Тьма

Так он всю ночь и провел у окна, за которым мел и мел снег, в темноте, с пачкой сигарет и постоянно почему-то остывшим кофе. Фонарь бабки Василисы оставался единственным источником света и этим напоминал штырь, на котором держались жалкие остатки мироздания. Ничего больше не случилось, даже лёт снега не изменил ни на йоту ни интенсивности своей, ни направления, и Арне ненадолго уснул и увидел во сне город, лето, у тинистого канала было темно, по ярко освещенной дороге за деревьями шел трамвай, гудела вдали какая-то фабрика — производство, электричество, жизнь, — а в воде, едва-едва освещенной луной, сонной и тусклой, как будто шевелилось что-то. На следующий день, то ли из-за недосыпа, то ли под впечатлением от сумятицы последних дней, Арне чувствовал себя будто в мутном сне, и идея о летающих фонарных убийцах перестала возмущать его. Пару раз он поймал себя на том, что обдумывает ее всерьез. Солнца не было, за окном стояли снежные сумерки. В кабинете горел свет, безжалостно освещая отклеившиеся обои и замушенный потолок. Портрет, покосившись, висел. Арне проглядывал свои записи, дымил сигаретой и пытался размышлять — безуспешно. Голова ощущалась как ведро, до краев наполненное мутной водой и предназначенное для опустошения. Мысли плавали в ведре вялыми рыбешками, маленькими и тупыми, как килька. Иногда они будто пощипывали что-то живое в подводном сумраке его воображения. За дверью послышался шум, кто-то потоптался, сбивая с сапог снег, в пустующих сенях. Потом постучали. Арне потер переносицу, вздохнул и смиренно сказал: — Войдите. Вошла Нонна, статная и дородная местная продавщица. — Там что-то из лесу пришло, — с порога возмутилась она, обсыпанная снегом, рыжая, как вечный огонь. — Что? Почему из лесу? — Арне ничего не понял. Выходить из лесу посреди зимы было как-то не по-людски. — Вот сами и разузнайте, — и Нонна указала ярко накрашенным пальцем куда-то в стену. — Пришло из лесу и у края деревни на опушке сидит. Арне вздохнул и встал. Пройтись, в общем-то, было не лишним: глядишь, килька в голове соберется в организованную стайку и поплывет в нужном направлении. — Веди, — велел он. Снегу на улице намело по колено, но стоило Арне закрыть глаза, как ему мерещилось, что он проваливается в него по горло, по макушку, оказывается похоронен в мягком белом холоде, не может ни пошевелиться, ни вздохнуть. Потом Арне открывал глаза и обнаруживал торчащие тут и там крыши с дымящими трубами, облепленные белым деревья, следы чьих-то неуклюжих, торопливых сапог. Вот он увидел покосившийся забор, за которым темнела ветхая хатка деда Хенрика, и мертвый фонарь, его черный, влажный стебель и пустую глазницу. За хаткой дорога сворачивала и уходила мимо Хенрикова хлева на лесную опушку. Женщина сидела в снегу, под деревьями, напоминая упавшее яблоко, почему-то черное. Одета была в пальто, тоненькое для такой погоды, голову замотала в платок. Смотрела враждебно. Тон, впрочем, был миролюбив: — У меня машина сломалась. Заблудилась. Помогите. Арне подошел, протянул ей руку, она схватилась за нее, у нее была мягкая трикотажная перчатка, под ней чувствовались твердые, сильные пальцы, как птичьи когти. — Вы что, это в деревню потащите? — всполошилась вдруг Нонна, когда незнакомка встала и небрежно отряхнулась. Нонна стояла в тени Хенрикова сарая, будто опасаясь выходить за пределы деревни. — Вы же нас защищать должны! Оно что такое, вы знаете? Арне очень устал и не хотел знать, какие именно суеверия заставляют сердобольную в общем-то женщину так негостеприимно себя вести. А незнакомка смерила Нонну хмурым взглядом, потом обернулась к Арне — это белое лицо в заснеженном черном платке, на секунду Арне почудилось, будто он уже видел его когда-то — и, демонстративно обращаясь только к нему, сказала: — Говорю же, машина сломалась. Холодно. Помогите. Люди вы или кто?