Покидая горящий дом

27 июня. 8:30 Бринли горестно вздыхает. Он ладонью подпирает подбородок и, тихонько постукивая ногой по полу, смотрит на завтрак. — Критиковать еду — это грех, — тянет Макс, зачерпывая ложкой кашу. — Да простит меня Господь, но мне даже тошно на это смотреть. Овсянка, конечно, не удалась. Но до обеда им еще далеко. Поэтому, смирившись с положением дел, парень с отвращением на лице проглотил теплый комок. — Да ладно, — Лора ухмыляется, — зато похудеем. Они, конечно, и так худые. — Ага. Как раз вовремя, — подхватывает он. — Пляжный сезон и все такое. Вся столовая утопала в детских голосах и в звонах железных ложек. К этому шуму быстро привыкаешь. Вчера был день заезда — автобус привез пятьдесят детей — десять в каждом отряде. Лора уже успела привести первый урок по дикой природе. Вместе с младшими детишками, которые ходили за ней, как утята за мамой-уткой, она исследовала тропинки леса, местные растения и рыжих белок. — Каких диких животных вы знаете? — спрашивает Кирни, улыбаясь группе. Дети наперебой выкрикивают слова: лисы, пумы, медведи, волки. Девушка качает головой. Она рассказывает, что плотоядные животные редко нападают на людей. — Животное, попробовавшее человеческую плоть, опасно, — объясняет Лора детям. — Если ему понравится, оно укусит снова. К концу занятий она чувствует как голод наполняет ее тело. Июньские дни, солнечные и жаркие, пролетали быстро. С Максом она виделась в столовой и на озере, и иногда — перед сном. Перед тем как они сюда приехали, Кирни была уверена, что за лето они сблизятся еще сильнее, а получалось пока совсем наоборот. Помимо первой помощи, Лора стала для всех еще и психологом. За первую неделю к ней обратилось двое вожатых и десять детей: с жалобами, грустными историями и душевными тревогами. — Не то чтобы мне неловко с людьми, — тянет Дилан, лицом прячась в свои руки, — но… Лора хлопает его по плечу, говорит: все нормально. мы все здесь неуверенные в себе. так что, расслабься. И дает ему конфетку. Кирни хочет стать ветеринаром, но и психологом она тоже хотела быть. Люди ей доверяют и открываются на второй день знакомства. Может, у нее лицо такое, что сразу хочется доверять. А, может, она не из тех, кто разбалтывает чужие секреты. Не из тех, кто осудит. По вечерам у костра они рассказывают детям разные байки: про земли индейцев, населенные злыми мстительными духами или про восточные пустыни, внутри которых живут страшные джины. — Шесть лет назад, — говорит Райан зловещим тоном, и свет фонарика падает на его лицо, — в этих лесах был цирк. И в цирке этом жил волк. И дети, и вожатые слушают Эрзалера с искренним, неподдельным интересом. Привычно монотонный голос юноши расцветает новыми красками, и Лора этому ухмыляется. Освещенная жарким огнем, она смотрит в сторону темного озера. Райан продолжает травить байку: что-то про старуху Хэкеттс Квуори, что-то про мальчика-волка и сгоревший цирк. Дети от страха чуть ли не трясутся. В детстве совсем другой страх. Более животный. Первобытный. Дилан шутит, разбавляя мрачную атмосферу: — Цирк, что называется, сгорел, а клоуны остались, — и показывает на себя. Все смеются. Даже Райан. Бринли сутулится, пальцем вырисовывает что-то на песке. Сегодня первое июля. — Я с утра наткнулся на шерифа, — лениво тянет он. — Даже не поздоровался. — Серьезно? — Лора лбом касается его голой, покрасневшей спины. — Ты или он? — Он. Я ему не нравлюсь. — Зато нравишься мне, — она смеется и за смехом скрывает правду. Правда в том, что она тоже наткнулась на шерифа с утра. Вышла из медкабинета, хотела взять бутылку воды в столовой. А там — знакомая полицейская машина и мужчина, рассматривающий красоты природы. — Доброе утро, шериф Хэкетт, — жизнерадостным голосом бросила Лора и быстрым шагом спустилась по ступенькам. — Как поживаете? Он развернулся, на его лице промелькнуло удивление. Посмотрел на свой значок, словно забыл как его зовут. — Здравствуйте, мисс Кирни, — он дернул губой. — Все в порядке, спасибо. Как вам… наш лагерь? — Тут хорошо, — она качнула головой, — люблю дикую природу. У вас тут охотятся? Он снова немного подвис. Поднял бровь, принял закрытую позу. — Почему спрашиваете? — Да так, капканы кругом. Глаза шерифа сверкнули совсем не по-доброму. — В начале июня, — он говорил немного заторможенно, не сводя с нее задумчивого взгляда, — сезон охоты. В конце августа — тоже. Когда-нибудь охотились, мэм? — Нет, — соврала Лора, вспоминая ружье отца и голову кабана, — никогда. Я животных не убиваю, сэр. Я их лечу. Он понимающе покачал головой, постучал пальцами по своему предплечью. — А вы охотитесь? — Приходилось, — соврал Трэвис, вспоминая кровь на лице, — больше не охочусь. Они замолчали. Прохладный ветерок обдувал их лица. Кирни хотела было попрощаться, но снова заметила этот взгляд. Мужчина искоса смотрит волком и рукой тянется к ее щеке. Лора на месте замирает, не двигается, словно она под гипнозом темных глаз напротив. — У вас тут, — большим пальцем делает смазанное движением, подушечки пальцев шерашевые, а кожа Лоры слишком нежная, — чернила. Девушка неслышно вздыхает и виновато улыбается. И его рука, задержавшись лишь на неуловимое мгновение, неохотно возвращается назад. Внутри — необъяснимое, противоречивое чувство. У обоих. — Ты задумалась, — Макс толкает ее плечом, возвращает обратно на землю. — Что случилось? На озере плескаются дети. Ветер колышет ее пшеничные волосы. — Я вчера бинтовала двух подростков. Девчонки. Они подрались. А с утра я видела, как они целуются, представляешь? Лора никогда не влюблялась в девушек, но в детстве у нее было много хороших подруг. А с некоторыми она даже дралась. Многие думают, что этим занимаются только парни — дерутся просто так. Но что они знают о девочках? Кирни думает, что девочки-подростки любят других как дикие животные любят друг друга. И в этой любви много свирепости, неосознанности. Мальчики защищают себя, девочки — нет. Никто не говорит им: не плачь, ты мужчина. Нет. Им говорят: будь нежной, ты же будешь чьей-то женой. Девочки — это полная уязвимость с самого начала. Их кожа голая и мягкая. Их сердца открыты настежь. Их чувства — оголенные провода. А любят они когтями и клыками, и кровь — лишь доказательство их любви. Дикой и безжалостной любви. — Вот дают, — хмыкает Макс. — Страсти больше, чем у нас… Я тут подумал, может мы с тобой после отбоя будем хоть на озеро ходить? Устроим романтик. Он забавно играет рыжими бровями, ласково сжимает ее руку. У Макса руки нежнее Лориных. — Хочешь пошалить? — глупая улыбка из-за глупого слова. — Давай. Ты всегда знаешь, что я за. Ночью, сидя возле лодочной станции, они негромко делятся своими эмоциями за прошедший день. Бринли протягивает ей свою руку, где на его бледной коже, словно цветы, раскрываются синяки. Споткнулся о корни деревьев и упал. — Горе ты луковое, — Лора рукой проводит по его рыжим волосам. От Макса пахнет ромашкой и мылом. — Зайди завтра, дам мазь. — Чтоб я без тебя делал, — он тянется к ее губам, но она отстраняется. — Что? Кирни смотрит куда-то позади него, в густые темные кусты. Она может поклясться, что видела два желтых огонька. — Показалось, — заверяет она и его, и себя, руками обхватывая лицо парня. — Где мы там остановились? Они целуются у лодок, и запоздалой мыслью Лора сожалеет, что в глазах Макса — лишь нежность и стабильность. И никакого янтарного блеска.

***

4 июля. 16:00 Трэвис хлопнул дверью машины и сделал глубокий вдох. Хмурым взглядом окинул их семейную резиденцию и снова тяжело вздохнул. «Дом не простоит и года» сказал прораб, когда им ремонтировали крышу много лет назад. А дом простоял. И стоит до сих пор. Всем на зло. Дом Хэкеттов похож на старые дома из фильмов ужасов. На такие посмотришь и сразу вспомнишь привидений в простынях или столетних вампиров. Но никому в голову не придет думать о вервольфах. Скрипучие деревянные половицы легко прогибаются под весом мужчины. Доски, почерневшие со временем, покрылись незаметным слоем пыли. Кое-где виднелись пятна засохшей крови. В углах на потолке — паутина. На некоторых окнах тяжелые ставни. Трэвис думает, что помимо лагеря и утиля, они могли бы открыть дом ужасов. Им даже украшать ничего не пришлось бы. Он проходит мимо настенного серебряного зеркала, и его отражение следует за ним. С кухни доносятся запахи жареного мяса. Его ночные кошмары слишком похожи на их дом. И пробуждение никогда не приносит комфорта. — Эй, мам, — зовет ее Трэвис и едва ли улыбается. — Как дела? Мать ложкой размешивает овощную смесь в кастрюле. Она оборачивается, и ее жесткое лицо разглаживается. Кажется, она в хорошем настроении. — Трэвис? Что ты здесь делаешь? — Решил тебя проведать, — честно отвечает он и садится на стул. — Отец дома? — Уехал в город. Здесь никого, только я и Кейли. Женщина поправила свои седые волосы, разгладила выцветшее платье в цветочек. Мужчина сразу смекнул почему у его матери хорошее настроение: в присутствии внучки по-другому и быть не может. — У тебя все под контролем? — заговорщическим тоном спрашивает она и ухмыляется. Шумит тарелками. — Ага, — врет он. — Все под контролем. — Ты — хороший мальчик, Трэвис. Слова царапают изнутри, серебряной пулей разрывают его сердце. Мужчине хочется завыть от этого безразличного тона и от того, что мамины слова все еще имеют для него смысл. Что они все еще так важны. Мама. Многозначное слово. Ты произносишь его ребенком с нежностью: мама, я тебя люблю. Ты произносишь его подростком, со злостью: мама, хватит кричать на меня. Ты хочешь произнести его сейчас, полный бессилия. Хочешь сказать: Мама. Все твои чувства ко мне, это как чувства к собаке. За хорошее — бросаешь кость, за плохое — пинаешь. И Трэвис открывает рот, почти произносит эти слова. Почти. Вся его дальнейшая жизнь, будь она кратким мигом или долгими годами, могла бы измениться от этих слов. Но он ничего не говорит. Вот в чем дело: независимо от того, чтобы он ни сказал, она навсегда останется его матерью. А он — всегда будет ее сыном. Кейли, носом уткнувшись в вязаный плед, сидит под ветвями большого дерева. Глаза закрыты, губы в полу-расслабленной улыбке. На голове наушники. Трэвис, ничего не говоря, присаживается рядом и тоже закрывает глаза. Кейли — любимица их большой семьи. Она — самая нежная и добрейшая душа, которую он встречал. И только Богу известно, как девочка выросла такой хорошей. Наверное, пошла в почившую мать. Мужчина чувствует, как тоненькие ручки обхватывают его плечи. Он улыбается, просто и искренне. — Дядя Ти, — тянет девичий голос под боком, — я скучала. Трэвис гладит ее по коротким волосам и подмигивает. — Я думал, ты в городе. — Приехала два дня назад. Обратно тянет, знаешь. — Ну да, — говорит он. — Еще как знаю. Лес поселился в них с корнями. Племянница задирает голову к небу, смотрит как зеленые листочки на ветвях раскачиваются от ветра. — Я не мог до тебя дозвониться, — замечает он спустя время. — Скажи, что ты была дома в тот день. В голосе Трэвиса невысказанная мольба. Девушка смотрит на него невинными глазами, и такой чистоты он не выдерживает — отворачивается. — Я просидела все время в подвале, — с не пойми откуда взявшейся обидой лопочет она. — Это все Калеб… Ну конечно же Калеб. На старших свалить легче всего. Об этом Трэвис знает не понаслышке. Но он ее не винит. Не может. — В прошлом месяце это был не Калеб, — напоминает он. — Я…я ничего не помню, Трэвис. Провалы в памяти у всей его семьи. У родителей — из-за возраста. У Бобби — из-за травмы. У других — из-за проклятья. — В этом и проблема, — Трэвис улыбается, но выходит криво и колюче. Он закатывает рукав рубашки, открывает вид на рваный шрам у плеча. — Я помню все. Лицо Кейли трогает тень. Она глазами впивается в этот неровный след от когтей и качает головой. Мужчина одергивает ткань, чтобы ее не смущать. — Прости. Прости меня, — она хватает его за большую ладонь, смотрит в глаза, — прости. — Ну, хватит извиняться. Это была не ты. — И все же я, — ее голос срывается. — Я как волк в овечьей шкуре. Откуда во мне такая жесткость! Монстры, вот кем мы стали… Мы все стали монстрами. Семья Хэкеттов в глубоком колодце, а Трэвис — тот, кто держит веревку. Иногда, в самых светлых снах, о которых он боится вспоминать, ему снится как он обрезает веревку и становится свободным. После таких снов Трэвис думает: Обрезать веревку, на которой он держит всю семью? И в конце повеситься на ней самому. Последний год колодец становится все глубже, а сил в руках Трэвиса — меньше. И он боится, что в скором времени между ними развернется такая пропасть, что та веревка, соединяющая его и их, в момент натянется струной и лопнет. Но сейчас, когда он смотрит на грустное лицо племянницы, его руки вновь наполняются силой. — Детка, — он вздыхает, — самые страшные монстры — это люди. А ты…ты хороший человек. Улыбнись. Не люблю видеть тебя грустной. И Кейли улыбается. И Трэвис чувствует, как ему становится легче дышать.

***

7 июля. 17:00 Кому-то это покажется странным, но Лора любит шрамы. Любит их, потому что любит истории. Храбрость, глупость, боль — ни один шрам не появляется на теле просто так. За всем есть какая-то история. Дети показывают свои шрамы, как медали. Кирни дует на ранку десятилетнего мальчика и спрашивает: как же так вышло, Джонни? У него правая коленка разбита в кровь. Мальчишка хлюпает носом. — Я бежал за зайцем, — поясняет он, — хотел его погладить. Упал. Сижу здесь. — Вот как, — Лора обрабатывает рану и улыбается, — вот так приключение! И дает ему конфетку. На ужин они едят курицу с рисом. Сидят вместе с Диланом и Кейтлин, жуют молча. День вышел жаркий, безветренный — все очень устали. — Вы гляньте, — смеется Ка, ладонью прикрывая рот. — У кого-то летний роман. Джейкоб и Эмма сидят поодаль, болтают: он языком, она ногой. — Он что, держит ее за талию? — спрашивает Дилан и щурит глаза. — Ага, а она его за идиота, — подхватывает темноволосая девушка. Они смеются, а Лора ногой толкает своего бойфренда. У Бринли заспанное лицо. Он глупо моргает глазами, не понимая, что от него хотят. — Все нормально? — Спать хочу, как не знаю кто, — зевает тот. — Я, видимо, все еще не привык к воздуху. Вот и вырубает. Девушка понимающе кивает головой. Спится здесь и правда сладко. На озеро ночью она идет одна. Снимает сланцы, босыми ногами проходится по влажному песку. Рукой проводит по гладкой поверхности воды. С неба падают яркие звезды. Лора присаживается на одну из старых перевернутых лодок и смотрит на соседний остров. Там, среди густых деревьев, виднеется крыша дома. Девушка всматривается — оказывается это старенький домик на дереве. Интересно, думает она, почему остров теперь заброшен? И в этот момент Кирни чувствует что-то странное. Средь бодрого лесного воздуха она чувствует едва уловимый запах сигаретного дыма. По плечам бегут мурашки — спиной ощущает, как в нее впиваются чьи-то чужие глаза. Лора оборачивается, всматривается в кромешную темноту и различает маленькую оранжевую точку, точно звезда на ночном небе. — Эй, — зовет она нетвердым голосом, — кто там? Кусты шевелятся, потрескивают ветки. Встретившись с хорошо знакомым взглядом, Лора расплывается в теплой улыбке.

***

7 июля, 21:30 Крис разразился смехом и плеснул в его стакан новую порцию виски. — Давай, Ти, — он поднял рюмку, — за здоровье. Чокнулись. Выпили. Трэвис ослабил галстук, кое-как расстегнул верхние пуговицы рубашки. — Душит как удавка, — пробубнил он. — Помню, как раньше мы носили форму. — Оранжевые галстуки, — поддержал брат, — да-да. Как видишь, я и сейчас в форме хожу. Мужчина рукой прошелся по своей песочной рубашке и глупо улыбнулся. Некоторые привычки не меняются. Луна пыталась заглянуть в их окно. Они допили всю бутылку. Трэвис сигаретой постукивает по деревянному столу. Он больше не задувает свечи на свой день рождения, но, если бы и задувал, то загадывал бы всего лишь одну вещь. То, о чем он мечтает последние шесть лет. Он загадал бы свободу. — За что нам все это? — обреченно спрашивает шериф у брата, а тот лишь пожимает плечами. — Ты про что это? Про проклятие, что ли? — Крис хмурится. — Ты хотя бы не обращаешься каждое полнолуние, знаешь ли. Трэвис проклят, только по-другому. Он бредет по родным лесным тропинкам, которые сможет пройти вслепую. Ботинками пинает камни, руки прячет в карманы. Голова по-пьяному кружится. Засучивает рукава. Сейчас ему не от кого скрываться. Хочется выйти к озеру, разбежаться, как в детстве, и нырнуть в чистую воду Септимуса. Но в голове всплывает грузом привязанные ко дну трупы. А вот и вода. Он делает шаг, но сразу же замирает на месте. Там, внизу, на опрокинутой лодке виднеется чья-то фигура. Лунная дымка струится по плечам человека, по светлым волосам, собранным в хвост. Мисс Кирни. Окидывая ее тяжелым взглядом, Трэвис зажигает сигарету. — Эй, — зовет она нетвердым голосом, — кто там? Мужчина делает шаг навстречу и шумно выдыхает. Ее теплая улыбка, как пощечина: резкая, неожиданная, огнем разливающаяся по коже. Слишком теплая и добрая, — такую дарят только близким людям. Он здоровается, кивает головой. — Не спится? — спрашивает он, оставляя между ними расстояние. — Не спится, — отвечает она, изучая его снизу вверх. Останавливает взгляд на плече, там, где шрамы. Трэвис неловко одергивает рубашку, прошлое прячет за тканью, не хочет девчонку впускать. Не ее это дело. Только его и его семьи. — Не знаете, почему остров закрыт? — переводит Лора тему. — Финансовые проблемы, — объясняет он таким тоном, будто его это вовсе не касается. — Но там хорошо. Видите, дом на дереве? Кирни качает головой, поднимается на ноги, чтобы получше разглядеть. Шериф делает шаг в сторону. — Этот дом я строил вместе со своим отцом. Много лет назад. — Наверное, важное место для вас? — Да. Они оба смотрят вперед, на верхушки массивных зеленых деревьев. — Мисс Кирни, — зовет он ее. Пахнет сигаретным дымом и виски. — Просто Лора, — поправляет она и заводит выбившиеся волосы за ухо. — Лора, — легкая улыбка касается его губ. От полицейского, который встретил их в лесу не осталось и следа. — Вы же ветеринар. — Да, сэр. — Что делают с собаками, у которых бешенство? Он вспоминает о своей семье. — Их убивают, сэр. Трэвис думает, что делают с теми, кто жил с бешеной собакой достаточно долго, чтобы к этому привыкнуть. Лора смотрит прозрачными голубыми глазами, такими голубыми, как озеро рядом, и скрещивает руки на груди. Рядом с ней спокойно, думает Хэкетт. А, может, это всего лишь алкоголь. Прежде тем, как пойти спать, она мягким голосом говорит: — С днем рождения, шериф. Трэвис охает. В его глазах зажигается яркий свет, и за этим светом обнаруживается человек. Какие-то новые, необычные чувства вырываются из оков его негласных правил. — Спасибо, — неуверенно произносит он, — Лора. Когда она скрывается за деревьями, мужчина улыбается. И улыбается он, впервые за шесть лет, от счастья.