Саморазрушение

***

Это продолжалось всегда, сколько Кэйа себя помнил. Его всегда чертыхали. Он уже и не помнил, когда в последний раз смотрел в зеркало без ненависти к себе, к своему лицу, когда он последний раз просыпался без ненависти к своей повседневной, отвратительной, совершенно бесполезной жизни. Альберих вновь с утра умывается, обдавая холодной водой свое слишком бледное, если сравнивать с его нормальным цветом кожи, лицо. Уставшие голубые глаза, мешки, залегшие под этими самыми глазами, выделяющиеся скулы на худом лице и несколько прыщей на лбу, тонкие, сухие и потрескавшиеся губы. Все это уже настолько приелось, что не хотелось никогда больше смотреть на себя. Хотелось содрать с себя кожу и больше никогда не видеть себя. Хотелось разбить все зеркала в доме и выкинуть все, в чем он мог увидеть свое отражение. Но Кэйа понимал, что это глупо. Глупо бежать от жалкого себя, от того, что ты не можешь изменить, ты можешь лишь смириться. Альберих смирялся, учился жить с этим и со всеми своими недостатками бок о бок, пытался сделать все, только бы не слышать замечаний в свой адрес. — Мерзость. — привычно бормочет Альберих, пытаясь водой смыть все те недостатки, на которые ему вечно указывали люди.

***

— Видеть тебя не хочу! — кричал в юности злой на него Дилюк, запуская своего огненного феникса в его сторону и опаляя руки Кэйи, которыми он закрывал лицо, лёжа на холодной земле на спине. Тогда было до раздирающего горла в крике невыносимой боли, больно, но он не пискнул. Повезло, что в тот день лил дождь, и Дилюк, уходя, не видел слез, что текли по его лицу без остановки. Было больно морально настолько, что хотелось пойти и утопиться в озере, благо оно близко к Винокурне, но Альберих держался. Не знал зачем и почему, но держался. Прикусывал язык, стараясь переключить мозг на боль языка и перестать концентрироваться на адской боли в других частях тела. Дождь хлестал по обожжённым ладоням, действуя не хуже лавы, заставляя Кэйю тихо стонать и хрипеть от боли, кричать навзрыд просто не было сил. Нужно убираться отсюда, сейчас, нужно лишь найти силы встать. Силы и желание. Кэйа старался избегать Дилюка после того случая, старался не напоминать о своем присутствии и существовании лишний раз, но в таверну заходил лишь потому, что только там было лучшее вино. Это было единственной причиной, по крайней мере он убеждал себя в этом. Альберих не мог признаться даже самому себе, что хочет еще лишний раз хотя бы мельком взглянуть на брата. Слишком больно быть одиноким. — Ненавижу твои растрёпанные волосы. Ты вообще причесываешься? — усмехнулся как-то Дилюк, что лишь недавно нашёл в себе силы заняться таверной после смерти отца и как не повезло Кэйе попасться ему прямо сейчас. Дилюк все ещё был зол на него, удивительно, что вообще пустил, да и комментарий по поводу его внешности больно резанул по ушам и сердцу, больно отдаваясь где-то в груди. Альберих скрыл свою боль от этих слов за привычной натянутой улыбкой и попросил налить ещё немного вина. После тех слов Кэйа стал причесываться почти все время, даже если просто подул лёгкий ветер. Он стал нервным, почти озабоченным насчет своих волос, завсегда имея при себе небольшое зеркальце и расческу. Он не был уверен в том, что не выглядит растрёпанным. — Господи, замазывай хоть мешки под глазами, а то на мертвеца похож. — смеялся Венти, тыкая пальцем в щеку Кэйи и смеясь так громко, что закладывало уши. Венти захмелел, да и время уже было позднее, навряд ли он вообще понимал, что несет, но это все равно задело. Задело, из-за чего Альберих машинально прикоснулся к месту под глазами, думая, неужели и правда столь заметно. После той крупной ссоры с братом Кэйю мучали кошмары, а если не они, то бессонница, из-за чего поспать нормально толком не получалось, лишь мелкими обрывками, и то он просыпался в холодном поту каждый чертов раз. В тот же день Кэйа купил кучу тонального крема, впредь проводя по несколько часов перед выходом, замазывая все изъяны на лице. И он никогда не был доволен результатом. Он всегда думал, что выглядит не достаточно «нормально» для того, чтобы выходить на улицу. — Кэйа, отодвинься, от тебя пахнет чем-то. Мне кажется даже хиличурлы пахнут лучше. — смеялась захмелевшая Розария, махая рукой, чтобы Альберих отодвинулся от нее и пихая его в плечо так, что юноша чуть не упал со стула, на котором сидел. Кэйе после этих слов пришлось лишь натянуть улыбку и проглотить обиду, не говоря ничего, лишь заливая невыносимую боль вином. С того дня Кэйа мылся по несколько раз на дню полностью, обмазывался душистыми травами и бальзамами, но даже так постоянно думал, что от него неприятно пахнет. — Не горбься, а то таким горбатым навсегда останешься. — похлопала его как-то по спине Джин, пока он сидел над документами, из-за которых не спал несколько дней. Он и так выглядел не очень, из-за того, что провел в кабинете несколько суток подряд, и теперь ещё и этот упрек отдался болью где-то в груди. Кэйа жутко устал, у него не было сил даже улыбнуться Джин, он просто смотрел пустыми глазами в стол, черкая машинально рукой что-то, но на самом деле магистр этого даже не заметила, лишь взяла необходимые документы и покинула кабинет. После того, как закрылась дверь в его кабинет, оставляя Альбериха одного, тот медленно упал лицом в стол, руками вцепляясь в волосы, стараясь оттянуть их и доставить себе боль. Что он делает не так, нет, он делает недостаточно. Все, что он делает идет прахом и разбивается о другие его недостатки, нужно больше усердствовать, больше стараться. Ну почему он настолько ничтожен, что не способен самостоятельно увидеть свои недостатки, пока в них не ткнут пальцем, а? Следующие несколько дней Кэйа не спал из-за того, что шил себе тугой корсет, который будет стягивать спину и держать ее ровной всегда. Он мог бы его купить, но, во-первых, его все знают — засмеяли бы, узнав, о такой глупости. Кэйа не хотел, чтобы над ним насмехались еще больше, это просто невыносимо, невыносимо выслушивать ежедневно эти упреки. А, во-вторых, его размеров просто не было. Корсеты шили на милых девушек, а никак не на мужчин, которые отчаянно желают скрыть свои недостатки. Альберих исколол себе все пальцы и потратил уйму времени, но все же сшил себе какой-никакой корсет. Да, выглядел он ужасно, все же Кэйа не швея, но все же делал свою работу отменно — сдавливал так, что лишний раз нельзя было вдохнуть, но зато теперь Альберих не горбился. Да, это главное. — Архонты, Кэйа, не смейся так громко, аж уши закладывает! — смеялся пьяный Венти, крича Дилюку, чтобы тот налил ещё вина. Рагнвиндр лишь фыркнул на эту просьбу и скрылся в подсобном помещении, не обращая на захмелевших людей никакого внимания. Альберих сумел лишь нервно посмеяться, сильнее пальцами сжимая ручку кружки. Больше Кэйа не смеялся, лишь улыбался. Он вообще старался вести себя тише, стать гораздо незаметнее, просто исчезнуть. Интересно, если бы он просто исчез было бы другим легче? Он бы перестал мозолить всем глаза и просто перестал бы всем мешать, скорее всего все были бы лишь рады. В одну из ночей, когда такие мысли посещали чаще, Альберих не сразу заметил, что по щекам текут слезы. Еще одна слабость. — Не ешь так много, скоро в дверь не влезешь. — как-то засмеялся один из рыцарей, с которыми он делил обед, похлопав Кэйю по плечу. Альберих не ел тогда уже больше суток и накинулся на еду так, словно он приехал из голодного леса, и тут же получил упрек. Тот рыцарь после своих слов продолжил обсуждать с товарищами сегодняшний день, а вот Кэйа к еде больше не притронулся в тот день. Он помнил как болезненно ныл желудок, все же какое-то количество еды Кэйа успел проглотить, но этого явно было недостаточно для того, чтобы заткнуть желудок. Черт. Он покинул таверну в спешке, кажется, даже кинув Чарльзу больше моры, чем необходимо, но было плевать. Руки невыносимо тряслись, а живот урчал, явно давая понять, чтобы организм получил еще немного еды, Кэйа старался это игнорировать. Теперь он старался мало того, что есть гораздо меньше, он старался вообще не есть, лишь пить. Иногда выходило даже ничего не есть целый день, проживая лишь на воде и кофе, но после, обычно перед сном, Кэйа мучился от боли в желудке, что скручивался и болел настолько сильно, что часть ночи приходилось проводить в позе эмбриона, зажимая рукой живот. После этого Кэйа просто проваливался в болезненный сон, все еще ощущая эту всепоглощающую боль. — Кэйа, я не помню, когда ты в последний раз тренировался. Скоро меч в руках держать не сможешь, иди и тренируйся. — после очередного доклада сказала Джин, отворачиваясь к окну, не видя как поджал Кэйа губы. Ещё и это. Боже, да когда же он сможет учесть все свои недостатки и достаточно тщательно их скрыть? Насколько же он жалок. С тех пор Альберих всегда проводил по несколько часов на тренировочной площадке почти на голодный желудок, не считая выпитого с утра кофе или чая. Живот после таких выкрутасов, да в принципе как и все тело, неимоверно болело, а пот лился в несколько ручьев, но Альберих не жаловался. Он вообще ни на что не жаловался, стараясь прятаться в своем фальшивом коконе. — Капитан, ваши офицеры совсем никудышные. — усмехнулся как-то один пьяница в таверне, приподнимая бутылку пива в его сторону. — Почему это? — усмехнувшись, поинтересовался Кэйа, но страх в груди все равно зародился, начиная разрастаться и почти полностью поглощать грудную клетку. Нет, только не его рыцари, они не виноваты в его провалах. — Если бы ваши рыцари нормально работали, то не было бы полуночного героя. Вот с кого нужно брать пример, капитан кавалерии. — продолжил пьяница, а его поддержали ещё люди из таверны, которые краем уха слышали разговор. Альберих тогда сказал, что-то вроде «я учту» и быстро покинул таверну, решая для себя, что больше в нее он не вернётся. Он не видел странный взгляд, которым проводил его Дилюк, оставивший чистый стакан на стойке. Скорее всего его немного удивило, что Кэйа ничего не заказал, но ему же лучше, не придется терпеть присутствие ненавистного человека в своем помещении. — Капитан кавалерии одевается как шлюха, он что пытается нас соблазнить? — смеялся один из пьяниц, когда Кэйа прогуливался по улицам города. Только заслышав, что речь идет о нем, он тут же спрятался за стеной дома, невольно начиная прислушиваться и часто и нервно дышать. Наверно, он сейчас выглядел как подозрительный идиот, который занимается какой-то дурью, вместо того, чтобы идти на работу, но сердце бешено стучало, заявляя, что это важнее. Джин позволит ему ненадолго опоздать, а он просто возьмет сверхурочные, наказывая себя за идиотизм. — Смеёшься? — расхохотался второй голос. — Он слишком страшный для этого! Одна рожа чего стоит. — Да и тело, да его бы никто не захотел, даже пьяница бы рожу скривил! Голоса расхохотались, а Кэйа ушел домой в прострации и на ватных ногах. Он не слышал, что происходило вокруг него, он не видел этого, ему было наплевать. Плевать на работу, может удастся скосить под больного, хотя, он настолько ужасно выглядел, что и косить-то не придется. Хотелось плакать, или просто полежать, просто скрыться от всех этих осуждающих взглядов, которыми, Кэйа был уверен, смотрят на него окружающие. Что он делает не так? С тех пор Кэйа больше ни разу не надел свой костюм с красивым белоснежным мехом, который он так любил. Теперь он ходил в более закрытой одежде.

***

Кэйа не помнил, когда в последний раз он спал. Мешки под глазами стали просто огромными и темными, словно капитан не спал вовсе. Этот недостаток скрывался кучей тонального крема и несколькими часами проведенными у зеркала в попытках привести себя в нормальный вид. Кэйа не помнил, когда он последний раз ел. Вся его еда, если и попадала в желудок, то была выблевана по приходу домой. «Я не хочу быть толстым. Я не хочу слышать об этом» — именно с такой мыслью Кэйа чаще всего вставлял себе пальцы в рот, заставляя свое тело извергать содержимое желудка. Его не волновало то, что он почти всегда блевал желчью или водой, а иногда и кровью. Его не волновало болезненное нытье желудка весь день. Его не волновало то, что он почти валился с ног на тренировках. Его не волновало, что его живот больше был похож на пустоту, которую закрыли кожей, он все равно считал себя толстым. Его не волновало, что он несколько раз приходил домой поздно ночью совершенно без сил и валялся несколько часов с лихорадкой только для того, чтобы вновь в этот же день пойти на работу, наглотавшись жаропонижающих. Его волновали лишь слова, которыми плевались люди в его сторону. Его волновали взгляды, полные ненависти, полные презрения, полностью лишенные хоть грамма какой-то жалкой снисходительности. Кэйа убеждал себя, что ему не нужна их жалость. Кэйа не помнил, когда в последний раз он искренне улыбался. Все его улыбки были натянутыми и уставшими. Кэйа никогда не хотел улыбаться искренне. Чаще всего ему хотелось кричать. Кричать от невыносимой боли, как моральной так и физической. Все тело невыносимо болело на протяжении множества лет. Кэйа не помнил, когда в последний раз он дышал без этой всепоглощающей боли. Мучая себя так, и отдалено понимая, к чему может все это привести он боялся не проснуться однажды.

***

— У тебя все в норме? — хмурясь, спросил Дилюк, совершенно не узнавая Кэйю, который сидел сейчас перед ним. Его брат был таким бледным и худым, что без боли на него и не взглянешь. Лицо у него осунулось, и только сейчас Дилюк заметил кучу тонального крема, что был на лице Кэйи. Руки у него дрожали, пусть он и пытался это скрыть. Что было странно, он молчал, а когда он делал заказ у Чарльза, его голос был невероятно хриплым, словно он молчал все это время. И ещё он заказал виноградный сок, которым теперь давился, хоть и не показывал этого. На его лице была странная безмятежная улыбка, которая словно к нему приросла, но голубые глаза были темные, ничего не выражающие, совершенно пустые. Волосы его были странно зализаны, не было даже никакой случайно выбившиеся пряди, что было странно, потому что обычно Альберих выглядел по-другому. Он и одет был по-другому. На нем больше не было этих непонятных открытых костюмов со странным мехом, но… Кэйа выглядел чужим. Дико чужим, словно это не Альберих сидит перед ним, не его брат, которого он знает уже столько лет. Да, у них был тот неприятный случай, но иногда, очень редко, Дилюк думал, что он мог бы простить брата, хоть эта мысль и покидала его голову достаточно быстро. Кэйа, что сидел перед ним сейчас, был совершенно чужой. Он даже не сразу отреагировал на вопрос. Глупо, словно ничего не понимающими, сонными глазами похлопал и вновь расплылся в своей странной улыбке, от чего стало не по себе. — Ага. — кивнул Кэйа, не сказав больше ничего. Он не вкинул свой неуместный каламбур, как бывало обычно, не начал рассказывать о незначительных вещах, нет. Он просто заткнулся. Раньше Рагнвиндр этому только обрадовался бы, наконец блаженная тишина, но сейчас никакого прилива радости не было. Было странное ощущение того, что Дилюк что-то упустил из виду, хотя это крутилось перед глазами. Он не смог вычеркнуть Кэйю из своей жизни, изредка он все же интересовался у Джин все ли с Альберихом в порядке, и всегда получал положительный ответ. Но теперь что-то было не так, теперь Дилюк не видел перед собой того легкомысленного порой юношу, что с завидной частотой раньше заходил к нему в таверну. Теперь это был странно спокойный человек, что молча сидел за стойкой, словно тень. Безэмоциональная тень, что прикидывается человеком, желая слиться с обществом. — И… — Дилюк замялся, хмурясь. — Ничего не произошло? — Нет. — отрицательно покачал головой Кэйа, допивая сок, и Дилюк надеялся увидеть, как он поморщится, выдаст хоть какую-то эмоцию, кроме этого спокойствия, что словно замерзло во времени на его лице, но этого не произошло. Кэйа продолжил улыбаться, только голову повернул в другую сторону, не желая смотреть на раздраженного Дилюка. Кэйе было не по себе, хотелось уйти отсюда и как можно скорее. Ему было некомфортно даже разговаривать с Дилюком, казалось, что сам Рагнвиндр заставляет себя общаться с ним. Альбериху не хотелось ему мешать, не хотелось чувствовать этот взгляд, он был уверен, полной ненависти, направленный на него. — Спасибо за сок. — произнес Кэйа, вставая и оставляя мешочек моры на стойке, и покинул таверну, оставляя Дилюка в растерянности.

***

— Кэйа, где отче… — кричала Джин, но она тут же замолкла, не находя Альбериха в кабинете. Тут вообще все было странно чисто и не тронуто, словно тут никогда и не работал никто, особенно Альберих, который мог обставить кабинет всякими безделушками, или навести беспорядок. Но теперь тут вообще не виднелось никаких его вещей. В комнате было чисто, даже пыль была стёрта, даже мусор был вынесен, а окно открыто на проветривание, только на столе что-то лежало. Джин, оглядываясь, неуверенно зашла в пустой кабинет, проходя до стола Кэйи и находя там три вещи. Первая — записка, в которой было написано лишь о том, что Кэйа увольняется по собственному желанию, что работу над документами, которые были ему поручены, он уже завершил, и просил его не искать, и что Дилюк не знает, где он, поэтому его тоже не нужно беспокоить. А ещё была просьба передать Кли вязаную лягушку, которую он купил у Марджори. Второй вещью было — заявление на увольнение, на которое Джин даже не взглянула. Третьей же вещью был его мерцающий крио глаз бога. — Почему он мерцает… — прошептала Джин, тут же быстрым шагом направляясь в библиотеку к Лизе, сжимая в руке глаз бога, от которого слабо чувствовался исходящий холод. — Мерцает? — удивилась Лиза, поворачиваясь к девушке. — Он же не в опасности, так? Глаз бога мерцает лишь при смертельной опасности и погасает тогда, когда владелец умирает. В комнате повисла гробовая тишина, в которой Джин с неверием и странной смесью эмоций на лице смотрела как медленно мерцает глаз бога, боясь больше не увидеть в нем слабый голубой свет.

***

Лететь вниз оказалось не так страшно и больно. Лишь глаза от сильного ветра начинают слипаться, а в остальном Кэйа не видел изменений. Тело осталось все таким же тяжёлым и больным, его все также тошнило, глаза также закрывались от усталости, а на губах играла лёгкая улыбка. Голова все также продолжала нестерпимо болеть, а мысли путались, но все теперь будет хорошо. Никто ничего не узнает, никто не заметит его исчезновения, никто не будет плакать о нем, никто не будет приходить к нему на могилу, если она у него вообще будет. Всем будет лучше, если он умрет и перестанет отравлять всем жизнь своим существованием. Боль прошибла его тело слишком резко, из-за чего тело изломилось в судороге, на секунду даже стало невыносимо больно и страшно, создавалось ощущение, что все его внутренности схлопываются и взрываются одновременно. Кости ломались с хрустом, который Кэйа успел услышать буквально на секунду, прежде чем его голова столкнулось с землей и он почувствовал нарастающее спокойствие. Стало тихо и тепло, так тепло, словно он снова был в объятиях матери, словно он снова был в безопасности, хотя Кэйа давно забыл какого это. Слишком хорошо. Глаза больше было не страшно закрывать, если Кэйю будет окутывать это тепло, он готов сделать, что угодно. Крио глаз бога, что Джин до сих пор нервно сжимала в руке, слабо мерцал ровно до того момента пока тело Альбериха не столкнулось с холодной землей. Ровно в этот же момент свет в крио глазе бога погас, заставляя Джин от шока расслабить руку и выпустить его из рук. С оглушающим треском, столкнувшись с полом, он разлетелся на маленькие кусочки, унося в них последние воспоминания болезненной жизни порицаемой всеми тени.