***
— Кэйа. — остановил его за руку Дилюк, заставив Альбериха обернуться и окинуть Рагнвиндра непонятным взглядом. Дилюк ясно увидел вспышку страха в голубом глазу, который не был закрыт волосами, но почти сразу Альберих скрыл ее, вновь натягивая эту свою спокойную улыбку и закрывая глаза. Дилюк уловил нервный вздох Кэйи, который словно мысленно на что-то решался, что было странно. Его брат раньше таким не был.
Или он просто не замечал?
— Что-то случилось, мастер Дилюк? — пустые глаза совсем не смотрелись на таком родном лице, лишь заставляя Дилюка беспокоиться еще больше.
— Мы можем поговорить? Наверху. — хмурясь, уточнил бармен, чувствуя как запястье брата дернулось.
— Конечно, мастер Дилюк. — просто кивнул с улыбкой Кейа, многозначительно посмотрев на свою руку.
Рагнвиндр быстро понял, что нужно, поэтому отпустил руку брата, проследив лишь за тем, как он поднимается по лестнице наверх, где обычно никого не было. Дилюк лишь вздохнул, отставил бутылку вина, и оставляя бар на Чарльза, а сам зашёл в другую комнату, где были некоторые продукты и печь. Кейа был слишком худым, и это очень беспокоило Рагнвиндра, поэтому он надеялся заставить брата хоть немного поесть.
На самом деле Дилюк и сам замечал, что с Альберихом происходит что-то странное. Сначала он как-то резко стал реагировать на слова о своей внешности. Дилюк замечал это тогда, когда Кэйа сидел в его таверне с кем-либо. Не то, чтобы Дилюк следил за Альберихом, но иногда обращал внимания на стол, за которым он сидел, как в принципе на все столики в своей таверне. В начале разговора Кэйа вел себя как обычно, заказывал вино и обсуждал с собеседником какие-то повседневные вещи, но стоило ему получить малейший упрек в свою сторону, пусть даже сказанный в шутку, как он сразу сникал и моментально затыкался. Изначально Дилюк думал, что даже такому порой бестактному человеку, как Кэйа может быть неловко за свое поведение, но после упреков, Кэйа больше обычно не шел на диалог, лишь односложно отвечал, а после вообще ссылался на работу и быстро уходил из таверны, порой оставляя больше моры, чем необходимо, но, кажется, его это не волновало. Такое поведение было ему не свойственно, ведь насколько помнил Дилюк, Кэйа обычно не мог долго зацикливаться на дурных словах о себе. По крайней мере в детстве ему казалось именно так. Да, в детстве Кэйа тоже слышал нелестные выражения о себе, но обычно он просто не обращал на них внимание и вообще не воспринимал всерьез.
Или Дилюку это только казалось?
Но сейчас Кэйа был другим. Описать это сложно, но Дилюк словно на подкорке мозга чувствовал, что творится неладное. Кэйа стал молчаливым и тихим, приходил реже, да и на улицах города они практически не пересекались, словно Альберих его специально избегал. Не то, чтобы Дилюк его искал специально, но раньше они хотя бы мельком в городе пересекались, а сейчас этого не было. Кэйа словно все время проводил взаперти. Было так глупо беспокоиться о Кэйе, Рагнвиндр это понимал. Понимал, что не должен больше беспокоиться о предателе, что стоит забыть, порвать с ним любые отношения и сосредоточиться на работе. Так будет легче, так будет лучше. Отец хотел бы этого. Крепус наверное поступил бы также, как поступил в тот день Дилюк. Отец тоже бы не потерпел бы предателя в своей семье, но…
Но иногда, достаточно редко, но очень цепко, Дилюк задумывался о правильности своих действий. Был ли у Кэйи выбор? Мог ли маленький, запуганный, мокрый и уставший тогда Альберих и правда быть жестоким предателем, грязным шпионом, крысой, что докладывала о каждом действии? Но Кэйа вел себя так искренне все те годы, которые они провели вместе, что никаких сомнений в том, что Кэйа был членом их семьи никогда не возникало. Никто из них никогда не думал о Кэйе плохо, он стал частью их семьи, они росли вместе и не знали горя. Они поддерживали и любили друг друга, если у кого-то из них были проблемы, то они решали их вместе, никогда они не отворачивались друг от друга. Они все делали вместе, они даже рыцарями стали вместе, они защищали город днем и ночью, дополняя друг друга, словно Инь и Янь. Неужели все это могло разбиться в один миг? Неужели их счастье, которое не знало горя столько лет могло разбиться, разлететься на мелкие кусочки в одно мгновение?
Был ли сам Дилюк прав, когда, даже не дослушав сбивчивый рассказ брата, напал на него, крича о предательстве? Неужели в тот момент он был в таком отчаянии? Неужели после смерти отца у них не было даже шанса сохранить семью? Неужели в тот день было необходимо вытащить брата под ливень и начать с ним отчаянную борьбу, прекрасно зная, что Альберих может не выдержать элементальных атак огня. Неужели было нужно кричать, чтобы Кэйа не возвращался, неужели…
Горячая ручка сковороды обожгла руку, когда Дилюк, задумавшись о прошлом, хмурясь, прикоснулся к ней и тут же отдернул руку.
«Хватит воспоминаний» — мотнул головой мужчина, перекладывая приготовленное блюдо на тарелку.
Когда он поднялся по лестнице на второй этаж с тарелкой в руке, то Кэйа сидел за дальним столиком, в самом темном углу зала, прислонившись головой к стене. На секунду даже стало страшно за него, Альберих выглядел мертвым и отчужденным, а его лицо во тьме выглядело серым и неживым. Чтобы отогнать неприятные мысли Дилюк слишком громко поставил тарелку перед Кэйей, да так, что он аж дернулся. Альберих странно посмотрел на тарелку с едой, которую Дилюк перед ним поставил, и Рагнвиндр даже услышал, как заурчал живот Альбериха, но тот и вида не подал, словно ничего не было. Дилюк лишь со вздохом сел, пододвигая тарелку к брату ближе, чтобы тот понял, что еду принесли для него.
— Для начала поешь. — кивнув головой на тарелку с едой, сложил руки на груди Дилюк, внимательно наблюдая за дернувшимся глазом Кэйи. Он явно нервничал, руки его мелко подрагивали, но с чего могла взяться такая реакция?
— Что вы, мастер Дилюк, я не голоден. — чуть дрогнувшим голосом попытался отказаться Альберих.
— Кэйа, — с тяжёлым вздохом прервал его попытки уйти Рагнвиндр. — Ты вообще ничего не ешь, я прав?
Этот вопрос заставил Кэйю дернуться, а его руки мелко задрожать.
«Откуда он узнал? Где я оплошал? Почему его вообще это волнует? Неужели я слишком часто попадался ему на глаза, и поэтому он злится?»
Дилюк молча и с лёгким страхом наблюдал за взволнованным братом, который, видимо, пытался хоть как-то оправдаться и уйти от разговора. Это было странно, да и сам Кэйа стал другим в последнее время и это явно не было каким-то хорошим знаком. Альберих выглядел больным и таким несчастным, что на него даже взглянуть было больно.
— Кэйа, я беспокоюсь за тебя. — одними губами произнес Дилюк, сам неуверенный в том, что говорит. Что вообще могло заставить его сказать такое? Неужели было достаточно увидеть, что Кэйе нездоровиться, чтобы признать то, что он все еще переживает за него? — Ты правда выглядишь нездоровым. У тебя все нормально?
— Конечно у меня все в порядке, мастер Дилюк. — отмахнулся Альберих с нервной улыбкой и даже если ему было безумно страшно сейчас сидеть перед Дилюком и чувствовать мерзкое дрожание рук, он не собирался рассказывать о своем состоянии.
Все в порядке. Все хорошо. Он просто должен терпеть. Всю жизнь терпит, ничего страшного. Все нормально.
— Кэйа, — аккуратно, словно боясь спугнуть, Дилюк положил свою теплую ладонь на руку, слишком холодную, словно у трупа руку, Кэйи и даже боролся с желанием отдернуть ее тут же. Привыкший к теплу, чувствовать всепоглощающий, мертвый холод, совершенно не хотелось, тем более от этого человека. — Поешь пожалуйста.
— Мастер Дилюк, я в порядке. — вымученно, совершено невесело и убито улыбнулся Альберих.
— Я вижу как ты в порядке. — уже теряя терпение, выдохнул Дилюк, кажется, звуча слегка громче и строже, но не придавая этому никакого значения.
— Дилюк. — вдруг резко и рвано прервал его Кэйа чуть ли не отчаянным голосом, бегая взглядом по деревянной поверхности стола, ища то, за что можно будет зацепиться взглядом. — Я, я не голоден, я… Я на диете.
Альберих зажмурился, произнося последнее слово совсем уж тихо. Он знал, что Рагнвиндр скорее всего не воспримет его слова всерьез, посчитав, что Кэйа вновь лишь мается ерундой. Так было всегда, так с чего бы Дилюку менять свое мнение? Тем более, диета — это больше по женской части, поэтому Кэйа особо никому не рассказывал о том, что сел на «своеобразную диету», которая по сути называлась «два пальца в рот». Альберих боялся осуждения со стороны обычно молчаливого брата, он боялся потерять даже ту хрупкую нить каких-то более-менее нормальных отношений «бармен-покупатель», именно поэтому мог лишь молча наблюдать за ним из тени последние несколько недель, пусть иногда было не до этого.
— На диете? — каким-то странным тоном с частью замешательства спросил Дилюк, внимательно следя за тем, как брат опустил голову ниже, словно стараясь спрятаться от него, словно стараясь слиться с этой тьмой, в которой он сидел, словно он хотел стать ее частью. Это так на него не похоже. — Кэйа, тебе не нужно сидеть на диете… Послушай, — Рагнвиндр немного сжал своей рукой холодные пальцы Альбериха, словно стараясь привлечь его внимание к себе. Кэйа среагировал не сразу, сначала немного приподнял голову, словно удостоверяясь, что ему разрешено это сделать, а после перевел взгляд каких-то пустых глаз на их руки. — Кэйа, ты очень худой, я не знаю, что на тебя нашло, правда, но это ненормально. Прошу тебя, ты не должен так сильно убивать свой организм, никто не будет радоваться, если ты умрешь.
Альберих как-то невесело усмехнулся на последних словах, упираясь лбом в деревянную стену, около которой сидел, и странно смотря на Дилюка несколько минут молча, после чего с его губ сорвался тихий вопрос:
— Даже ты? — Кэйа и сам не понял, зачем вообще спросил об этом, конечно, Дилюку будет все равно, если его сводный брат умрет, конечно.
— Я никогда не буду рад тому, что тебе плохо, Кэйа. — Дилюк вздохнул, убирая руку с руки брата и аккуратно, но настойчиво придвинул тарелку с едой, с еще теплой едой, от которой еще шел приятный запах, ближе к Альбериху. — Поешь, пожалуйста, ты правда нездорово выглядишь.
Слова Альбериха странно задели, заставляя беспокойство за него лишь увеличиваться. С чего бы Дилюку радоваться или облегченно вздыхать, если Альберих умрет? Что вообще у Кэйи в голове, раз он думает о таких вещах? Непонимание ситуации начинало раздражать, как и это странное поведение Кэйи, но Дилюк старался не сильно показывать свое раздражение, все же Альберих мог его неправильно понять.
Кэйа переводил странный взгляд с еды на брата несколько минут после чего медленно, словно боялся, что сейчас эту тарелку отодвинут от него, вновь упрекнув его в обжорстве, протянул руку сначала к кромке тарелки, поглаживая ее и смотря странно на Мондштадтские оладушки, что лежали на тарелке. Они вызывали своим запахом лишь болезненные позывы желудка. Живот болел так, словно в нем что-то билось и стучало изнутри одновременно. Даже от вида этих несчастных оладушков хотелось убежать. Кэйа не был уверен в том, что не вывернет желудок тут же, если сделает хотя бы один укус. Но Дилюк ждал, он внимательно смотрел за каждым действием, за каждым движением Кэйи и это напрягало.
Пересилив себя, Альбериху все же удалось заставить себя взять этот несчастный оладушек и откусить от него небольшой кусочек под внимательным взглядом брата, и он почти сразу запросился наружу. Кэйе стало дурно, из-за чего он слишком резко зажал рот трясущейся рукой, выронив оладушек на стол, и вызвав удивление, смешанное с страхом в голосе брата, который спрашивал в порядке ли Кэйа и не нужна ли ему помощь. Альберих, зажимая рукой рот и стараясь подавить в себе болезненное, слишком болезненное, что стало страшно, урчание живота, почти физически ощущал, как его организм отвергает ту еду, которая только что была с таким усилием проглочена.
— Кэйа, посмотри на меня — легко прикасаясь к плечам брата, что среагировал слишком странно на обычную еду, взволнованно просил Дилюк. Такое поведение и реакция точно были ненормальными и стало ясно, что Альбериху срочно требуется помощь. Мысль, что он упустил такую важную вещь, которая буквально крутилось у него под носом, больно била Дилюка под дых. Он переживал за брата, его беспокоило его состояние и то, что сейчас Рагнвиндр видел перед собой не было чем-то обычным или повседневным. Кэйа почти задыхался, зажимая рот рукой и видимо подавляя рвотные позывы, его глаза слезились, хоть он и пытался одной рукой сказать, точнее показать, Дилюку, что с ним все нормально, но ни черта не было нормально.
Плечи Альбериха содрогались, а сам он так сильно сжимал пальцы у губ, что хотелось уже убрать эту руку от рта, только бы ему стало хоть как-то лучше, хоть немного. Плевать, даже если Кэйю вырвет, плевать сейчас абсолютно на все — его брат в таком отвратительном состоянии, что Дилюк готов убить того человека, который довел Кэйю до такого. Он не может потерять еще и его.
Альберих до последнего мотал головой в отрицании, пытаясь показать, что с ним все хорошо, что ничего не нужно, что это, то, что с ним происходит — абсолютно нормально. Но неприятная желчь, которую уже приличное время сдерживал Кэйа, все же просилась наружу, и в один момент Кэйа просто не смог подавить это желание убрать руку от рта и избавиться от желчи в горле.
— Прости, прости — отплевываясь от желчи и крови, вытирая их остатки с губ рукавом, словно мантру шептал Альберих, думая, что Дилюк разозлится из-за этого.
А кто обрадовался бы, если бы в его заведении какой-то идиот-придурок-всего-лишь-ваш-сводный-бесполезный-брат опустошил желудок на ваш стол? На глазах Кэйи выступили слезы, он даже не мог нормально что-то попросить у Дилюка, хотя бы тряпку, чтобы убрать тот беспорядок, что он развел. Он даже не заметил, что Рагнвиндр ушел куда-то, а вернулся только через несколько мгновений, с мусорным ведром и мокрой тряпкой в руке. Он не произнес ни слова, пока выбрасывал уже явно ненужные Мондштадтские оладушки и аккуратно оттирал рвоту со стола. Он ничего не сказал дрожащему, трясущемуся от страха и лепетавшего что-то невнятное Кэйе. Он молча убрал тот беспорядок, который развел Альберих, а после вернулся, подходя к Кэйе, который уже мечтал слиться со стеной и ее тьмой, внимательно рассматривая брата, который видел перед собой лишь размытые пятна. Голова болела, а горло саднило, в глазах мало того, что темнеть начало, так еще и слезы, которые так и хотели выставить его еще более жалким, порывались сорваться с глаз, а тело казалось таким слабым, что Альберих сомневался, что сможет сделать шаг, когда Дилюк его выгонит, а он его выгонит в этом не может быть сомнен…
— Мы идем в собор. — совершенно спокойно, вздыхая, произнес Рагнвиндр, протягивая ничего не понимающему Альбериху руку и явно ожидая, что Кэйа протянет свою в ответ. Дилюк старался не выдать то, что сам ужасно переживает за то, в каком состоянии Кэйа, старался казаться отстраненным взрослым человеком, который может взять ситуацию под контроль и решить проблемы Альбериха. Но ни черта из этого не соответствовало правде. Дилюку тоже страшно, он боится, что из такого положения Альбериха уже не спасти, боится, что сестры Собора не смогут помочь Кэйе, он боялся, что Альберих довел себя до точки кипения и теперь им всем остается ждать лишь, когда он сделает свой шаг в могилу.
— Что? — непонимающе, тихо и нервно спросил Кэйа, смотря на Дилюка, кажется, слишком распахнутыми глазами, в которых до сих пор стояли слезы.
— Ты явно болен, Кэйа, в соборе тебе помогут, поэтому, пойдем. — настойчиво, но достаточно спокойно повторил Дилюк, немного хмурясь от беспокойства за брата.
— Н-нет, Дилюк, мастер Дилюк, с-со мной все в-в порядке, правда, — поспешно утирая слезы с глаз и щек рукавами и чувствуя от них неприятный запах, который мало его волновал, поспешно затараторил Альберих. — М-мне не нужно в собор, правда, я-я-я просто устал… Да, устал, я посплю и все пройдет, вам не нужно беспоко…
— Кэйа, мы идем в собор. — прервав лепет брата, внутреннее обмирая от того, в
какие рамки загнал себя Кэйа произнес Рагнвиндр. Подумать только о том, что он считал свое нынешнее состояние чем-то нормальным, было страшно. Никакой нормальный человек не стал бы так отрицать свое плачевное состояние, так почему же, почему Альберих считает это чем-то нормальным? — Я хочу помочь тебе, и ты либо пойдешь туда, либо я тебя понесу.
— Я не пойду, со мной все… — предпринял очередную попытку Кэйа, но его грубо прервали, из-за чего стало стыдно, что вообще рот открыл.
— Как хочешь. — Дилюк пусть и резко, но достаточно аккуратно взял Кэйю за руку, потянув на себя и заставив от неожиданности подняться на ноги, после чего Рагнвиндр немного присел, осторожно поднимая Кэйю на руки и устраивая его так, чтобы обоим было удобно, пусть Альберих и пытался слезть с рук в первые пару минут, у него ничего не вышло, и оставалось лишь смириться.
Архонты, до чего же было стыдно и страшно.
***
Наверно было странно видеть, как мастер Дилюк заходит в собор Барбатоса, держа на руках Альбериха, который и вовсе то странно отвернулся почти от всех, смотря куда-то в черных мех пиджака Рагнвиндра. Он молчал и уже не пытался выбраться, создавалось ощущение, что ему либо плевать, либо он где-то не здесь, словно ушел в свои мысли настолько далеко, что ничего не замечает.
— Барбара, — обратился к девушке Дилюк, подходя ближе и отвлекая ее от разговора с кем-то. — Ты можешь Кэйю осмотреть?
— М? Неужели с капитаном что-то произошло? — отвлекаясь и слыша тихий голос женщины о том, что она подойдет позже, спросила Барбара, поворачиваясь к Дилюку.
— Нет.
— Да.
В один голос, даже не смотря друг на друга, ответили оба, чем запутали Барбару сильнее, заставив ее обеспокоенно смотреть то на Кэйю, то на Дилюка, но все же девушка быстро собралась и кивнула, после чего пригласила их в отдельные комнаты, созданные как раз для осмотра больных и их временного пребывания в соборе. И все это время, пока они шли, Дилюк не давал Кэйе слезть с его рук, из-за чего на них странно косились некоторые люди. Кэйе было безумно стыдно, хотелось просто исчезнуть с лица земли, а Дилюка не волновало, что о них подумают, сейчас его больше беспокоило, что с Кэйей произошло что-то страшное.
Барбара привела их к одной из комнат, приглашая зайти. В комнате стояла лишь одноместная кровать, стол и стул, вешалка и еще странный шкаф, доверху заполненный какими-то склянками, тут также была еще одна кушетка, видимо для осмотра и ширма. В комнате сильно пахло лекарствами, из-за чего Кэйе лишь выдержкой удавалось подавлять рвотные рефлексы. Все же из-за своего голодания он не может переносить такие резкие запахи, из-за них вечно тянет опустошить желудок.
— Ам, мастер Дилюк, будет удобнее, если господин Кэйа будет на кушетке. — робко, в принципе как и обычно, произнесла Барбара, указывая в сторону названной вещи. Дилюк просто кивнул, подходя ближе и осторожно укладывая Альбериха на эту кушетку и отходя на какое-то расстояние. Кэйа, как только лег, отвернулся на бок, чтобы никого не видеть и не произнес ни слова, из-за чего беспокойство Рагнвиндра лишь росло. — Вы будете присутствовать при осмотре? — уточнила Барбара, оборачиваясь на владельца винокурни.
— Если можно. — кивнул своим словам, складывая руки на груди, юноша, тут же получая недовольный вскрик брата.
— Дилюк! — недовольно протянул Кэйа, которого явно не радовала перспектива провести «осмотр», от которого он надеялся разговорами откосить, рядом с сводным братом.
Рагнвиндр промолчал, но из-за ширмы вышел, садясь на кровать, которая находилась у противоположной стены, и слыша лишь то, как она скрипит и стараясь не особо смотреть в сторону ширмы и кушетки. Мало ли, какой осмотр будет, а смущать Кэйю, или скорее пугать, не особо хотелось. Он и так неважно выглядит.
— Что вас беспокоит? — вздохнув, но к Кэйе подойдя с улыбкой, уточнила Барбара, смотря на принявшего сидячее положение Альбериха, который смотрел в одну точку пустым взглядом и на нее, кажется, не реагировал, обеспокоенно, но тем не менее на вопрос он ответил.
— Ничего меня не беспокоит, сестра Барбара, все в порядке. — подняв голову на нее с натянутой улыбкой, произнес Кэйя едва слышно.
— Давайте я для начала осмотрю вас на поверхностные раны, не могли бы вы оголить торс? — вежливо попросила Барбара, также выходя за ширму, чтобы Кэйа не чувствовал себя некомфортно.
Альберих лишь кусал губы, не зная, что делать. Он ведь в порядке, зачем его сюда привели? Чтобы сестра Барбара сказала о его лишнем весе? Сказала, что нужно меньше есть и больше заниматься? Или что? С ним все в порядке.
С такими мыслями он медленно расстегивал блузку и аккуратно складывал ее возле себя. Не хотелось бы, чтобы она помялась, он и так выглядит плохо, а если еще и одежда будет мятой… Когда он отложил свою белоснежную, отглаженную и пахнущую травами, чтобы скрыть неприятный запах от его тела, который, Альберих был уверен, непременно есть, то осталось лишь снять корсет. Почему-то Кэйе казалось, что в комнате стало на несколько градусов холоднее, холод проходился по всему его телу, вызывая мурашки и заставляя руки и пальцы дрожать так, что почти невозможно было расстегнуть корсет, но все же с большим трудом ему удалось это сделать. Его тело было худым, и если сейчас по максимуму выпрямить спину и вдохнуть, то живот немного втянется и будет некой «вмятиной», а кожа, бледная кожа, обтянется вокруг ребер, тоже не очень приятное зрелище. Когда же он закончил, и Барбара увидела его, то Альберих предпочитает не вспоминать тот ужас, проскочивший на лице девушке. Ему в тот момент хотелось скрыться от взора этих внимательных глаз, но он никуда не мог себя деть и оставалось лишь сгорать от стыда под внимательным взглядом девушки и выполнять все ее просьбы. Альберих предпочитал не вспоминать тот день, да и нечего было вспоминать. Еще один ужасный день, что случайно выбился из его привычной жизни. Случайность, про которую скоро все забудут, главное не попадаться Дилюку на глаза.
Все будет хорошо, никто ни о чем не узнает
***
Видеть тебя не хочу!
— Ты всегда желанный гость на Винокурне, Кэйа. — за обедом, легко улыбаясь, сказал пораженному Альбериху Дилюк в один из первых дней его пребывания на Винокурне.
После того осмотра Рагнвиндр начал вести себя более странно, особенно с ним, и Кэйю иногда это пугало. Началось с того, что Барбара выписала ему какой-то рецепт, которого он должен был придерживаться, чтобы стало легче, но отдала его Рагнвиндру, а не самому Кэйе, словно тот не мог сам о себе позаботится, что уже было странно. А после того как они вышли из собора Дилюк, пытаясь разговорить его, тоже не очень понятно для чего, предложил остаться на ночь на Винокурне. Альберих даже не заметил, что они дошли до дома брата, так как был в странном замешательстве и все еще опасался находиться рядом с Дилюком так долго, но тем не менее он слишком устал, из-за чего даже не мог придумать нормальный повод вновь уйти и остаться в одиночестве. Обычно они пересекались только в баре и то, в основном не разговаривали дольше пяти минут, а тут брат словно хочет вывести его на диалог и подольше поговорить с ним.
Но даже после того, как Альберих нехотя, пусть и кратко, в двух словах рассказал о том, что было днем, Рагнвиндр все еще задавал ему вопросы, поддерживая диалог. Это было странно, но Кэйа все равно отстраненно и кратко отвечал на вопросы, просто потому, что молчание было бы неуважительным жестом, а терять хрупкое, пусть даже краткое общение с братом не хотелось.
На Винокурне ему выделили комнату и даже попытались накормить, но Альбериху удалось вежливо отказаться от еды, под немного удивленный и обеспокоенный взгляд Аделинды, которая была одновременно рада и удивлена вновь видеть Альбериха на Винокурне. В комнате ему даже поспать толком не удалось, он все прокручивал сегодняшний день в голове, и не понимал, что происходит. Заснул он лишь под утро беспокойным сном, но даже когда он проснулся в полдень и вышел из комнаты ближе к обеду, никто не упрекнул его в этом, а лишь поинтересовались, что бы Альберих желал на обед. Кэйа пробормотал, что ему все равно, и вновь вернулся в комнату, в которой он провел остаток дня, пытаясь ни с кем не пересекаться.
Слишком странно.
Ненавижу твои растрепанные волосы. Ты вообще причёсываешься?
— Извини, мои волосы наверное растрепались! — поспешно сказал Кэйа, собираясь уйти обратно на Винокурню, чтобы сменить одежду, от которой скорее всего уже пахло потом и причесаться, возможно, помыться третий раз за день.
Когда Дилюк предложил ему собрать виноград во дворе Кэйа был удивлен, он не думал, что брат ему хоть когда-то еще такое предложит, но все равно согласился, проведя еще несколько минут в душе и перед зеркалом, натираясь душистыми травами и пытаясь убедить себя, что он выглядит нормально.
— М? Да ничего такого, мои тоже растрепались. Мы же на улице, это нормально, тем более тут ветер, давай лучше продолжим виноград собирать, м? Там тучи такие, еще дождь пойдет. — предложил Дилюк, аккуратно отрезая ножницами еще одну горсть винограда и кладя ее в корзину. — Но, если ты сильно беспокоишься об этом, то можешь сходить на Винокурню, я подожду.
Кэйа же стоял, пораженный такими словами от брата, после чего, сглатывая и пытаясь принять то, что никто не будет его сейчас четвертовать за растрепанность волос, повернулся, отрезая горсть винограда и аккуратно кладя ее в свою корзину. Туча и правда была темной и достаточно близко, чтобы в следующие несколько часов пошел дождь.
— Мне очень жаль, что я когда-то так сказал. Я… я бы хотел попросить прощения за свои слова. — спустя пару минут молчания произнес Дилюк, чувствуя, как замер Кэйа после его слов. Но на самом деле сам Рагнвиндр понимал, что те слова, брошенные со злости были лишними. И теперь он, глядя на такое беспокойство Кэйи, лишь пожинает плоды своих чертовых слов. А Альберих и правда замер, совершенно не веря в реалистичность этих слов. Да быть не может. Ему не послышалось? — Прости меня, если сможешь. Мне правда очень жаль.
Произносить такие слова было нелегко, все же часть разума отвергала вину Дилюка во всем этом, но вина за содеянное лежала мертвым грузом, от которого Рагнвиндр отчаянно желал избавиться. Вряд ли эти слова помогут, но все же. Кэйе понадобилась вся выдержка чтобы не заплакать, а лишь улыбнуться, отворачиваясь, чтобы Дилюк не подумал, что ему плохо и отрезать все же несчастную ветку винограда.
Такие слова было на редкость приятно слышать, но верилось в них с трудом.
Господи, замазывай хоть мешки под глазами, а то на мертвеца похож.
— Кэйа, ты идешь? — постучал в дверь комнаты Дилюк, как бы прося разрешения на вход. Они уже должны были выдвигаться в город — Дилюку нужно было заглянуть в таверну, а Альберих уже опаздывал на работу. Они договорились пойти вместе, точнее Дилюк предложил, а Кэйа согласился, выглядя при этом очень пораженным. Словно Рагнвиндр не мог его пригласить пройтись до города.
— А, да-да, извини, сейчас. — крикнул Кэйа, и послышался звук проворачивания ручки, говоря о том, что Рагнвиндр зашел в комнату. Дилюк молча смотрел на то, как поспешно замазывает синяки под глазами Кэйа, а после как-то неуверенно уточнил.
— Зачем ты замазываешь… — хмурясь, словно пытаясь обдумать действие брата, спросил Дилюк, все еще не решаясь отойти от двери и держа руку на ручке двери.
— Извини, я быстро. — пытаясь ускорить движения пальцами трясущейся руки, просил Кэйа, понимая, что подводит брата своей нерасторопностью.
— Это не ответ. — с нажимом сказал Дилюк, опуская руку с ручки двери.
— Я…У меня мешки под глазами. — задумавшись на секунду, какой ответ правильнее будет произнести, все же ответил Альберих, откладывая баночку с тональным кремом в сторону на туалетном столике.
— Я вижу. — вздохнул Дилюк, все же подходя ближе и кладя руку на плечо Кэйе. — Может быть тебе взять отпуск? Если ты будешь больше спать, они не будут такими заметными.
— У меня много работы. — устало, словно говоря очевидную вещь, сказал Альберих, натянуто улыбаясь, словно это могло убедить брата в том, что он в порядке.
— Ты заслужил отдых. Я поговорю с Джинн. — похлопав Кэйю по плечу, безапелляционно сказал Дилюк, уже разворачиваясь, чтобы уйти.
— Не стоит. — все же со вздохом возразил Кэйа, качая головой.
— Кэйа, ты прекрасен и так. — вздохнул Дилюк, и аккуратно, совершенно не давя, провел большим пальцем по щеке Кэйи. — Ты прекрасен и без этого макияжа, и я говорю это искренне. Я подожду тебя на улице столько, сколько нужно, хорошо?
Дилюк вышел из комнаты, в который раз заставляя Кэйю задуматься над тем, а правильно ли он поступает? Как только закрылась дверь за братом, Кэйа сел на стул перед туалетным столиком, закрывая руками лицо и с силой проводя ими сверху-вниз, словно пытаясь содрать собственную кожу этим движением. Он уперся руками в стол, кладя голову, резко заболевшую от комплиментов брата, и попытался осмыслить происходящее.
Он смотрел на себя в зеркало и не видел того прекрасного, о котором рассказывал Дилюк. Он видел лишь уставшее, осунувшееся и бледное лицо, пустой голубой глаз, который казался темным, словно вода в глубине моря, а мешки под глазами и правда были страшными, почти черными и иногда это пугало. Поры на лице были забиты тональным кремом, а тонкие, потрескавшиеся и покусанные губы легко подрагивали, стараясь сдержать слезы, что могли начать течь из глаз.
Кэйа понимает, что брат лжет. В каком же месте он прекрасен, ежели зеркало говорит ему совершенно об обратном?
Он еще долго рассматривал свое отражение в зеркале перед тем, как нанести немного тонального крема, чтобы по минимуму скрыть мешки под глазами, а после, вздохнув, вышел из комнаты. Когда он вышел на улицу, то Дилюк, как и обещал, ждал его здесь, обернувшись лишь тогда, когда Кэйа подошел к нему.
— Все хорошо? — уточнил Дилюк, внимательно, слишком внимательно вглядываясь в лицо Альбериха.
— Да, извини, что заставил ждать. — с привычной натянутой улыбкой попросил прощения Кэйа, неловко прикасаясь к затылку рукой.
— Ничего страшного, главное, что тебе комфортно. — кивнул Дилюк, после чего они вместе пошли до города, обсуждая что-то незначительное. Дилюк, кажется, первый заговорил о чем-то, что не имело никакого смысла и значения, а Кэйа просто поддержал разговор, не желая, чтобы неловкая тишина повисла между ними.
Не горбься, а то таким горбатым навсегда останешься.
— Ну давай, давай же. — тихо ругался себе под нос Кэйа, стараясь застегнуть свой корсет ближе к животу. Как бы он не хотел признавать, но за то время, что он жил с братом, он все же немного, но поправился, и его тугому корсету, из-за которого Альберих не мог и вдоха свободно сделать, это явно не нравилось, и он отчаянно отказывался сходиться в области живота. И, черт возьми, это было проблемой, по крайней мере для Кэйи. Без корсета его осанка хуже некуда, и все увидят насколько он поправился. Черт возьми, он должен меньше есть, чтобы влезть в этот несчастный корсет.
— Кэйа, ты в порядке? — постучал в комнату брата Дилюк, слыша из коридора, что Альберих явно с чем-то возится.
— Да, да, я… Я сейчас спущусь, да что ж такое. — бормотал Альберих, сетуя на то, что все же поправился, да настолько, что придется, кажется, снова перешивать корсет. Нет, его мозоли на пальцах точно не выдержат этого. Значит, опять «любимая» диета «два пальца в рот», вот же черт.
— Кэйа..... — тихий шепот и звук открывающейся двери вогнали Альбериха в ужас.
Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Пожалуйста.
— Что же ты делаешь? Зачем, Кэйа? — тихо, неверяще, медленно приближаясь к трясущемуся Альбериху, который только и мог глазами бегать по лицу брата и медленно отступать, бормотал Дилюк.
— Я…Я… — руки тряслись, пока капитан пытался придумать отговорку, в которую поверит Дилюк. А что ему сказать? Сказать, что люди упрекают его в полноте и плохой осанке? Что Кэйа не мог больше слушать про это, поэтому сшил себе этот корсет, только бы не слушать все эти упреки?
Рагнвиндр же, пока Кэйа искренне пытался придумать, что сказать, чтобы не вызвать злость брата, подошел к нему, заключая в объятия. Он не мог смотреть на Альбериха, по крайней мере на такого, сердцу было слишком больно, на душе было так тяжело, что хотелось просить, нет, молить о прощении на коленях за каждое слово, которое он неосторожно бросил в его сторону. Дилюк прекрасно понимал, что в таком состоянии Кэйи есть и его вина, он тоже не следил за словами, которые кидал даже в шутку в сторону брата. И вот к чему это привело… Какой же он идиот. На Кэйю, особенно такого сломленного, такого зависящего от чужих слов и оскорблений, было больно и страшно смотреть. Невыносимо. Как Дилюк посмел вообще довести все до такого?
— Дилюк… — срывающимся на рыдания голосом только и смог выдохнуть Кэйа, держа трясущиеся руки на весу, не решаясь обнять брата в ответ.
— Прости меня, прости, господи, что же я наделал… — шептал Рагнвиндр, прижимая такого худого, такого болезненного брата к себе. Не хотелось даже на секунду задумываться о том, сколько пришлось вынести Кэйе. Какой же он идиот.
Кэйа, я не помню, когда ты в последний раз тренировался. Скоро меч в руках держать не сможешь, иди и тренируйся.
Кэйа тренировался с мечом на заднем дворе Винокурни, как когда-то они с Дилюком тренировались в юности, что-что, а вот форму он потерять не хотел точно. Он и так поправился, хоть брат и говорил, что Альберих стал лучше выглядеть, а если еще и форму потеряет, то вообще станет бесполезным, а этого он не хотел.
— Не знал, что ты тренируешься. — спустя время, когда Кэйа решил сделать небольшой перерыв, произнес Дилюк, который какое-то время наблюдал за Альберихом и его тренировкой.
— А, ну… Я просто не так давно начал, прости, нужно было спросить. — утирая рукой пот со лба, произнес Кэйа, опуская меч.
— Нет, все хорошо, — протягивая воду и полотенце, произнес Дилюк, наблюдая, как Кэйа откладывает меч в сторону и берет воду, тихо благодаря. — Ам, может вместе потренируемся? Думаю, мне тоже не помешала бы тренировка.
— Я думал, что ты и так тренируешься. — делая глоток, уточнил Кэйа, после чего допил буквально всю воду, которую ему принесли.
— Времени не было, все время с документами или в таверне. — скидывая с плеч плащ прямо на землю и задирая рукава рубашки, собирая волосы в хвост, объяснил Дилюк, беря в руки меч и ожидая, когда Кэйа отдохнет, и с странным блеском в глазах возьмет меч в руки.
— Ну, тогда покажите мне мастер класс, мастер Дилюк. — ухмыльнувшись, что делает очень редко, произнес Кэйа, видя, что Дилюк даже рад такой достаточно дерзкой фразе. Что ж, им обоим нужна разгрузка.
Господи, Кэйа, не смейся так громко, аж уши закладывает!
Альберих даже не помнил, что такого смешного рассказал ему Дилюк, кажется они за ужином как-то плавно перешли на обсуждение каких-то смешных моментов из детства, и один даже пробил Кэйю на смех, чего он почти сразу испугался и закрыл руками рот, вызывая непонимание на лице Дилюка.
— Ам, прости… — убирая руку от рта и хмурясь, прекрасно помня, как раздражает людей его громкий смех, попросил прощения Кэйа.
— За что? Это ведь и правда было забавно, ничего плохого в смехе нет. — непонимающе сказал Дилюк, вновь видя это замешательство, смешанное со страхом на лице Альбериха.
— Но я слишком громко… — попытался возразить мужчина, как обычно и делал в такие моменты, но Рагнвиндр прервал его, вновь доказывая, что все, что делает Кэйа — нормально.
— Кэйа, твой смех прекрасен, как и ты, не беспокойся об этом, прошу тебя. Даже если ты смеешься громко, в этом нет ничего дурного, у тебя очень красивый смех. — вздыхая, попытался донести до Альбериха очевидную вещь, Дилюк.
Неловкая тишина провисела несколько минут, сказываясь не очень хорошо на обоих, ведь они чувствовали себя неловко. Но все же спустя короткий промежуток времени Дилюк попытался вспомнить еще какую-то историю, на которую Кэйа обратил внимание, тоже предаваясь воспоминаниям. Странное, родное и давно оставленное в сторонке гнить тепло медленно заполняло грудь, даря ощущение какой-то защищенности, что же Кэйа не смог отказать себе в тихом смехе и улыбке.
