Продажа с рук запрещена.

      Вечереет. Уже восемь вечера, Джоске после инцидента вышел на улицу и всё ещё не вернулся, а этот засранец, кажется, обиделся. Джотаро не чувствует вины, угрызения совести, скорее раздражение, потому что его заставили провести дни с Джоске, а тот ушёл. Джотаро злится, достаёт последнюю сигарету из помятой, старой пачки, которая осталась у него последней, ведь новой он успокаивал ревность Джоске. Если его мать узнает, эта женщина всех на уши поднимет.       В окне через сетку тускло, бледно и серо, но цвета улицы тёплые. Тепло, но веет холодом. Словно жизнь Джотаро: вокруг него тепло, много счастливых людей и вроде даже поводы радости есть, но в усталых глазах будто нет этому места. И оно тускнеет, Джотаро не справляется с счастьем других, словно создан несчастьем. Он ёрзает на подоконнике, предотвращая скорое падение с него, всё это время медленно скатываясь вниз из-за неправильной позы, которое только и может предоставить ему его телосложение. Он сжимает между губ сигарету, дым вливается в его легкие, привычно жжёт, всё также обжигает, и, как всегда, взрывами расцветают бутоны умиротворения. Боли не уходят, не притупляются, их никогда и не было. Боковое зрение видит силуэт Джоске, замечает, что парень поднимает голову, наверняка надеясь, что его племянник настороже, верно ждёт его прихода. Джотаро приходится, чертыхаясь, затянуться так сильно, но всё равно оставить половину сигареты недокуренной, спрыгнуть быстро с подоконника, согнуться вдвое, потушить сигарету, выбросить и сделать всё за одну секунду, чтобы убежать в гостиную со включённым телевизором без звука. Приходится немного поднять громкость звука.       Джоске поворачивает ключи в скважине, а следом и ручку, кажется, с опасением и осторожностью. Замечает звук телевизора. «Что-то про жертв землетрясения», — замечает и Джотаро. Такой уютный, Джоске тает, температура тела начинает подниматься выше, заставляет вдохнуть воздух всеми лёгкими, закусить губу. Джотаро в свободной, пастельно-салатовой футболке. Ого, у него есть такие вещи! Но все ещё в белых, огромных штанах и… кепке.       — Почему вы не спите? Кажется, вы устали, — Джоске, судя по интонации, совсем не обижался. — Я приготовлю нам чай! Моя мама сказала, что вернётся через два дня. Я был у Окуясу. Его брат рассказал…       И почему Джотаро всё время пытаются втереть что-то, что ему никогда не интересно? Атмосфера давит по вискам. Раздражает. Не хочется и пытаться вникать в разговор. Как же ему хочется отдохнуть от бессмыслицы вроде пустых разговоров. И людей. Непустых, наполненных счастьем. Но в Джотаро этого нет, и ему не нравится, что его пытаются заразить этим. Он давно пропустил мимо ушей монолог Джоске. Голова болит, хочется взяться за виски и закрыть глаза.       — Вот ваш чай, Джотаро-сан, — он улыбается по-доброму, протягивает кружку чая, заставляет вырваться из мыслей, но заставляет почувствовать эмоции этих мыслей. Раздражение.       Чай вкусный. Обжигает горло, но не кипяток, терпкий, но не мерзко крепкий. Как любит Джотаро. И чужой взгляд замечает, как губы от соприкосновения с высокой температурой стали розовее, слегка поджимаются, пробуя вкус. Это заставляет собраться слюне во рту и вязко сглотнуть, напрячь мышцы живота, чувствуя лёгкую тяжесть ниже.       Тишина. Слышно лишь, как Хигашиката осторожно садится рядом, но не слишком близко, греет и без того теплые руки о кружку. Пытается обжечь себя. Джотаро откидывается на спинку дивана. В похожей обстановке он мог себя чувствовать только во время окон, на работе. Ученики в других кабинетах, доносится лишь глухой голос учителей — здесь не принято сильно кричать, всё-таки студенты, это нечасто требуется, так что не так проблематично, как могло бы быть. Но сейчас он слышит дыхание и, кажется, сердцебиение, тяжелое, быстрое, будто его заставляют так биться о грудную клетку. Джотаро это напрягает. Он открывает глаза, сводит слегка брови к переносице от света, возвращает голову в вертикальное положение, отпивает снова из кружки. Замечая краем глазом Джоске, замечая странные движения, он вынужден повернуть голову. Подросток мнётся и чувствуется сразу те сто сорок эмоций. Вину, желание, отвращение, нерешительность, зависимость, разочарование, боль, счастье и нежность. Он словно сейчас расплачется, будто продырявит ладони ногтями, вновь сжимая руки. Джотаро понимает задумку его дяди и Джоске тоже понимает это. До крови прокусывает губу с внутренней стороны, стоит мужчине равнодушно встать с дивана, словно ничего не заметил. Джотаро молча уходит наверх, оставляет кружку с недопитым чаем на столе. А Джоске старается не сжать со всей силы свою, да так, чтобы сосуд лопнул и осколки вонзились под кожу, побольнее коротких ногтей. Так, чтобы заставили не смотреть Джотаро вслед. Джоске берет кружку племянника. По памяти подносит к губам с той стороны где пил Джотаро, но это не вкус племянника, совсем нет. Это не то, что Джоске хотел. Но залпом пьет горячий чай, не обжигает горло, но зато лёгкие обдаёт теплом, по телу проходится жар и он слегка ёжится, вставая с дивана, чтобы вымыть за ними кружки. Джотаро не поел, он видит это по посуде. Грязной или вымытой нет. Подросток загорается идеей побежать за ним и спросить, не голоден ли он, и хорошо позаботиться об этом в случае положительного ответа, но останавливает себя. Не хочет помешать процессу.       Парень поднимается наверх и собирается заглянуть в комнату матери, думая, что Джотаро решил спать там, но его там нет. Его грусть словно ветром сдуло, тело сразу бежит в свою комнату. Но уже тут он видит Джотаро, который еле держится на ногах и, судя по спине, вздымающейся вверх и вниз, с трудом дышит. И чтобы не упасть, опирается о письменный стол, держится за голову, кажется, он вот-вот потеряет сознание. Видеть племянника в таком состоянии — редкость, сложно восприимчиво, Джоске не знает, что делать. Он лишь затаивает дыхание, голубые глаза расширяются. От испуга?       От предвкушения.       Было очень трудно перетащить Джотаро на кровать. Он был таким тяжелым и не поддающимся, что будто действительно сопротивлялся. Джотаро в отключке, но живой и тёплый, хотя скорее горячий. Он смотрит на лицо Джотаро, оно скривилось от боли и жара, возможно, от тяжести на бедрах, которые оседлали. И от этой мысли подросток лишь ярче почувствовал дискомфорт своего трущегося об боксеры члена и сильнее сжал в руках плотные верёвки, принесённые из гаража. Он так взволнован — боится, что за это будет, и настолько счастлив, ведь так долго ждал этого. Его рука нежно ложится на щеку Джотаро, гладит ее, стирает заботливо холодный пот, целует губами кончик носа, склонившись ниже. А тот не сопротивляется как обычно и не собирается ударить или причинить боль. Красивый и милый. Хочется сжать до боли в руках, до слияния с телом Джоске, до расщепления в руках, так, чтобы оно сломалось, познав любовь, которую он так сильно пытается отрицать, так, чтобы… И Джоске пугается. Пугается своих расширенных зрачков глаз, сжатой челюсти, жара внутри, словно это чувство, которые он испытывает, стоит кому-то попытаться добиться внимания Джотаро. Жажда крови. И тело передёргивает. Он пугается бьющего в виски желания присвоить полностью, не оставив тому выбора на другую жизнь без Джоске.       Уже ниже он жадно ведёт руками по шее, острым ключицам, по груди, твёрдому прессу, хватается за конец футболки, сжимает её до треска ткани в кулаке и сводит брови, с тяжёлым вздохом, красными щеками и туманным взглядом. Сердце вот-вот и выпадет из груди от возбуждения, желания. Джоске чувствует себя отвратительным, хочет разрыдаться, ударить себя, отругать, но Джотаро-сан не оставляет выбора, кроме как продолжать. Он продолжает заводить его. Продолжает выглядеть так открыто, так сексуально, так желанно. Продолжает упираться в промежность Джоске стояком, продолжал вздымать грудь, словно в ответ на прикосновения, а тяжёлые вздохи похожи на тихие, сдавленные стоны. Хочется думать, что он тоже наслаждается, но, кажется, ему также больно. Он выглядит напряжённо, словно снится что-то плохое, что-то, что заставляет напрячь всё тело, а Джоске толкнуться назад, проходясь по чужому возбуждению и со стоном вздрагивать. Чувствует себя наконец обмануто желанным, он чувствует власть и покорность. Вот оно. Хочешь быть любимым, не давай выбора: свяжи руки и ноги, обездвижь, подставь к горлу своей щемящей в груди любви нож.       Но не заставляй любить.       Потно, душно и липкие тела. Футболка с Джотаро наконец снята. И Джоске был прав. Голое тело горячее, даёт чувствовать под кожей ладоней пронзающие иглы тепла. У обоих сбитое дыхание и Хигашиката широко открывает рот, чтобы сделать глоток воздуха, достаточный для того, чтобы не задохнуться в предмете его воздыхания, который проник в кислород. Будто это не он не оставляет парню выбора, а Джотаро заставляет глотать себя без остатка. Он наблюдает за каплей пота, стекающей по груди, замечает, как кадык дергается. Хочется прижаться ртом сразу ко всему. Но он жмётся губами к шее, обхватывает ртом кадык, скользит рукой по грудной клетке, растирает влагу, перебрав между пальцами твердые горошины сосков. И сдерживающе, от переизбытка чувств, сжимает свою руку в кулак, оставляя в процессе отпечатки ногтей, а бедра двигаются во всю сами. Проходясь по коже языком, во рту остается соленый вкус, но до чего становится сладко, когда Джоске вбирает кожу в рот, посасывает и оттягивает, прикусывая зубами. На это время мозг словно отключается, а отрываясь от бедного участка кожи, сразу появляется яркий след, который может не сойдет сегодня или завтра, но сойдет уже через неделю точно; это заставляет злиться и сжимать вторую руку на его шее, которой до этого просто придерживал. Отвлекаясь на лицо Джотаро, сжимает сильнее; его губы открыты в отчаянных попытках глотнуть больше воздуха, а брови хмуро сведены к переносице, ему жарко, и оттого щеки покраснели. Но стоит Джоске сжать шею ещё сильнее, переложить и вторую руку, вдавливая в подушку, мертвой хваткой, Джотаро, кажется, открывает глаза, кашляя и пытаясь дышать. И только тогда Джоске выходит из транса возбуждения, так сильно пугается, что немедленно отпускает его шею. В голове красным цветом больно бьется: «Что на меня нашло?! Я хотел задушить Джотаро-сана!», но совсем не то, что он подсыпал тому наркотик, совсем не то, что связал своего племянника, совсем не то, что он сидит на его бёдрах. И вставать с них не собирается.       — Что это ещё за дерьмо, Джоске? — голос ломается, более хриплый и низкий, чем обычно, а грудь вздымается ещё сильнее.       И Джотаро не нужно время, он уже пришёл в себя. Пелена ярости уже накрыла его. Кажется, будто из носа вот-вот пойдёт пар. Он даже принимает вертикальное положение, не воспользовавшись руками, точно готовый выбить всё это дерьмо из своего ненормального дяди, и Джоске даже сжимается, жмурит глаза, готовя себя к удару, но слышит лишь злобные маты. Джотаро дергает ногами и руками за спиной, но те связаны, кажется, не каким-то особенным узлом, а как смогли, настолько сильно затянув, что и впрямь не пошевелить. Он так сильно злится, что Джоске, несмотря на ужасный страх, тянет к нему руки, боясь, что тот сейчас просто сдерет всю кожу с запястьев.       — Д-джотаро-сан…       — Развяжи немедленно! — Джотаро плюется, кричит так холодно и пропитанно ненавистью с яростью, что у подростка перехватывает дыхание, словно оглушили. Глаза напротив словно воплощение смерти и отвращения, а глаза напротив них уже слезятся.       — Я не могу, — выдавить это стоит многих сил и упорства, чтобы показать своё намерение любить, чтобы не показать сожаления о ней. Не показать настоящего. — Я ведь люблю вас, — нежная улыбка расползается на губах, словно цветы, а в Джотаро взрываются ещё только бутоны этих цветов, которые он так долго выращивал, охранял. От них остаётся только давно забытое чувство страха. Не веря в это, ему приходится собрать все силы, чтобы открыть рот, чтобы просто что-то сказать, но так и замирает. Чужие руки обвивают его, будто не в объятиях, а в том же удушении, от которого он проснулся. Джоске невидимо давит на него и пытается управлять чувствами старшего, загнать в угол эмоционально. Физически он уже связан. — Я хочу, чтобы и вы любили меня сегодня понарошку! — нет, детские нотки не скроют место убийства. Перестань.       Всё, что чувствуется, он отрицает. Всё, что хочет, он подавляет. Крики паники и страха воспроизводятся только в голове. А с него уже снимают одежду. Он почувствовал это после того, как обжигающий холод, прижимающийся к нему, исчез. Он прекрасно знает, что с ним сделают. Уверен, это пройдёт наверняка, но он так же не помнит, когда сдавался последний раз. Царапает верёвки ногтями, на ощупь пытается найти, где та самая чертова верёвка, которая должна распутать остальные. Пот раздражающе капает, воздух словно выкачивают из лёгких. Куджо психует, даже не на ситуацию и верёвки, не на своего похотливого дядю, на себя. Потому что даёт себе чувствовать безысходность, беспомощность, даже… не желание? Нет, нет, нет, только не это. И у Хигашикаты получилось. Загнал в угол, внушил слабость, забрал гордость, и Куджо отчаивается. Всё это ощущается как снятие кожи. И Джотаро точно помнит, как это выглядит, но он не предполагал, что придется это ощущать на собственной плоти. Невыносимо страшно. Он лишь губами шепчет: «Нет, нет, нет, перестань, пожалуйста. Я не хочу. Мне больно.» Штаны удается снять лишь по колено, потому что там они тоже связаны. Джоске ползает где-то там, что-то увлечённо бормочет, продолжая своё дело, и Джотаро наблюдает, но не видит. Из-за страха и шока он не реагирует, потому что не понимает, на что реагировать именно — на свои чувства, и попытаться ударить себя за них, за такую слабость, или на Джоске, который делает это с ним, заставляет чувствовать это. Он ведёт с собой войну, путается, начинает злиться и ненавидеть себя, кусает губы, сдерживает слезы и зовёт тряпкой. Его словно током прошибает, когда Джоске касается его члена. Тошнит. И от желания. Его тело податливо отвечает на ласки, на чужую мягкую и тёплую руку, ещё кажется влажную. Джоске поднимает на него такой же затуманенный взгляд, но с похотью и, кажется, агрессией. Горячие и ещё мягче, чем рука, губы, скользят по стволу вниз, плотно прижимаются, оставляют жгучий поцелуй, помечают без следа. И рот Куджо открывается, хватает воздух, но лучше от него не становится — пропитан Хигашикатой. Он тонет в Джоске, Джоске тонет в Джотаро. Удаётся только сдержать стон и попытку дать себе расслабиться. Но от дяди не скрыть «попытки», он внимательно следил и улыбается уголками губ.       — Кажется, вам нравится. Так зачем вы сдерживаетесь? — недовольства нет и он, в действительности, не особо заинтересован в этом вопросе, как в реакции партнера. Не скрывая издевается. И Джотаро клянётся, что чувствует, как что-то твёрдое, до этого упиравшееся в ногу, давит сильнее, после его просчёта — показывает нужные эмоции на лице. — Что вы чувствуете? — мягкие поцелуи рассыпаются, словно они повсюду, чувствуется бережное прижатие члена к щеке, а тонкие пальцы спускаются и мягко сминают мошонку, массируют, делают такой же влажной. Голое тело горит и даже не смеет остывать, как и лицо, кажется, Куджо просто лихорадит после того выпитого чая, и его слегка трясет.       Унизительно. Он кривит губы, устремляет сердитый взгляд на Джоске, хочет ударить его, пнуть, плюнуть, в самом деле.       — Я не чувствую ничего, кроме онемевших рук, — говорит он, и тяжело, судорожно выдыхает, почти стоном — Джоске нажал на уретру. Приятно? Да. Чертовски. Даже ловит себя на мысли, что хочет освободится, чтобы уже насадить его на член, ловит себя на мысли, что не может думать ни о чём, как о Джоске, вертящем его член в своих руках. И до чего же сильно он проникается к себе ненавистью, отвращением. Даёт делать это с собой и с радостью принимает, позволяет чувствам взять над собой вверх. — Отпусти меня, — хочется завыть, захныкать, расплакаться, но бёдра говорят всё за себя. Они толкаются, вгоняют член в глотку Джоске, стоит тому взять в рот. — Черт, черт, черт, — Джоске пугается, конечно давится, сразу отстраняется, кашляет, держится за горло, шумно дышит через рот, с раскрытыми широко глазами.       Но в следующую секунду — восторг. Джотаро боится. Блядски боится. Свои руки трясутся, а руки Хигашикаты, словно змеи, тянутся к нему, и он точно знает — опасно. Опасно. Широкая улыбка показывает белые зубы. Джотаро поджимает губы, челюсть, пинается, извивается как может, хотя бы чтобы просто скинуть с себя тело, но предательски дрожит, лёгкие горят от того, как сильно приходится вдохнуть воздуха, всё равно не хватает. Мозг не знает, что делать, тело просто физически не может. Руки болят уже так сильно, что кажется, он и вправду снял с них кожу, пока пытался освободиться. Но паника заставляет эту мысль даже не воспринимать всерьёз. Кажется, это зовут истерикой.       — Неужели вам так хочется меня? — его голос веселый, явно не то чтобы с издевательством, скорее уже с попыткой запугивания, заселить ещё больше садисткого страха. Он подползает ближе, к изголовью, где был Джотаро, кладёт руку на талию, а другую на грудь. Стук чужого сердца под ладонью заставляет биться быстрее и его. Кажется, теперь биение везде: в голове, в легких, в животе, в ногах, в руках, паху. — Вы так глубоко толкнулись в меня. Понравилось? Если я постараюсь, мог бы сделать в следующий раз лучше, — теперь он расплывается в беззубой улыбке, но всё так же ненормально. Его язык скользит по линии челюсти Джотаро, жмётся ещё ближе, стоит тому отодвинуться. Оставляет мокрые следы, доходя до губ и совсем срывается под дрожь племянника. — Сделаем это, — со всей торжественностью.       Джотаро показалось или он вскрикнул, когда в его рот проник чужой язык, а рука схватила шею. Язык скользкий, шершавый, а сладкая слюна хозяина не перестает вливаться в чужой рот, что та уже вытекает из уголков их губ, по той же шее, а некоторые капли сразу на грудь Куджо. Джоске держит его за челюсть, толкается глубоко, трётся членом о чужой торс до боли для себя от трения об штаны. Джотаро сжимает руки в кулаки, сжимая и верёвки, пытается вытолкнуть его из своего рта, но словно играет тому на руку, он подхватывает, посасывает язык племянника, сплетает языки и улыбается. Юркий язык отрывается и собирает все капли слюны вокруг прекрасных губ мужчины. Чувствуется солёность ближе к щекам. Хигашиката отрывается, нависает тенью, открывает рот, заставив насильно руками сделать это и другого, высовывает язык и стекая к кончику, всё, что он собрал и даже больше, перетекает в рот Куджо. Тот сводит брови, скулит, сводит челюсть, пытается её закрыть, укусить Джоске за пальцы во рту, чтобы отпустил, но тому всё равно. Он не чувствует укусов. Его внимание полностью приковано к тому, как слюна падает ровно в глотку племяннику и как тот давится, хрипит, но уже проглотил. Хочется кашлять, вырвать всё и без остатка. И плакать. Кричать, толкаться, бить, но вместо этого он с большим усилием плюет в лицо Хигашикате. И делает только хуже. Джоске не стирает слюну, она медленно стекает по щеке, его руки тянутся к штанам, спускают их, а следом боксеры. От него веет таким нетерпением, будто он не станет продолжать возиться с вещами и просто порвет их. Куджо не помнит, когда Джоске снова оказался на его бедрах, но только сейчас он собирает слюну с лица, мажет этими грязными пальцами по головке члена мужчины. Мерзко.       — Перестань! — с запинкой произносит Джотаро, снова попытавшись отползти, но со связанным телом, грузом на бедрах, со слабым телом, почти невозможно. Он тяжело и быстро дышит, пытается успокоиться, прокусывает губу, думает о том, чтобы вмазать себе за такое поведение, за страх, чувство боли, желания спасения и сексуального влечения, — Хватит… прошу, перестань…       Но Джоске не слушает, наслаждается игрой и таким открытым нытьем Джотаро.        — Тш, — вещей на Джоске совсем не осталось. Он прикладывает палец к чужим губам, скользит с любовью и действительно с попыткой успокоить по щеке. — Это же ты изнываешь от желания.       Джотаро больше не может себя сдерживать. Он кричит в унисон с Джоске. Жмурит глаза, а следом всхлипывает, слезы бегут из глаз. Мерзко, мерзко, как же мерзко! Тело сильно напряглось, пытается вырваться, бороться, но боль прошибает, обездвиживает, позволяет лишь кривиться и пытаться терпеть, а не избавиться от нее. Не сможет. Нечем дышать, воздуха больше не осталось, страх одолевает и Джотаро кроет им.       — Мне страшно! Мне очень страшно! Хватит! Перестань… Пожалуйста… М-мне…       В глотку словно ткнули ножом, говорить стало ещё сложнее. Узко. Очень узко. Больно. Он кричит и его бьют в ответ по щеке, хватают за горло, так сильно, что у него искажается картинка перед глазами, но это, кажется, из-за слез. Джоске мямлит что-то непонятное, неправильное, Куджо не слышит; жмурит глаза, пытается сдерживать свои крики и слезы, но лишь помогает этим им выходить. Мозг отказывается воспринимать что-то, чтобы возможно помогло пережить, успокоиться, придти в себя, сбежать. Он чувствует, как начинают на нём двигаться, импульсивно сжимаются вокруг плотным кольцом, останавливаются, и так снова. Пытаясь не чувствовать это, он смог лишь отвлечься на то, как по рукам течет что-то теплое, совсем немного. Но этого достаточно, чтобы в голове его же голосом с болью твердило: «Это потому что ты слаб». Но его вырывает из этого Джоске, целует в лоб, скорее чтобы успокоить себя, зарывается во влажных волосах. И Джотаро снова хочет ударить себя. Потому что помогает.       Говорит себе, что это насилие над ним не доставит ему удовольствия, и все силы кидает на попытку перестать быть таким возбужденным. Но Джоске не дает; не забывает о нём, заботится, трогает в разных местах, гладит, опаляет дыханием красные щёки и шею. Целует, дарит любовь, стараясь разделять с ним удовольствие тоже. Куджо даже клюёт, поддаётся, толкается и жалко всхлипывает, внушая себе мерзость, но всё ещё роняет тяжёлые стоны в унисон Джоске. Подросток начинает кусаться. Совсем не больно, нежно, глубоко и до крови, но боль тупая и Джотаро ещё точно не понял: стекает кровь, слюна, или пот, может всё вместе. Ему кажется, что сейчас он в агонии — кончает, испытывая ужасное удовольствие, глаза подкашиваются, во рту сухо так сильно, что глотать больно, хотя может это из-за криков. В это же время Джоске ускоряется, шлепки тел и эмоции в голове, словно выжимают ему мозг. Ноги сводит. Кажется, если он ещё сильнее сожмёт пальцы на ногах, то просто начнутся судороги, причём по всему телу. Но боли и так слишком много. Приходя в себя, становится невыносимо больно. Он сдался. И сдался быстрее. Испытал это запретное удовольствие. Хочется исчезнуть и снова побыть в объятиях Джоске. Кажется, эмоций не осталось, или он просто снова не знает, что испытывает и что должен испытать. Чувствует, как становится влажней и парню стало легче двигаться, но влажно так, как то, что стекает у него с запястий. С трудом догоняя, он устремляет взгляд вниз, видит что‐то тёмное. Да, чёрт возьми, это кровь. И, кажется его же сперма. Джоске заставляет его снова удариться в эмоции, но другие, в слезах кричать, снова просить перестать. Потому что больно. Джоске больно! У него идёт кровь! Почему он продолжает это? Почему отвечал на толчки Куджо и продолжал показывать любовь? Но тот и не кривится. Лишь тепло улыбается всем лицом, кажется говорит: «Я так счастлив». Тогда почему тоже плачет? Почему так много крови? Это всё из-за Джотаро?       Тело на нём хнычет, извивается и дрожит. Отвратительно. Но внутри Джоске — тепло. Нежно и мягко. Стоит поднять взгляд на лицо, оно отвечает действительно безумным счастьем, отчаянным счастьем в улыбке, сильной болью в расширенных зрачках, добрых и мягких глазах, и сожалением в заботливых прикосновениях. Он не должен был этого замечать и жаться к протянутой руке щекой.       Тело на нём передёргивает, что-то тёплое мелко капает на торс — это слёзы. Что-то тёплое брызгает на грудь. Липкое и вязкое. Его много, оно стекает медленно. Джоске неконтролируемо кончает — громко стонет, тяжело дышит ртом, запрокидывает голову кверху, закатывает глаза и сводит брови. Тело трясёт, сжимается так сильно, что Джотаро снова становится там больно, а пот ощутимо впитался в подушку и одеяло под ним. Его губы без остановки в бреду шепчат: «Джотаро, Джотаро, Джотаро». И тот даже дёргает связанными руками, боится: Джоске больно, он плачет, стонет, тяжело дышит и зовёт его. Ловит на мысли, что хочет целовать его и прижать к себе, пригреть у сердца. Мозг путает все чувства и ощущения, даёт ему совсем не то, что нужно! Это сводит с ума! И, не успев даже обругать себя, Джоске падает на его грудь, пачкается в той же грязи, что была на ней. Липкое беспокойство кроет его с головой.       — Ты в порядке? — сплошной шёпот. Джоске не слышит. Говорить нормально невозможно. Но с этим вопросом он точно понял: окончательно сошёл с ума.