Дождь не смоет всех грехов...

      С каждой секундой Кэйа начинал ненавидеть дождь все сильнее. Было ли дело в том, что тот неумолимо хлестал по щекам, пытаясь выколоть ему второй глаз? Было. Замешано ли его премерзкое настроение? Определенно, но он, разумеется, спишет все на непогоду. Дождь всегда был спутником проблем: от появления в Мондштадте до ссоры с Дилюком. Он преследовал Альбериха на каждом шагу, всегда делая все хуже. И вот сейчас он снова идет. И Кэйа снова его ненавидит и бранит про себя. Конечно, дождь не виноват в том, что Альберих такой слабый, конечно, он не виноват в том, что его отстранили от работы, конечно… Если хоть в чем-то Кэйа не будет винить дождь, он, наверное, сойдет с ума от самоненависти. И поделом.       Хуже всего, что, как назло, это не был ливень. Мелкой моросью, пробираясь под кожу, он исчезал в мыслях, будто разъедая их изнутри. Кэйа буквально чувствовал, как его мозги плавятся и постепенно вытекают из ушей, струясь по скулам и шее вниз, а потом падая, впитываясь в землю. Ну или это все же был дождь, какая разница? Мелкие капли, которые и каплями-то можно было назвать лишь с большой натяжкой, не давали его голове насладиться давящим ощущением, заставлявшем забыть о боли в висках. Они были слишком мелки и все, на что годились, — царапать его кожу, будто миллионы льдинок. Ужасная погода для ужасных новостей, но думать об этом не хочется.       Кэйа в пару шагов преодолевает лестницу и проходит мимо статуи Архонта, даже не взглянув на нее. Неужели Великий Барбатос не в силах разогнать пару туч? По его мнению, лучше мокнуть? Но ответа Кэйе, конечно, никто не даст. Он фыркает сам себе и смотрит под ноги: там криво уложенные, не подходящие по размеру камни, местами выпавшие и замененные чем попало, местами треснутые. Там, где были ямы, вода скапливалась совсем ненадолго, почти сразу утекая в расщелины, вглубь земли, или к подножию статуи в это подобие… прудика? канала? Кэйа не знал, что это и зачем, но как слив работало неплохо.       Он недовольно подпинывает ногой камушек, тот катится и затыкает собой одну из дыр, криво и выпирая на добрую треть, но затыкает. Луж нет, но носки у него почему-то мокрые. Чудеса, не иначе, что ужасно раздражало. Уж лучше бы он наступил в лужу, чем так! Все эта морось несчастная, будь она проклята. Если бы у Кэйи была возможность, он бы плюнул ей в лицо, но не судьба. У дождя нет лица, или Гидро Архонт считается? Кэйа трясет головой: хватает ему в этой жизни Архонтов, сыт по горло уже, и движется дальше. Остается лишь надеяться, что после этого он не схватит простуду, которой вовсе не удивится.       Мимо Кэйи проносится какой-то купец, пытающийся разом унести с десяток разных сумок и мешков и притом не намочить только что подписанный договор. Его пальцы уже посинели от чернил, и, видимо, торговцу придется повторно запрашивать встречу с магистром. Кэйа следит за ним взглядом, не предлагая помощи. Таких людей он за версту чует: им что помогай, что нет — вечно недовольны будут. А потом еще и жалобу напишут. Ну, не Кэйе судить. Он провожает его взглядом еще пару метров и перестает, когда торговец вновь прочерчивает сумками по земле.       Кэйа оглядывает площадь: на улице становилось все меньше людей. Дождь набирал силу, и все стремились поскорее спрятаться в домах, под хоть и протекающими, но все же крышами. А видя кислое выражение лица капитана, и вовсе как можно быстрее бросались врассыпную с его пути, нервно выговаривая: «доброго дня», «погода бушует» да «вам бы укрыться, сэр Альберих». Дела ему до них, конечно, не было никакого. Как, впрочем, и им до него.       На тренировочном плацу уже собрались все кавалеристы, и лица их были не менее кислыми, чем у капитана Альбериха. Они шептались и жаловались на погоду, на это собрание, жаловались на жалование и вообще на все, к чему только мог вывести их разговор. Больше всех, разумеется, возмущались курсанты. И ругали больше всего они, конечно, Альбериха. Но Кэйа никогда не препятствовал им: пусть говорят, что хотят, мелят языком, сколько влезет, лишь бы работали нормально. Но этого они, к сожалению, делать не умели. Наблюдать за совсем зелеными глупцами было весело, потому Кэйа частенько останавливался чуть в стороне и слушал очередные сплетни про себя или город, удивляясь: откуда только это берется? Придумать то, что говорят про него, нарочно — просто невозможно! Но курсанты верили и несли этот бред дальше, в массы.       Из окна Штаба слышится неуместная шутка про мокрых крыс, и все внимание курсантов быстро переключается. Теперь поток ответных оскорблений было не унять. Кэйа даже не сомневается в том, кто зачинщик в этот раз: кавалеристы никогда не ладили с разведчиками, а разведчики — с кавалеристами. Их недавняя совместная работа только подстегнула общую уверенность: курсанты другого отряда неучи, лишь мешающие нормальной работе, и, разумеется, во всех неудачах каждый из отрядов спихивал вину на другой. Вслед за едкими словами о чужой неумелости в бой вступали оскорбления: в этот раз разведчики решили сразу приступить ко второй фазе, видимо, слишком сильно их позабавил мокрый отряд, что придержать привычное прозвище на сладенькое не вышло. И если кавалеристы, по мнению разведки, были лишь «мерзкими (на данный момент еще и мокрыми) крысами», то четвертый отряд имел прозвище похуже. Кэйе только и оставалось, как слышать из всех щелей о том, какие эти «покорные шавки» тугодумы. Однако в этом были и плюсы: курсанты не умели ругать одновременно разведку и бранить собственного капитана.       Вой псы и крысы подняли такой, что, наверное, уже каждый в Мондштадте знал об их очередной перепалке. Впрочем, их взаимная нелюбовь никогда не была секретом. Все знали, что если речь заходила о крысах и псах, то четвертый и девятый отряды вновь что-то не поделили. Прозвища прилипли к ним так давно, что уже никто и не помнил, кто, кого и когда обозвал первым, да и не важным это было. Вообще, говоря по справедливости, отрядам не были важны даже причины склоков. Вражда между ними тянулась не первое десятилетие и была уже делом принципа, хоть их капитаны в нынешнее время и не конфликтовали. Помнится, когда Кэйа сам был курсантом, им рассказывали байку про это, но звучала она то ли скучно, то ли, наоборот, слишком нереалистично, что она сразу же вылетела из его головы, как ненужный хлам.       Говоря о нынешних капитанах, видимо, рыцарей раздражал сам факт существования таких противоположностей, как Кэйа и Эола, что только распаляло взамную ненависть. Однако кое в чем обе группы все же были схожи: они одинаково не любили своих капитанов и так же, как они не любили их, — боялись.       Грубая и выдрессировавшая верных псов кнутом Эола Лоуренс, не прощающая ни единой ошибки, или обаятельный, но притом до мурашек пугающий Павлин-чужеземец с чудной внешностью и именем Кэйа Альберих? Каждый из курсантов сделал выбор и ненавидел других за то, что они сделали иной, а себя — за то, что сделал этот. Глупо? Да, но виноватым всегда оказывается капитан.       Рыцари не замолкают, даже когда он наконец показывается им на глаза. Лишь основные группы, тоже не сразу обратившие на него внимание, пытаются вразумить курсантов, но те слишком увлечены перепалкой с разведчиками в окне Штаба. Брань стихает лишь после того, как «псы», поджав хвосты, скрываются за оконной рамой, о чем-то шепчась, и курсантам кавалерии остается лишь бросать редкие оскорбления вслед, что, разумеется, не так интересно. Конечно, все это было бредом, но Кэйа не упустит возможность написать жалобу для Эолы, просто так, для забавы, которую та, несомненно, пустит на благое дело — растопит камин. Да и времени у него сейчас будет вагон…       — Что за балаган вы здесь устроили? — тихо спрашивает Альберих, поправляя манжеты рубашки. Из-под них отчетливо проглядываются белые, лишь немного смоченные дождевой водой бинты, плотно прилегающие к коже. Они тянутся вверх, укутывая его пальцы одеялом, будто снегом. Кэйа игриво дергает за один из концов, почти издевательски, и утопает в ощущении чуть стягивающейся кожи. — Мне стоит оповестить об этом магистра? — тянет он еще тише, вовсе не думая о курсантах, чьи взгляды только и прикованы, что к смуглым участкам, изредка проглядывающим из-под бинтов. Этот вопрос скорее был рассуждением, нежели Кэйю хоть как-то волновало чужое мнение. И он улыбается этой глупой мысли.       Слова тянутся скучающе и тише, чем обычно, и оттого курсантам его голос кажется вкрадчивее. Они еще не заставали Кэйю в таком состоянии, а потому не знают, что это может значить. Старшие отряды, напротив, — уже успели забыть. То ли все слишком устали, то ли виной всему стал глупый дождь, но они не заподозрили неладное, лишь слегка насторожившись. А вот Кэйа уже прекрасно знал, что что-то случится, чувствовал это своим нутром.       Говорить было неприятно. Неделя в лазарете не прошла бесследно, превращая тембр из бархатистого в хрипящий скрип, прорывающийся через горло с боем. Чем больше Кэйа говорил, тем больше хотел заткнуться, но улыбка не позволяла: с каким ужасом он слушал сам себя, с таким же замирали и все остальные, потому Кэйа не мог позволить себе молчать.       — Нет, сэр, — в разнобой вторят ему в ответ голоса со всех сторон, теряясь в звуке дождя. Они пресмыкаются и стонут, чувствуя, как их собственные рты наполняются привкусом металла, как их собственные зубы смыкаются, обрастая льдом. Кэйа поднимает на них взгляд и видит лишь испуганных зверей, боящихся сказать слово против, особенно сейчас. И он вновь удовлетворенно хмыкает, гордясь и ненавидя свою победу. Оказалось, что крысы тоже умеют поджимать хвосты, когда рядом бродит недовольный кот. А Кэйа явно был недоволен, несмотря на свою широкую улыбку.       — Вот и славно. Как вам погодка? — он улыбается хищно и грубо, с деснами напоказ и легким прищуром, будто сумасшедший, и курсанты вновь ежатся, не в силах сделать шаг назад.       Дождь продолжает бить их по макушкам, стекая струями по переносице, между глаз и капая с носов.       — Ближе к делу, Альберих, — конечно, стоило ожидать, что хоть у кого-то из кавалеристов есть стержень. Сослуживцы еще со времен рыцарской академии всегда его недолюбливали, а в последнее время Кэйа только больше распустил их.       Альберих переводит взгляд и встречается с тем же хищным прищуром, что и у него самого.       — Кто там возмущается? — наигранно любопытствует Кэйа, будто не знает ответа. Голос льется мягко, с тонкой насмешкой противится изувеченным связкам. Вместо этого человека, Кэйа видит лишь отголоски себя прошлого и незаметно вздрагивает. В голове снова юношеские мысли, перед глазами он сам чуть старше двенадцати — снова подросток, у которого нет права дать сдачи. Внутри кипит смесь раздражения и презрения к себе прошлому, но тогда выбора у него не было, а сейчас — есть.       Вместо того, чтобы думать о настоящем, Кэйа уверен, человек напротив лишь вспоминает то, какими славными были времена, когда Альберих был в конце этой цепочки власти, и наслаждается воспоминаниями, смакуя каждое из них.       Кэйа видит это. В насмешливом взгляде и позе, в узкой усмешке, под которой десять лет назад он склонялся, загнанный в угол, видит в…       — Ах, это ты… Конечно, как прикажешь, — произносит он тихо, чуть склоняя голову вбок, смеется над тем, каким слабым был раньше. Тот Кэйа умер давно. Он закопан под пластом земли неизвестно где — исчез навсегда вместе со своим прошлым, со своим «я». А здесь? Здесь — новый. Старый трюк больше не прокатит. Кэйа замолкает, предвкушая следующее слово, — Арш, — произносит, смакуя, и среди курсантов расползается волна шепотков. Имя скрипит на зубах, противясь, но Кэйа в восторге. Он позволит себе, залезет на эту территорию, произнесет запретное не из доверия и уважения, а из ненависти.       На самом деле все просто успели позабыть о том, каким он был на самом деле.       Кэйа встречается с собеседником взглядом и не может сдержать хищной улыбки. Она предательски расползается по лицу, от уха до уха, и теперь всем ясно — сделал нарочно. Ну и кто теперь жертва? Кто теперь слабак? Кто разбит и унижен? Уж точно не Альберих!       У «Арша» к тому моменту, как Кэйа перестал скрываться, кажется, позеленело лицо, хотя под ливнем и нельзя было сказать точно. Но Кэйа уже был готов к тому, что произойдет дальше, в конце концов, так было всегда…       — Ты! Ублюдок! — «Арш» делает шаг вперед, но соотрядники быстро хватают его за плечи, стараясь удержать на месте. — Безродный! Мало получал? Так я напомню, где твое место! Ausländischer Emporkömmling!       С каждым словом улыбка Кэйи становится только шире. Вот чего ему не хватало! Азарта! Будто дразнишь волка в клетке! И не забудь просунуть палец ради интереса, издевательски убрав, когда эта глупая псина со всей дури влетит в ограду!       — Арчи, успокойся, Альберих тебе не по зубам! — доносится до его ушей.       — Тебе ведь не нужны проблемы?! Сам знаешь он с нынешним магистром на короткой ноге! — шепчут «Аршу» сослуживцы с двух сторон, но Кэйа улыбается только шире. Как же это весело! Но таким весельем делиться нельзя… нет, ни в коем случае! Этот триумф только его, и Кэйа не позволит кому-то на него позариться.       На губах остается снисходительная улыбка, будто Кэйа правда жалеет, что так вышло, но он точно знает — бунтарь ее уже раскусил. По взгляду. Кэйа смотрел на него не лучше, чем на грязное животное.       — Ой, неужто я оговорился? Букву перепутал? — продолжает он маскарад. — Ай-я-яй, как нехорошо вышло! — Кэйа прикрывает лицо рукой и из-под ресниц сверкает взглядом, возвращая фразу. — Но я же не местный, мне можно.       Наверное, Кэйю сейчас разорвет от восторга.       — К тому же, я надеюсь, седьмой сын побочной ветви Лоуренсов не станет держать зла на глупца-чужеземца?       Конечно, Кэйа уже давно все знал про этого идиота Арчибальда, уж слишком много крови он у него попил за время учебы, оттого издеваться над ним сейчас было в разы приятнее. Но даже не знай Кэйа о его связи с Лоуренсами, он спокойно мог угадать: чуть ли не треть всех жителей Мондштадта приходилась им родственниками, а если считать среди рыцарей, наверное, каждый второй, в кого ни ткни, был десятиюродным племянником той самой! Эолы.       — Д…да я с тебя шкуру спущу, а остатки волкам скормлю! — кажется, слова Кэйи только сильнее раззадорили «Арша», но ему не привыкать.       — Правда? Жду не дождусь, — улыбается Альберих, делая расслабленный взмах рукой в сторону бунтующего, мол, разберитесь с ним как-нибудь. Он свое получил: эго потешил, обидчикам из прошлого грешки припомнил, что еще надо для счастья? — Так на чем мы остановились? — как ни в чем не бывало начинает он, повернувшись к другой части отряда. — Ах да, я собрал вас…       Из-за спины раздаются шлепки и удары, похоже, кто-то решил преподать «Арчи» урок. Что ж, по всем законам Кэйа должен это пресечь, но ведь ему не обязательно слишком напрягаться?       — Ну что у вас там? С одним человеком не в силах разобра… — Кэйа пригибается и отпрыгивает назад, повинуясь рефлексам. И слава Архонтам, что он всегда очень почтительно относился к своему «шестому чувству». Кулак размером почти с голову разрезает воздух над ним, просвистев в паре сантиметров от подпрыгнувшей челки, и замахнувшийся, не справившись с собственным массивным телом, падает в грязь.       Что ж, такого он не ожидал, но по мышцам уже растеклось наслаждение, которое, при всем желании, не позволило бы ему отмахнуться и свернуть ситуацию. С таким напором все становится гораздо интереснее!       — Нападение на капитана? — улыбается Кэйа, уже предвкушая, как будет резать чужие мысли своим едким словом. — Надеюсь, мне не стоит напоминать, что на этот раз твой папочка не сможет все замять? — он окидывает взглядом всех присутствующих и ехидно тянет: — Деньжат не хватит.       — Отморозок, — сквозь зубы шипит «Арш», — сразись со мной!       — Дуэль? — заговорщически тянет Кэйа, и в глазах загорается нехороший огонек. — Как славно, что у такой шавки хватило смелости!       Пальцы уже подрагивают от желания вмазать по чужому лицу, нет, по морде, но он должен держаться.       — От шавки слышу. Принимай бой, ничтожество, или струсил?       Как, оказывается, сложно нести ответственность за идиотов!       — Не я на людей со спины бросаюсь, так подумай сам, кто из нас трус? Или тебе нужна моя помощь?       «Арш» снова резко бросается в его сторону, но одного отскока хватает, чтобы заставить бунтаря вновь жевать грязь.       — Упс?       — Аль-бе-рих! — зло раздается из лужи снизу, но под ногами Кэйа видит лишь мусор.       — М? — издевательски тянет он, и по спине расползается приятное тепло. — Внимательно слушаю, но не могу понять, кто говорит. Неужели этот шмат грязи обрел самосознание?       Желание подойти и хорошенько пнуть этого идиота, сделав вид, что проверяет, правда ли мусор был способен связать пару слов, уже сидит в печенках. Оно ежесекундно подходит к горлу, как тошнота, накатывает волнами, и во рту появляется знакомый кислый привкус.       «Унизь его» — шепчут голоса в голове. «Отомсти, накажи, издевайся, пока не станет молить о пощаде, но даже тогда не останавливайся. Изувечь и изуродуй так, чтобы не смог больше говорить, чтобы не мог стоять рядом, не мог смотреть на тебя».       Чувство, что он имеет на это полное право, клокочет внутри, пожирая. И Кэйа цепляется за эту мысль.       Он имеет право.       Он — капитан. Никто не посмеет сказать «нет», даже если Кэйа убьет это ничтожное насекомое прямо здесь. Человек, никогда власти не имевший, теперь может вершить судьбы. Смех да и только! Раньше Кэйа не понимал прелести подобного. Но теперь — он тут власть. Что бы ни случилось, он будет единственным правым.       Он больше не отскакивает, боясь, что бунтарь схватит его за ногу и опрокинет в грязь. Кэйа подходит близко-близко, так, что носок его мокрого сапога упирается «Аршу» в плечо. Тот недовольно стонет — видимо, действительно сильно приложился о каменную плитку — и пытается встать, но Кэйа с силой ставит сапог ему на спину, заставляя распластаться.       Он не может в это поверить! Все эти годы, оказывается, все эти годы все было так просто! Ухмылка тянется в сторону, обнажая красные десны. Кэйа давит чуть сильнее, и каблук его сапога начинает сминать под собой металлический нагрудник. Они всегда недооценивали его. С ростом вмятины улыбка Кэйи становится все шире и шире, и все человеческое медленно, но верно заменяется в ней на животное. Довольствуясь победой, Кэйа даже начинает крутить каблуком из стороны в сторону, будто растирая насекомое по земле. Наверное, еще несколько минут, и он начал бы пританцовывать, но что-то внутри все еще противится. Оно не согласно и протестует, рвется наружу, но Кэйа уже не слушает. Гораздо приятнее давить, чем быть раздавленным, бить, чем получать удары, побеждать, чем уходить в тень.       Ему определенно нравится это новое чувство.       — Нападение на капитана — грубейшее нарушение кодекса Фавония! — раздается со стороны неуверенный голос, и Кэйа по привычке поворачивает голову на звук. — М-майер должен быть немедленно арестован и отправлен под трибунал!       — Заткнись, Шмидт, — вновь звучит голос из-под сапога, и Кэйа вздрагивает. Что он сейчас делал? Когда успел наступить на этого идиота?       — Капитан?       Кэйа не может признаться сам себе. Его руки дрожат, единственным глазом он смотрит на них так, будто это сможет заставить их перестать. На губах все еще эта странная, растянутая улыбка. Кэйа чувствует, как она тянет щеки — больно отдаваясь в висках, сводит, путает ему разум. Наверное, коснись он ее рукой — почувствует кровь от разорванных уголков рта, настолько она кажется ему широкой и страшной.       — Капитан?       «Что же произошло? Почему он так взъелся из-за простых слов?»       Кэйа убирает ногу с чужой спины и делает маленький шаг назад.       «Арчибальд далеко не первый раз ведет себя по-свински, но отчего-то впервые захотелось ему ответить».       Доспехи «Арша» больше не годны к службе. Вмятину на них не выправит даже самый опытный кузнец.       «Нет… все не так… не "захотелось"… тут что-то другое… что-то, о чем его предупреждал Венти…»       — Капитан, — вновь раздается над ухом, и Кэйю передергивает. — Вы слышали меня? Вы имеете право отказаться, — конечно, это Хоффман, кто еще это мог быть?       Они обмениваются вопросительными взглядами секунду-другую, рука Хоффмана сжимает мокрое плечо, создавая единственное теплое место, от которого по всему телу начинают расползаться приятные покалывания. На самом деле Кэйа уже продрог до костей.       — Дуэль, — великодушно подсказывает Хоффман, когда Кэйа опускает глаз к земле, чтобы посчитать плитки, — Майер нарушил закон, Вы не обязаны идти на сделку с преступником. — Хоффман повторяет за ним, скашивает взгляд вниз, и Кэйа чувствует его неловкость. Бегло окинув взглядом отряды, понимает, что все они сейчас готовы провалиться внутрь себя так же, как и Хоффман. — Никто не взглянет на Вас косо, — тянет он так, будто ничего не произошло. Но Кэйа знает правду. Они ведут себя так, словно не было этого концерта с издевательством, и к горлу подступает склизкий комок.       Думать сложно, глаз то и дело вновь возвращается к телу под ногами, разряжающемуся оскорблениями. В конце концов Кэйа нехотя смотрит на Хоффмана, он уже знает, что увидит. В глазах напротив только ложь. Хоффман посмел солгать ему в лицо. Они все ждут его ответа, ждут доказательств, что титул капитана заслужен, а не получен из благосклонности Варки. Ждут, что эти глумления имеют смысл, и хотят знать победителя. Будто сквозь время он слышит те же разговоры, что и пять лет назад: «Почему его назначили? Прошлый капитан ведь не умер, значит, должна была быть дуэль?», «Капитан Рагнвиндр исчез, кто знает, может, Альберих и вправду…», «Заколол лучшего друга из жажды власти?», «Или кто-то слишком любит его смазливое лицо».       — Капитан? — вновь спрашивает Хоффман, чуть сильнее сжимая его плечо. — Эта провокация…       Но Кэйа ведь не такой… он ведь сам, усердием, упорной работой, стертыми костяшками и мозолями, бессонными ночами, глотая пыль на тренировочным плацу.       «Ты навеки останешься лишь "Ausländischer" и "Günstling", что бы ни делал — скребутся голоса в голове, — они видят лишь жестокость, так будь таким, каким они тебя хотят».       Голос будто чужеземный, вовсе не отсюда, и Кэйа просто не может сказать ему «нет».       — Я принимаю вызов, — губы шевелятся сами. Взгляд прилипает к сапогам — заляпанным грязью, потертым на сгибах.       Он не может сбежать, не сейчас, когда эта стая гиен окружила его и не дает вздохнуть. Уже через пару часов он сильно пожалеет об этом выборе, но отступать не намерен.       Хоффман чуть сжимает его плечо, но больше не заземляет, его касание больше не греет. Не якорь, а кандалы. Хоффман слился с остальными, он ничем не отличается. И для Кэйи это хуже предательства.       — Н...но Барбара…       — Все будет в порядке, — улыбается он Хоффману и хлопает по плечу. Никому на самом деле не важно, согласится он или нет, за него все решили. — Прости, что церемония назначения превратилась в это.       — Церемония чего? — только и успевает спросить Хоффман, но Кэйа его уже не слышит. Для него Хоффман навечно утерян.       — Я согласен на дуэль, но на моих условиях! — проносится громко над головами рыцарей. Ветер подхватывает фразу, делая ее тверже, и дождь начинает идти с новой силой. Резкий порыв чуть не сбивает Кэйю с ног, но он гордо стоит, задрав голову. Пускай они не согласны с решением, пусть противятся его выбору, Кэйе плевать — буря его только развеселит.       Под взглядом Альбериха «Арш» наконец поднимается с земли и сплевывает кровь к его ногам.       — Еще чего удумал, — его голос дрожит от злости, и «Арш» чуть заваливается в бок, — я тут оскорбленная сторона, мне и правила выбирать!       От того, сколько Кэйа сегодня улыбается, уже сводит скулы, но он не намерен прекращать.       — Разве? — в голову лезут разные мысли, но сейчас он предпочтет просто не думать.       «Не делай того, что задумал», — раздается совсем рядом над ухом, но Кэйа отмахивается от ветра, как от надоедливой мошки.       «Думай только о том, что есть, — крутится в голове, — или не думай вообще».       — Давай спросим у коллег! Хоффман?       Рыцарь на секунду теряется, но быстро соображает, найдя опору в букве устава:       — Майер напал со спины, это недопустимо, на его месте я бы радовался, что еще не за решеткой.       «Тебе не нужно это», — но Кэйа знает. Нужно. Еще как нужно. И теперь он имеет власть и силы для этого.       — А что думает, хм-м-м, — он стреляет взглядом в курсантов, заставляя их поежиться, и натыкается на довольно упитанного юношу, сразу разглядев его в толпе, — скажем, Майлз?       Тот, видимо, растерялся от того, что Кэйа не то что обратил на него внимание, а даже знает по имени, поэтому не смог дать внятного ответа с первого раза.       — Просто назови имя! — огрызается Арчибальд, и Майлз в ответ тихо шепчет имя своего капитана.       «Кэйа…»       — Может, спросим твоих дружков? Я наслышан о том, как они меня «уважают». Видимо настолько сильно, что рты во время выпивки только обо мне и судачат, ведь так? «Павлин», «Экзотика», я, правда, был польщен, когда услышал.       Кэйе даже не надо смотреть на этих крыс, чтобы знать о том, как жалко они выглядят.       — Даже на старомондштадтском пару слов знают. Природа удивительна! Может, они всех нас научат? У меня вот с языками туго.       Но в ответ Кэйа не получает ни слова.       — Полагаю, они воздерживаются, — Кэйа делает шаг вперед, нависая над Арчибальдом. — Сколько еще людей тебе нужно, чтобы окончательно почувствовать себя ничтожеством? Или это твое постоянное состояние? — уже тише прибавляет Альберих и прежде, чем «Арш» успевает вставить хоть слово, продолжает: — Брось, ни к чему сопротивляться, мои условия — твой единственный шанс! — Кэйа оглядывается, семь букв застревает в горле, но, благо, Хоффман сообразительный. — Будешь секундантом?       Хоффман неловко кивает, и Кэйа расплывается в улыбке:       — Отлично, — рука наливается привычной тяжестью от клинка, но ненадолго: меч быстро попадает в руки ничего не понимающего Хоффмана, — бой будет рукопашный, мне нет нужды потом возиться с трупом.       «Ты еще можешь повернуть назад, изменить судьбу. Я помогу».       — Если и возиться, то точно не с моим! — огрызается Арчибальд, а Кэйа притворно приподнимает брови.       — Рад, что ты так в себе уверен, но мне это без надобности.       Кэйа знает, что прав. Венти ничего не понимает. Его судьба пошла этой дорогой пять лет назад и уже ничто не заставит его вернуться на истинный, «светлый» путь. Так к чему стараться?       «Ты не знаешь, на что подписываешься».       — Я не согласен на такие условия!       — Ну ты посмотри только, отказывается от преимущества!       «Кэйа, послушай…»       — Ты видел это? — улыбается Кэйа, обращаясь к Хоффману, и начинает разминать руки. — Даже слышать не хочу. Без оружия, без Глаз, так уж и быть, готов тебе уступить еще: атаковать буду только ногами, не хочу, чтобы милая Барбара пачкала свои прелестные руки, убивая меня.       Кэйа игриво поднимает кисти и еще раз демонстрирует замотанные бинтом ладони, по очереди перебирая пальцами, будто играя на музыкальном инструменте.       — Ах, узнай она, во что я ввязываюсь, наверное, решит, что для моего здоровья проще запереть в подвале.       — Хватит заговаривать зубы! Твои условия — бред!       — Ужас! — Кэйа прикладывает руку к груди. — Тебе и этого мало? Я знал, что ты ни на что не годен, но до такой степени?       Ветра вновь завывают над крышей Собора, чем-то напоминая церковный хор. Там же наверху проносится тень. Конечно, Розария бы не пропустила такое событие!       — Есть подвох… — бормочут из толпы.       — Нет подвоха, — тянется Кэйа, — с сегодняшнего дня у меня отпуск, я не собираюсь… слишком напрягаться.       «Кэ…»       Над головами раздается раскат грома, заглушающий все слова, и белая вспышка разливается по небу.       — Арч, соглашайся, — шипят собутыльники, цепляясь за его рукава, — лучшего случая не представится, Альберих еле на ногах стоит, а с такой форой..!       — Я бы не спешил, — спорят с другой стороны, — вы что, забыли, с кем имеете дело? Это же Альберих! Его рекорд скорости все еще никто не побил…       — Заткнись, идиот! скорость в такой дождь…       — Мне долго ждать? — Кэйа вытягивается вверх, изгибаясь дугой. Как же он скучал по трещащим во время разминки костям! Совсем задубел в этом лазарете, Бездна бы его побрала. — Советовал бы снять доспехи — только мешаться будут.       Арчибальд делает шаг вперед, и теперь их разделяет всего с десяток метров.       — Сначала Глаз Бога.       — Ах, я забыл, что ты тут главный, как прикажете, ваше святейшество из рода Лоуренс.       На землю рядом с ногой падает Глаз Бога, который моментально отпинывают куда подальше. Он катится по мокрым камням и останавливается где-то посреди лужи, но Кэйа не удостаивает артефакт ни единым взглядом.       — Еще пожелания?       «Прошу…»       Но Кэйа никогда не слышал голос ветра, поэтому его слова ничего не стоят.       Арч медленно вытягивает из ножен меч и направляет на своего капитана. Ветра разрываются от злости, Кэйа чувствует то, как они оскорблены и как хотят разорвать их в клочья. Мокрая челка бьет по лицу, попадая в единственный глаз и рот, и Альберих теряется в том, где он и что делает. Со стороны эхом отдается его имя, но Кэйа игнорирует это. С плеч падает тяжелый груз контроля. С плеч падает плащ. С плеч падает звание. С плеч падает вся его жизнь. Теперь он свободен. Теперь он — только Кэйа.       Сейчас он в ответе лишь за себя.