Продажа с рук запрещена.

      Джотаро, как и всегда, покупает кофе на вынос перед началом рабочего дня. Иногда проходит табачный магазин «Lil-roy», чтобы купить там сигареты «Kent». Легкие, замена бывшим. Наверное, ему больше не нужны те тяжелые, он их оставил. Привычно для хода на этой дороге с магазином избегает людей. Это главная улица, люди врезаются, толкаются, просто касаются — невозможно избежать. Куджо каждый раз, сдерживая раздражение, поджимает губы, и никак иначе не поймешь того, что ему это не нравится. Он точно не мизофоб, и гаптофобии нет. Ему не страшно, он не дрожит, это никогда не доходило до гнева или попытки навредить человеку, сделать простое замечание. Неприятно и просто раздражает. Возможно, хочет быть, как все — просто не обращать внимания. Но он не может иначе. Не может прекратить попытки увернуться, ходить ближе к краю и полностью избегать людей в нерабочие дни, даже если будет нечего есть, он не выйдет из дома, нет. Будет сидеть и глотать сигареты, запивая водой.       Так и доходя до университета, он… а дальше Джоске не видит. Он не может увидеть, что его предмет воздыхания делает за стенами массивного здания под гордым называнием «Токийский Университет Наук». Как же злит, черт возьми! Руки сами тянутся к свежей, перетянутой ране на предплечье, сжимают сквозь одежду, и ладонь чувствует постепенно образовавшуюся влагу. Походу, бинты пропитались и начала впитывать ее в себя уже его рубашка. Он обращает на это внимание, рукав теперь в крови и это плохо, но все равно провожает последние секунды видимости широкой спины. И хозяин даже не почувствует высокую слежку, даже не обернется. Хигашиката чувствует обиду за то, что его племянник даже ни разу не замечал его и его труд. А потом сам же бесится от этих мыслей, ведь нельзя давать себя заметить. Но так хочется, чтобы чужой взгляд коснулся и его, как тех, чье сердце, как, например, еще недавно живой аспирантки кафедры Джотаро, уже наверняка находится в другом теле. Где оно нужней. Джоске не считает, что занимается чем-то плохим, всего лишь продолжает любить и заботиться как обычно, заодно помогая и другим. А Джотаро они все всё равно бесили и он не скажет «Что ты наделал?! Они были мне дороги!». Потому что Куджо особо не ценит жизнь. Все были заслуженно убиты. Потому что Джоске убежден: их никто не просил о ненужных чувствах. А чувства Хигашикаты плесневеют и поражают все на своем пути.       Ноги уже сами по памяти привели его к дому, где живет племянник. Стараясь держать руку в кармане, создавая больше складок в районе локтя, чтобы не было видно пятна крови. Чувство боли тупое, он не обращает на него особого внимания, лишь придерживает — все в порядке, он был готов к такому. Он не мог не ввязаться в драку с неуважающими его возлюбленного студентами. Они не были помехой, а все равно злили. Он поворачивает ключи в двери, плавно открывает ее, пропускает себя, прежде чем закрыть. Запах курения заполнил эту комнату, но его любовь все равно пахнет иначе. Все это вместе кружит голову. Его ноги подкашиваются, тело пробивает слабостью и он падает на колени еще в коридоре, еле успев закрыть за собой дверь. В мыслях нет ничего, кроме тепла, комфорта. Приятно. Приятно. Очень приятно.       — Я дома.       На слова не отвечают пока что. Только эта мысль о «пока что» заставляет улыбку не пропасть и даже расцвести сильнее — это все мечты. Он мечтает что ему не придется каждый раз падать на порог, потому что будет возвращаться домой с Джотаро. Не будет приходить сюда втихаря, потому что дом будет его и Джотаро. Он не будет произносить эти слова в пустую, потому что ему наконец ответят «Добро пожаловать», и всё — Джотаро.       —Джотаро-сан… — голос надламывается в крике, это был лишь жалобный вой, и слезы текут неконтролируемо, — Все в порядке, Джотаро просто ждет меня, когда я буду готов придти и любить открыто, — он цедит это сквозь зубы с трудом, от злости, но только на свою неуверенность.        Руки упираются в пол, чтобы уже встать, чтобы вновь продолжать самостоятельно делать счастливым их совместное будущее. Самостоятельно поддерживать себя и свою жизнь, свои драгоценные чувства, лелея мечты. Все время надеяться и строить путь к чужому сердцу — сложно. Джоске не хочет знать, что случится, если за этой погоней потом не останется сердца в нем же. Не останется сил, как сейчас. Боится после всего, после получения долгожданной любви, как сейчас, бить себя в истерике по голове, по щеке и по полу. Чувства переполняют, болят, ранят самого подростка больнее любого ножа. Ведь они должны быть с Джотаро, должны быть на двоих, но все вливается лишь в одного Джоске в виде бесконечной ненависти к себе и безысходной агрессии. Зубы сжимаются до скрипа, а рука и впрямь начинает болеть от очередного удара кулаком о пол. Куда еще девать все эти свои, на самом деле, никому ненужные чувства? Он закатывает рукав на руке, пытается сорвать с себя бинт, тот не поддается. Ноготь на большом пальце даже сгибается, но все-таки хватается за кусок бинта, тянет его, кричит, жмурит до боли глаза, пинаясь в процессе ногами. И тяжелая железная напольная вешалка неподалёку, падает ему на ключицу. Он распахивает глаза так резко, что они ничего не видят, все лицо скривилось от боли, но он приходит в себя, плачет уже от, кажется, повреждённой кости и точно огромного синяка на плече. Но самое главное — белое пальто, висящее у него на другом плече, упавшее с этой вешалки. Что-то захватывает его и тянет на дно — это воспоминания. Стирая слезы, на губах уже играет кривая улыбка, она пытается сопротивляться никуда не девшейся боли. Хочется обнять пальто, но не получается, с ключицей действительно что-то не так. На свежий ум Джоске не сможет терпеть такую боль ради этого, ведь можно завтра придти еще.       — Правда ведь, Джотаро-сан?       На следующий день не получается. Получает люлей от матери, неделю сидит на больничном. Уже прошло два года с того дня, и Джоске теперь девятнадцать. Он выпускник старшей школы Морио. В университет Джотаро не принимают без оконченной старшей школы. Сейчас он на пути к своей ненормальной мечте, в которую похоронил все свободное время, готовясь к экзаменам. В машине вместе с мамой и багажом тепло, сейчас конец марта, немного прохладно снаружи. Но солнце уже во всю светит. Он с трудом открывает глаза от короткого сна и слегка ворочается, смотря в окна.       — Мы только 15 минут едем, — подает голос Томоко, скорее не чтобы успокоить своего сына, а с какими-то нотками… придирства, — В конце учебного года мне жаловались, что ты часто спал на уроках. Тогда ты сдавал экзамены, учился с Окуясу и Коичи, оставался часто у них, я понимала это, но что ты сейчас такого делаешь, что так устаешь? — «Ох, всего лишь совмещаю приятное с полезным: каждую ночь сталкерю за своим племянником с книгой по биологии в руках,» — Джоске лишь трет шею, прекрывает устало глаза.       — Мам…       — Ты едешь к Джотаро-куну, верно? — она говорит в лоб, скрывая недовольство. Сердце пропускает удар, но приходит понимание, что она говорит о другом, — Твоя любовь к нему… она ненормальная, Джоске. У него же есть семья и свои проблемы. Не порть ему жизнь. Не усложняй ее, своей… любовью, пожалуйста, — ладони стискивают руль, она отводит взгляд в сторону, сдерживая глупые слезы и наверное проглатывая слова: «своей однополой любовью к собственному родственнику».       Это не впервой. Джоске осознает, понимает. Странно? Да. Мерзко? Возможно. Но не обращает на это внимание. И ему не нравится, что его так яро пытаются отговорить «не портить жизнь». Он ее никому не портит, ведь он ясно помнит племянника в ту ночь и уверен, что его чувства взаимны, просто нужно помочь одной из сторон их принять. Парень не любит ввязываться в конфликты с матерью, знает, что она не пытается обидеть. Заботится о Джотаро, но скорее отгораживает от него. И не понимает, что Куджо в этом не нуждается.       Джоске в ответ молчит. Не хочет снова говорить об элементарных вещах, которые уже говорил, не хочет слышать снова то, что ему каждый раз отвечали. Люди не поймут его желаний и его любви, поэтому она не знает, что семьи у дорогого Джотаро уже нет.        — Холодно.       Взгляд парня опускается на наручные часы с белыми ремнями на столе. Он ежится, сильнее запихивая руки в карманы брюк. Уже два часа тут торчит с ней. В носу едкий, невыносимо мерзкий запах женских духов, пота, мочи и горелого. Но в легкие вскоре вливается сигаретный дым, истошный крик в ушах вслед прокрученной ручке на устройстве. Стул трясется вместе с давно измученным, привязанным телом на нем, ток не настолько сильный, но это было уже столько раз, что мокрые тряпки на теле, обвязанные проводами или защемленные как, например, на мочках ушей, подгорали. Она кричит даже когда уже сорвала голос, и глотка болит не меньше. Девушка упирается ногами в пол, они скользят в луже, недалеко брызгая мочой, которая образовалась, когда Джоске, разозлившись, включил электричество больше и ее тело перенапряглось, не выдержало. Из-за всех сил пытаясь затупить боль, сильно дергая конечностями от нее, стул даже поднимается от ее нелепых прыжков, ударяясь ножками о паркет, но она намертво привязана. Не уйдет. Все таки падая с этим стулом, она бьется головой о пол, трясется в конвульсиях, скуля, потому что кричать нет сил, ток перестал поступать из прицепленных к ней проводов на разных местах. Светлые волосы запутались, слиплись от пота, а сейчас промокают в ее же телесных жидкостях. Она не поднимает взгляд на своего мучителя, даже когда немного отходит от припадков, прекрасно понимает, что ей ни за что не помогут, а лишний страх от чужих глаз ни к чему. Кажется, ноготь на указательном пальце левой руки отошел от кожи, настолько стискивая ручки стула. Повсюду ужасно больно. Она еще давно знала, она и Джоске одинаковые. С пробитым восхищением сердцем к Джотаро, с счастьем быть ему кем-то и облегчением от разрешения просто заботиться о нем. Но она была не права. Этот ребенок, его дядя, не просто восхищается и даже не просто влюблен. Он одержим своей влюбленностью и её причиной, готов пойти по головам, готов не ценить себя, забивая других ножами. Это и дало ей осознание: он безжалостен перед своим предметом воздыхания. Не пойдет на уступки, не даст другим своей жалости и шанса существовать таким же, как он сам. Это вселяет ужас. От его ненормальной любви не сбежать, если не затолкать все свои желания глубоко в себя, если не внушить себе страх и отвращение к собственным чувствам любви к человеку, чтобы не показать их и не быть ненароком съеденным за них. У него не нужно просить прощения, просить отпустить или перестать. Но когда нависают тенью, когда дорогие туфли наступают на волосы, когда стул поднимают за спинку, несмотря на бессильные попытки сопротивления, когда затыкают рот кляпом, кое-как, чтобы не испачкаться, завязывая на затылке, понимаешь: проси. Умоляй перестать.       И голос не поддается, пропадает где-то в плотно затянутом толстом жгуте. А еще понимаешь: это сделано не из-за криков, скорее для того, чтобы зубы не сломались о друг друга. Она жмурит глаза, новых разводов от косметики на лице не появляется, она уже вся размазана. По глазам, щекам, шее и голой груди. Готовясь к очередной пытке электричеством, она не видит Хигашикату за плотно закрытыми глазами, но даже если откроет, не увидит. Слезы не дадут. Точно знает, что его рука тянется к ручке подачи тока, прокручивает, и тело в его голубых глазах резко изгибается, словно вот-вот переломает себе же кости, сложится пополам в самом деле. Она все еще может кричать и кричит каждый раз с одной и той же концовкой. В этот раз сила была больше обычного, поэтому уже через несколько секунд он сразу же отключает аппарат, чтобы не убить. Но и этого хватило. Ее рвет от боли, долгих пыток и измотанности, попытки держаться в сознании, выворачивается и желудок. Блюет на себя, с мерзкими звуками, почти уже не двигаясь, кроме импульсивных дерганий. Она заливает все тело. Вонь стоит уже совсем невыносимая и Джоске накрывает рот рукой, зажимая при этом нос, большим пальцем к указательному. Кривится, потому что не только запах, но и вид ужасный. Но до чего, черт возьми, завораживает та мысль, что в этом ужасном виде находится сейчас его самый ненавистный человек в жизни. И все-таки этот вид просто омерзителен, так, что и самому блевать хочется. Она была настолько измучена и напугана, что сидит в луже своей мочи, что заблевала себя, находясь почти без сознания, в почти предсмертном состоянии. Это все отличается от выпущенных кишков в фильмах ужасов, возможно тем, что это реально, но это не то, совсем не те чувства, которые он сейчас испытывает. Юкако, помнит Джоске, сидела и пыталась кошмарить разными фактами о смерти человека, такими как расслабление мышц, автолиз, внутреннее вытекание тканей в сосудах, как кочанеет тело, простое охлаждение, но ничего не говорила о такой мерзости в самом процессе к смерти. Это и вправду разочаровывает, не хочется лицезреть такой вид каждый раз. Но Джоске не слабонервный. Да, все выглядит и чувствуется очень неприятно, но он не отказывается. Здесь нет окон, запах не может куда-то выйти, душно. Тошнит ужасно. Свет тусклый, они находятся в каком-то подвале, который любезно предоставила Ямагиши, назвав это «какой-то, чей-то там летний особняк». Но парень ни капли не сомневается в надежности. Она также влюблена и готова сохранить взгляд любимого на себе, даже калеча других. Им понятны чувства друг друга больше, чем кому-либо еще. Слышно за дверью шаги, которые спускаются сюда, вниз.       — Какого черта? И сколько ты еще будешь тут… — она не договаривает, кривится, почти закрывает дверь обратно, делая шаг назад, скорее закрывая нос рукой, зажав пальцами, — Почему она в таком убогом виде? — Юкако говорит с отвращением к виду, но на сам факт «убийства» ей наплевать, — Джоске! Это же убирать потом надо!        Он только сейчас обращает на нее внимание, поворачивает голову, сводит выразительные брови к переносице, переводя оценивающий взгляд на полутруп, и после обратно на одноклассницу.       — Сам не ожидал.       Да, чертовски отвратительно, мерзко настолько, что хочется просто пойти и отмыть ее. Но Джоске отвратительно от мысли, что нужно будет её касаться. Руками в перчатках — все равно. Ужасно грязно. Ему кажется, будто если он подойдет, она резко откроет глаза, каким-то волшебным образом освободится от верёвок по всему, схватится за него, потянет куда-нибудь в темноту. И будет пачкать, кричать, душить, приносить ему боль. Не хочется. Страшно, противно.       — Как же мерзко, — шипит он сквозь зубы, глаза от чего-то заливаются неконтролируемой злостью, кровью, — Ненавижу.       Он, не думая, включает почти на всю катушку, электричество тут же пронизывает чужое тело напротив. Но приходя в себя, это все вселяет ужас. Неестественно искажённое, странно согнутое тело и конечности, лицо боли и истинного ужаса уже не удивляет, уже видел за сегодня сотню раз. Но это все — последний раз. Последняя боль и дальше не будет ничего, жизнь оборвется. Это волнительно, но исход будет только одним — она не переживет. Девушка долго сопротивляется, но бесполезно, он уже не отключит аппарат. Будет наблюдать, пока жизнь не остановится, и он не знает где именно, потому что провода повсюду; на мочках ушей, на сосках, на пальцах рук и ног, обмотаны вокруг шеи, может остановиться сердце, мозг, легкие сдадут.       Он невольно издает смешок, под обмякшее, мертвое тело, не реагирующее на продолжение поступление тока, под ликование его демонов в голове. Наконец-то теперь нет никого, кого бы мог предпочитать Джотаро, с кем бы он был связан узами брака, того, кто всегда мешал своим присутствием. Из-за нее Джотаро уехал. Предпочел сбежать обратно к ней, чем остаться с ним. Неужели долгожданное спокойствие, может, наступило только смертью?       — Подумать только… как я рад, — Джоске не просто рад, скорее восхищен, чертовски восхищен. У него жадный взгляд при попытках заметить жизнь у трупа. Их нет, не движется совсем. Нет дыхания, тело не дергается, слез нет. Все наводило страх, но теперь он понял: это удовольствие, не просто радость.       Потому что «мертво», а значит не может доставлять проблем.        — Давай же, помоги мне отнести ее.       Джотаро где-то впереди, на первых рядах огромного стадиона, среди других преподавателей. Джоске весь вытягивается, всматривается, пытаясь быть выше толпы, которая толкается, идет кто куда по своим местам, и ему тоже пора, но, не увидев присутствия Куджо, парень не видит смысла во всем этом мероприятии. Его не сложно найти, мужчина выделяется. Не ростом или телосложением, скорее он единственный из преподавателей устало склонил голову, сидя вроде бы в центре ряда, внимания и шума, но чувствуется отдельно от остальных, от этого места, сразу видно, ему не до этого, его вынудили. Былая радость в глазах Джоске меркнет также, и ему становится невесело, но сейчас он чувствует себя куда комфортнее, зная о присутствии племянника.       Громкий голос говорит всем сесть на свои места и предупреждает о начале, заставляя перестать разглядывать своего любимого со спины, проигрывая в голове их встречу со всеми исходами. Церемония поступления была стандартной: директор со своей речью, желает хорошего учебного года и результатной учебы, представляет преподавателей, говорит также о некоторых нюансах университета, правилах.       Но Джотаро он встречает только уже в забитой аудитории на лекции. Они романтично встретились глазами, в мыслях парня, словно разлученные возлюбленные. Но когда в глазах Джоске волнение, счастье и щенячий восторг, в глазах напротив испуг, и не совсем тот. Он ожидал, что его испугаются, что не будут также влюбленно смотреть, но не ожидал, что испуг будет такой, словно Джотаро и не удивляется, словно ожидал его, просто настигнут врасплох. Это льстит так, что проходит жаркий табун мурашек, воздух исчез из легких, заставляя глубоко вдохнуть. А страха у мужчины уже нет, есть только застывший ужас какого-то разочарования и… отвращения. Это обидно и тяжело падает грузом на грудь. Джоске пытается размышлять, почему мог вызывать такую эмоцию, но прежде чем продолжить эти мысли, он внимательно наблюдает за грубым лицом своей любви. Как губы поджимаются, сводятся густые черные брови к переносице, а руки сжимаются так сильно, что будь он ближе, звук трущейся кожи пронзил бы его слух. Но он стоит далеко и произошло все это всего за пару секунд. Никто и не заметил как его вообще-то племянник сдерживает гневное разочарование, пытаясь сохранить обстановку учреждения, а не поддаться Джоске, сделав здесь поле битвы их чувств. Адреналин бурлит в крови Хигашикаты так сильно, что он готов прямо сейчас сорваться с места, побежать кубарем вниз по ступенькам и вцепиться, как щенок, в пальто, и он постарается не отступать в этот раз так просто. Это значит отгрызет ноги хозяину или его «поклонникам» — все равно. Самое главное оставит рядом. Будет греть и льнуть в ответ, а с болью или нет — все равно. Когда есть желание, боль не имеет значения — это одно из того, что движет Джоске. И он будет терпеть, соглашаться с любым, возможно, терзающим его исходом, если будет рядом тот, ради кого все это. Так что все в порядке. И он сможет подождать окончание пары.       Он пропускает мимо ушей саму лекцию. Конечно, слушает Джотаро, но не вникает в смысл. Скорее просто вслушивается в голос, думает, как он красив и красив его обладатель, как было бы лучше его слушать, будь он ближе, чем будто сотня парт между ними. Даже не замечая, как мужчину чересчур нахваливают девочки с парт впереди, Джоске просто не в силах оторвать глаз от прекрасного. Не в силах перестать видеть не просто человека, а словно что-то неземное, захватывающее дух, ничего ее делая. Не дающее причины любить: он прекрасен. Невероятен, вызывает кроющий каждый раз с головой восторг, жадное чувство обожания и желание взяться за ножи, обеспечить полную безопасность от других, вывернуть себе легкие, достать бешено бьющееся сердце, доверить ему, но вместе с этим, забрать и его, и нежно греть у себя. И все это необъяснимое чувство любви. Это переполняет, заставляет идеализировать даже недостатки, потому что иметь возможность замечать их у Джотаро уже сводит с ума, поэтому у него их нет. Джоске уверен, его племянник не такой, как все. Если он всегда думал о себе и остальных как «уникальные, но не особенные», то Джотаро «уникальный и особенный». У него особенный взгляд уникальных глаз, особенный запах, уникальная атмосфера вокруг него и уникальное ощущение его тепла под руками, хочется просто тонуть во всем этом. И так заставить себя чувствовать может только Куджо Джотаро.       Его брови хмурятся сильнее обычного, а грубые руки сжимают белые листы бумаги, губы шевелятся за словами, прочитывая что-то, пока назойливое солнце создает выразительные тени на его лице и силуэта тела — это и есть невероятно. Каждый миг жизни Джотаро — невероятно прекрасно, особенно. Хочется завизжать, как впечатлительный ребенок, но Хигашиката проглатывает это желание в прижатом ко рту кулаке и сильно прикушанном указательном пальце. Слишком сильно хочется прикоснуться. Не желать ощутить прекрасное, когда оно так близко — грех.       Уже звенел звонок, почти не осталось никого в аудитории. Она пустеет, и медленные шаги Джоске, отдаются негромким эхом, а его взгляд внимательно наблюдает за кучкой студентов столпившихся вокруг его племянника, наблюдает за лишними движениями в его сторону. Неприятно. Словно пачкают. Такое же видно во взгляде и повадках Джотаро, так же ему противно. Он стал менее вспыльчивым, но темперамент все равно не дает долго терпеть. Он прогоняет их, вообще-то не очень хотя. Не хочет оставаться с Джоске.       Но они остаются вдвоем. Джотаро игнорирует существование дяди в этом помещении. Выглядит вполне убедительно. Равнодушен, как и всегда, занятый какими-то важными делами с бумагами, будто сейчас не хочет послать куда подальше своего преследователя, будто спокоен.       — Джотаро-сан, — с уст давно не произносилось. Именно для Джотаро, который стоит рядом и может слышать. Это было сказано осторожно, призывая обратить простое внимание, но даже спустя терпеливую или не очень минуту, ему не отвечают. Это не расстраивает, не оскорбляет, но Джоске устал пытаться ловить чужой взгляд. Да и вообще-то знает, что на него не посмотрят, не обратят внимания, простой он так весь день. Потому что тут не Джоске отсутствует, а Джотаро словно не здесь, настолько пытается отстраниться от его присутствия. Стать невидимым, исчезнуть.       Решительно делая первый шаг, ватные ноги качают все тело, от представления чужого присутствия кожей. Дальше происходит все в тумане, он не знает, как добирается до Джотаро. Как рюкзак упал где-то по дороге с правого плеча, как бьется об угол стола бедром. Это не больно, он даже не заметил. Но когда руки тянуться к чужому телу, а расширенные глаза покрываются влажной пеленой слез и они не идут сейчас, становится уже больно. Потому что навстречу убьют, не жалея силы в скулу, и только сейчас, слезы брызгаются из глаз не по своей воле. Он оглушается, уже валяется на полу, кое-как удержавшись за стол от сильного столкновения. Теперь, придя в себя, кажется, Хигашиката вспоминает, что видел, как на него замахивались, но отказывался реагировать. Ужасное желание быть униженным.       — Какого хера ты тут забыл?! — Он говорит громко, ужасно холодное эхо проходит в кабинете, но неприятные пульсирующие ощущения лезвием— только в голове его дяди.        Джотаро устал, разочарован и расстроен так, что все вливается в одно — в душащий гнев. Он дает себе слабость следовать этому, не в силах совладать с собой и бьющимися об острые скалы эмоциями. И не замечает, как накидывается на своего дядю, наклоняясь над телом, нависает, расставляет ноги где-то на уровне бедер, хватает за воротник белой рубашки и бьет. Бьет за свою боль, за свое унижение и ненависть к себе все эти годы. И за самого Джоске, тоже бьет. Плотный удар отчётливо проходит по чужому лицу, отдаётся тупой болью в костяшках. Кажется, будто он нанес один удар, но это потому что не заметил, как ударил уже раз так пять. Злость, как в ту ночь страх, поднесла нож к собственному горлу, заставила делать, не думая. Тело под ним не сопротивляется, словно убито. Но все еще чувствуется: чужие теплые руки сжимают запястье у воротника. Контролируемо сильно, нежно… и жадно. Не пытаются остановить избивать, скорее пытаются остановить себя пытаться сопротивляться. Но больно уже так, что сил бы в любом случае не было, чтобы сопротивляться. Его лицо сплошное месиво. Оно в крови, разбита губа и из носа тоже хлещет, попадает в рот, идет оттуда по подбородку, скула разодрана, тоже кровоточит, слезы разбавлены с кровью, он точно попал ему в глаз, точно что-то сломано, но это все выглядит не так отвратительно, как то, что он понимает: Джоске наслаждается моментом. Наслаждается прикосновением своих рук к чужой разгоряченной коже. Это видно по его рукам, сжимающим его запястье: ладонь прогибается, пальцы мягко гладят, жадно щупают, пока можно, пока удары остановились, пока не нужно терпеть удар, а последственная боль для него терпима. «Какое мерзкое и отчаянное унижение», — хочется сказать, но чужие руки наглеют, пытаются залезть под его сжатую руку. Чтобы взяли не помятую ткань рубашки, чтобы переплели с ним пальцы. Его рука трясется, будто делает это изо всех сил, будто скоро-таки отключится.       В голове глухо спрашивается «что это?», на капли, падающие на действительно счастливое лицо Джоске.       — Спасибо вам, Джотаро-сан, — его голос такой тихий и ломанный, что еле разберешь, но с искренней благодарностью.       Но больше Джотаро не чувствует ответного сжатия своей руки.