острым. Останется шрам. Все ноги синие, местами с кровоподтёками. Хантер передвигался с трудом и любое движение головой отдавало острой болью в висках.       — Всё нормально, Луз. Это я должен извиняться. Я не смог хорошенько разукрасить их физиономии, особенно этого новенького, их главаря. Мне жаль.       Луз остановилась. Хантер смотрел на её одним здоровым и вторым полузакрытым глазом. Губы девушки дрожали и поджимались. Луз смотрела на Хантера полными слёз глазами. Её кулаки сжались, непроизвольно выжав кровь из ваты на школьную юбку.       — Дурак, — взвизгнула она, готовая вот-вот расплакаться. — Просто конченный идиот.       Она спрятала лицо в ладони, а Хантер сидел рядом и виновато рассматривал узор на ковре. Не такого счастья он желал для Луз. Сказать в оправдание ему было нечего.       Дядя, узнав о драке в школьном туалете и проигрыше Хантера, в тот же день записал его на боевые искусства.

***

      В пятнадцать лет Хантер осознал, что никогда ни с кем не целовался. Вокруг него парни и девушки строили отношения, устраивали драмы, сцены ревности и разлуки, как в мыльных операх. По школьным коридорам ходили за ручку парочки, а на улице можно было увидеть, как они целовались. Примечательно то, что большинство из молодых людей были младше не только Хантера, но порой и Луз, которой на тот момент было тринадцать. Все до единого одноклассники уже минимум один раз состояли в отношениях. Хантер понимал, что это глупость: они же ещё дети и, соответственно, ничего серьёзного быть между ними не могло. Но зависть и непонятная обида оседали на сердце с каждым днём всё сильнее. Смотреть на воркующих влюблённых казалось невыносимым. А самым пугающим и смущающим стало то, что Хантер начал испытывать неведомые ранее чувства к Луз, которую до этого считал своей младшей сестрой. Когда они сидели рядом, ему хотелось обнять её, а потом наклониться и поцеловать в самые губы. Он часто представлял себе, как это будет. Вернее, как было бы. Это было чем-то неправильным, но желанным. Запретным и необходимым. Физическая потребность в восполнении душевной пустоты. Но признаться Луз было страшно: если поцеловать её, что станет с их дружбой? Как потом они будут общаться? А если это всё обман, и на самом деле в сердце Хантера пылает не любовь, а гормоны? Нет, поддаваться соблазну было слишком рискованно.       Когда они играли у Луз дома в видеоигры на приставке, разговор сам чудесным образом повернул в эту болезненную для Хантера степь.       — Понимаешь, Хантер, — говорила Луз, отбиваясь от монстра в лабиринте, — у меня в классе многие девчонки уже хвастаются своими взрослыми парнями, а мальчишки бегают за ними, как идиоты. — Она немного помолчала и, смирившись с чем-то, вздохнула. — Я, честно, им завидую немного. Мне бы тоже хотелось взрослого парня, который будет выше меня ростом, дарить мне шоколадки. Мы бы с ним целовались. Я ещё никогда не целовалась.       Услышав признание подруги, Хантер почувствовал, как запылали его щёки. Он отвернулся, чтобы отпить газировки. Ему так хотелось сказать ей: «Эй, а ведь я тоже парень, старше и выше тебя. Может поцелуемся? Шоколад я тебе сегодня уже принёс, хоть мы и съели его напополам», но он не мог: боялся последствий и как бы они отразились на их дружбе.       — Ну, это же глупо, — неловко ответил Хантер. — Мы дети, и эти отношения совершенно бесполезные. Все «влюблённости» пустые, совершенно никакой глубины. Для моего возраста так вообще актуален термин «гормональный бунт».       Из-за угла внезапно выскочил монстр. Луз не успела среагировать, и её персонаж погиб. На экране высветилась позорная красная надпись «GAME OVER», а механический голос назвал игрока лузером. Луз тяжело вздохнула.       — Вот видишь? — указал Хантер пальцем на экран телевизора. — Мы рубимся в приставку.       Луз сердито отпила газировку из банки и, поставив её обратно на пол, повернулась к другу. Она явно была обижена таким ответом на её откровение.       — Сам-то тоже не целовался, — дулась она. — Ты рассуждаешь как сорокалетний девственник.       — Луз, я и есть девственник, потому что мне пятнадцать. Это же абсолютно нормально! Ненормально, как раз, не быть девственником в этом возрасте. Меня должно заботить, по сути, две вещи: учёба и чипсы.       — Душнила, — закатила глаза Луз.       Хантер включил новую игру. Персонаж пошёл по лабиринту. Хантер старался сконцентрироваться на игре, но его взгляд всё время смещался на Луз. Она забавно надула щёки и сложила руки на груди: обиделась, причём показательно. На лице расцвела улыбка. Как же хотелось её поцеловать.       — GAME OVER, — проговорил компьютер. Хантер только сейчас обратил внимание на монстра.       Цокнув, он отложил джойстик и развернулся к подруге.       — Слушай, Луз, а почему ты не нашла себе парня, раз так этого хочешь?       Луз, услышав такой вопрос, забыла о своей игре в обиду и смотрела на друга долго, как на самого тупого человека на планете Земля. Хантер покраснел.       — Ладно, я понял. Ты правда так хочешь себе парня, чтобы с ним целоваться?       — Разумеется, что это не самая главная моя потребность, — задумалась Луз, — но я чувствую себя какой-то неполноценной из-за всей этой ситуации. Моя мама в первый раз поцеловалась в двенадцать, и за ней бегали парни толпами. А я всегда в стороне. Моим одноклассницам тоннами несут цветы и шоколадки, валентинки всякие, а я никому совсем не нужна.       — Мне нужна, — не подумав, ляпнул Хантер и тут же покраснел. — То есть, я хочу сказать, что ты правда классная, весёлая, умная, с тобой приятно проводить время и можно болтать без остановки много часов подряд. И твоя новая стрижка тебе правда идёт.       — Ты говорил. Уже год как.       — Точно. И буду говорить ещё, пока не поверишь мне.       Луз улыбнулась. Хантер улыбнулся тоже. Она попросила его встать и встала сама. Хантер, не совсем понимая, зачем, всё-таки послушался. Луз подошла к нему впритык и замерила рукой рост: её макушка доставала до его переносицы.       — Хантер, — начала она бодро, но продолжать долго не решалась. Молчание длилось с минуту, и за это время её лицо изменилось в цвете несколько раз. — Ведь, если подумать, ты парень, а я девушка. Ты старше и выше меня и даже принёс сегодня шоколадку. Хотя мы съели её напополам. Я хочу сказать…       — Луз, — внезапно перебил Хантер, — я тоже хотел сказать тебе кое-что. Мне кажется, что для меня ты немного больше, чем просто друг. То есть, я не хочу говорить наверняка, но во мне появились странного рода…чувства.       — Тогда, может быть, нам стоит попробовать? — смело спросила Луз. Такой прямолинейности Хантер не ожидал.       — А если это чушь? — ответил он вопросом на вопрос.       — Тогда это чушь. Мы же дети, так что здесь априори не может быть никакой серьёзности. Ты же меня не замуж зовёшь.       — И правда… Тогда…кто мы?       — Пара?       — Правда?       — Сама не верю. Тогда, может?.. Ты умеешь?       — Нет, конечно. Откуда!.. А ты?       — Тоже.       — Честно, это неловко. Я представлял себе это иначе.       — Точно. Давай позже. Пары ведь не только этим занимаются, верно?       — Конечно. Но чем тогда ещё?       — Хм… В приставку?       Отношения продлились всего три дня, а если бы Хантер был немного смелее, они бы ограничились двумя. В их жизнях ничего не поменялось кроме того, что находиться рядом стало неловко. Клеймо «пара» напоминало о себе, но сделать с ним что-либо они не решались. Они всё так же играли в приставку, гуляли, покупали еду, но теперь это было более неловко. Они не знали, что должны были делать. А когда дело всё-таки дошло до поцелуя, то они оба подумали о том, насколько это неправильно. Несмелые касания губами и никаких чувств. Ни тебе бабочек, ни прыгающего сердца. Даже не покраснели. В конце концов, лучшим решением было разойтись, но как паре. А друзьями они остались, и случившееся никак не повлияло на их отношения. К слову, после такого горького опыта ещё долго никому из них не хотелось заводить так называемые отношения.

***

      Сегодня Хантеру исполнилось восемнадцать. В такой важный для племянника день Филипп подготовил ему особый подарок. Это был механический посох в замену классическому магическому. Он обладал во многом схожими свойствами, а самое главное: с помощью него Хантер, наконец, мог колдовать и летать, как настоящий ведьмак, каким он всегда мечтал быть.       Хантер особенно любил полёты. А всё, что он любил, должно было обязательно быть изучено в совершенстве. Он тренировался день и ночь, летая по саду. Всего за несколько месяцев он получил столько новых шрамов, сколько дядя не оставил ему за всю жизнь: рубец на правой щеке, который он получил, упав с высоты на дерево и оцарапав щёку на большой скорости веткой; тонкие, еле заметные полосы на шее, полученные от веток; грубые мозоли на руках и красные полосы на пальцах. Поясница была усеяна как старыми шрамами от ремня, которые уже никогда не заживут, так и новыми, которые Хантер получал во время своих тренировок. Главной его потерей стал передний зуб. Хантер упал лицом на каменный бордюр, когда оттачивал приземлённый полёт на пляже. Самым смешным и обидным было то, что при падении он перелетел песок всего на несколько сантиметров. Дядя, спустя месяц заметив пропажу зуба у племянника, тут же предложил лечение у стоматолога, но Хантер отказался. Его вина, что он так плохо владеет полётом, и пусть эта щель останется напоминанием о его неудаче и забавном невезении относительно песка и камня.

***

      Это было двадцать седьмое января, день после дядиного дня рождения. Хантеру на тот момент исполнилось девятнадцать лет. После тихого поедания торта в кругу семьи, дядя отправился на работу, но вернулся оттуда только к обеду следующего дня. Хантер как раз спустился к обеду, как вдруг раздался звонок. Хантер инстинктивно дёрнулся. Кикимора побежала открывать дверь, а вернулась с пьяным вусмерть, едва державшимся на ногах дядей, которого Кики поддерживала своей причёской-монстром. Хантер взвыл от отчаяния.       «Ну почему он снова пьяный, — думал Хантер»       Сильный перегар перебивал приятный аромат свежеприготовленной еды. Филипп толкнул дворецкого в сторону и на ватных ногах добрался до стола, где стоял традиционный бокал вина. Он грубо схватил его и заглотнул. Хантер наблюдал со стороны. Он морщился. Смотреть на дядю в таком состоянии было больно. Это словно был не он, а совершенно чужой человек, которого хотелось бы проводить прочь, но которого приходилось беспрекословно слушаться. Хантер начал отступать назад, как вдруг случайно задел ногой стул, и тот скрипнул о паркет. Дядя резко повернулся на звук.       — А, это ты, чёрт, — зашипел Филипп. — Пришёл всё-таки. Чур тебя, чур тебя! — Он плеснул в Хантера вином. Тот попятился.       — Дядя, хватит, — тихо взмолил он.       — Ты умер четырнадцать лет назад. Возвращайся в ад!       — Дядя, это я, Хантер! Ты меня не узнаёшь? — Хантер начал догадываться, в чём дело, и ему это совершенно не нравилось. В сердце зародился страх.       — Сгинь! Сдохни! Проваливай, нечистое! Ты умер, умер! Тебя нет!       — Дядя!       Кикимора стояла в стороне и молча наблюдала за происходящим. На её лице не отразилось ни одной эмоции. Филипп шёл вдоль стола, хватаясь за скатерти. Хантер стоял по другую сторону и надеялся, что до него не доберутся.       — Я сберёг твоего сына, сохранил твоё честное имя. Чего тебе ещё от меня нужно, Калеб?! Уйди прочь! Мне ещё рано умирать! Рано!       В пьяной истерике Филипп размахивал руками, совершенно не глядя, куда их заносит. Он случайно задел локтем кастрюлю с супом, стоявшую по середине стола. Кастрюля сковырнулась и полетела на противоположную сторону. Всё произошло за секунду, никто и опомниться не успел. Хантер успел сделать лишь шаг, как на его левую ногу вылился горячий, только-только снятый с плиты, суп. Бедро сразила адская боль. Филипп смеялся, радовался, что смог избавиться от призрака. Хантер упал на пол и отполз от растекающейся кипячёной лужи. Левая нога отказывалась работать. Судорога свела её, а кожа будто плавилась. Казалось, что ещё немного, и Хантер увидит сваренные мышцы.       — Скорую! Скорую! — кричал Хантер, держась за уцелевшую часть кожи. Слёзы текли по щекам, а во рту скопилась слюна.       Кикимора ушла за телефоном, а Филипп остался в столовой и смеялся, извиваясь на полу, как червяк. Сознание отключилось.       После этого инцидента Филипп больше не пил. Только на ужин ему могли подать редкий бокал вина к мясу, не более. Хантер пережил несколько пластических операций, но избавиться от шрама не получилось. Он навсегда останется с Хантером и будет напоминать ему о галлюциногенном последствии алкогольного опьянения, о безразличии некоторых людей к ближним и о том, что не все шрамы можно просто заменить новой кожей и забыть о них навсегда.

.

.

.

      — Хантер, не хочешь сходить на матч?