Продажа с рук запрещена.

      Когда Джоске как сейчас находится на его коленях, прося обнять, хоть тот и связан, и прекрасно понимает об этом, он из-за всех сил старается не поддаться эмоциям — Томоко никак не отстает.              — Какого черта ты тут?!       Студент вне себя от возмущения, когда видит свою мать на пороге их дома. Он даже пытается закрыть дверь, но она не дает, действует банально быстрее и распахивает рывком дверь со стуком о стену.       — Джоске! Перестань! Зачем ты это делаешь?! Отпусти Джотаро немедленно! — ее женский голос повышается, становясь куда громче сына. Проходя в дом, отталкнув парня, она застывает в проеме двери спальни.       К ней подлетают мгновенно, — Не смей! — его глаза вселяют ужас, словно сейчас готовы жестоко растерзать, но другие полны боли, разочарования, шока и куда уж без слез. И так каждый раз. Наверное это заставляет остановиться поднятой руке.       Джотаро голый, снова связан, на помятой кровати, его торс весь в белесой жидкости — в сперме. Это понять не сложно. У него еле открыты глаза и заткнут рот веревкой побольше, он будто вот-вот потеряет сознание. Это потому что поддерживал Томоко и хотел сбежать. Вселил страх в сердце дяди, что уйдет, оставит одного, не слушался, вот и сидит весь измученный, снова привязанный. Свободы хотел и как раньше умирать днями напролет? Так Джоске не даст. Он-то точно не оставит одного.       — Что ты с ним делаешь?... — ее голос дрожит, а брови невесело изгибаются, как и рот, который она накрывает рукой. Она отвернулась почти сразу, смотрит в глаза сына, но так же быстро отводит, не дождавшись и ответа. Эти картины ужасны. Глаза Джоске и вид Джотаро. Хочется закричать «монстр», но может лишь больно сглотнуть.       — Я… — люблю его, — Занимаюсь заботой, разве не понятно? — не прошло и секунды, как он смог дать точный и уверенный ответ. А его мать уже где-то на полу, плачет, говорит что: «как я вырастила такое чудовище?». Но Джоске не впервой чувствовать себя так, и она тоже должна быть сильной и заткнуть себя, — Перестань. Ты же знаешь, я не наврежу ему. Ему со мной хорошо, — он берет ее за плечо, тянет на себя, но его руку грубо сбрасывают, выглядя не на шутку так, будто от этого может стошнить.       — Не трогай меня! Что с тобой не так?! Разве я не воспитывала тебя нормально?! Разве я не любила тебя?! У тебя не было отца, но я делала все, для того чтобы!.. Ты не стал т-таким… Мне так жаль, Джотаро-кун… Мне так…!       Она резко подрывается и бежит к Джотаро, хватается за веревки на его запястьях за спиной, дёргает в попытках развязать, ей измученно мычат что-то в ответ и из красных глаз мужчины, что, видно, еще не успели высохнуть, начинают по новой идти слезы. Ему не нравится весь этот переполох и шум, что его увидел кто-то еще в таком безобразном виде. Это напоминает цирк. Он сильно жмурит глаза, изо всех сил сдерживая поступающую к горлу истерику, бессильно пытаясь отцепить от себя не менее обезумевшую женщину. Ужасно, ужасно, ужасно! Джотаро стыдно за себя. За свой вид и за свою слабость, чувствует себя виноватым и мерзким. Жалким.       Это длилось всего секунды две, и веревки отпускают, потому что чужое тело отлетает после громкого шлепка, со стуком ударяясь о тумбочку.       — Не смей и пальцем его касаться! — он рычит сквозь сжатые зубы, хватая собственную мать за волосы, грубой хваткой поднимая голову ближе к своему лицу, — Я не посмотрю, — женщина сопротивляется и даже бьет Джоске куда-то в лицо, оборвав этим речь. Она потерпит такие действия в свою сторону, нужно освободить Джотаро, но на удар не обращают и внимания, лишь еще более яростно встряхивают за волосы, чтобы успокоились и можно было продолжить, — Я не посмотрю, слышишь?! Не посмотрю на то, что ты моя мать, я убью каждого, кто попытается разлучить нас! Так было с другими, так будет и с тобой! — он плюется в ярости, даже сквозь стиснутые зубы, смотрит глубоко в родные глаза, но те не смотрят на него, смотрят в пол, находясь в ужасном эмоциональном состоянии, что видно по тяжело поднимающейся спине и крупной периодической дрожи.       Она потрясена словами, ее ужасает такое поведение сына. Все время она пыталась даже поддерживать его, осторожно говоря о его чувствах и прося не заставлять других страдать из-за его любви. И действительно, ведь «других» уже нет в живых, а Джотаро сейчас в таком ужасном состоянии.       — Н-не смей… не смей убивать кого-то, Джоске! Это неправильно! — уже посмел. А она бы и не подумала, что чувства могут быть настоящим проклятием для всех, кто рядом. Томоко хватается за одежду на груди, там становится больно, нечем дышать, хочется прекратить свои бессмысленные рыдания, но слезы и крики никак не перестают выдавливаться, — Ты не любишь его!.. Это совсем не забота… Довел до такого состояния и продолжаешь говорить что-то о своих чувствах… Он скоро так умрёт, как и те, другие, как ты не понимаешь?!.. — снова оглушающий удар по лицу. Она была смелой, когда говорила эти слова, но стоит Джоске сжать руку в кулак над лицом, замахиваясь, уже слишком поздно забирать их обратно.       Студент приходит в чистой воды ярость от таких слов. Он искренне любит и ни за что не потерпит слов о том, что он его «убивает». Никто просто не поймет чувств Джотаро и поэтому не поймет Джоске. Вот почему они созданы друг для друга. Джоске создан для него. Для того чтобы сделать все за него, обеспечить ему жизнь за него, любить его за него и заботиться о нем за него, понять себя за него. Джотаро сам ничего не может. Джоске нужен ему.       Тяжелое мычание, и уже не ударят. Потому что Джотаро подполз к краю кровати, ближе к парню, соприкасаясь своей головой с его плечом. Джоске сразу смягчился, и с болью смотрит в глаза, а те, кажется, несут в себе куда больше боли. С трудом всхлипывают, жадно вдыхая воздух через нос, кажется, уже забитый. Его действиями и взглядом умоляют перестать, плюют на свою гордость и отчаянно пытаются спасти другого человека. Джоске чувствует себя странно, только сейчас понимает ситуацию и отпускает Томоко.       — Не приходи больше, — тише и уже куда более спокойно, чем раньше. Уже может дышать полной грудью, а не задыхаться от злости. Он проводит рукой по щеке Куджо, под быстрые стуки каблуков, уходящие из комнаты, к его руке послушно льнут, судорожно пытаются найти успокоение, он целует в закрытые совсем не с облегчением глаза, под хлопок двери. Аккуратно снимая кляп, он мягко, еле касаясь проводит по красноватому отпечатку от него, Джотаро ужасно горит, словно раскалённая печь.       А у них всегда так. Море нежности и искренних теплых чувств, но словно плата, для этого обязательное искреннее желание убивать за любовь. Джоске все время дарит её, но и все время рушит свое же счастье самостоятельно. А Куджо уже надоело. Он устал быть каждый раз откопанным, спасенным, любимым и живым, ведь каждый раз ждет один конец — снова замуруют под землю. И какой смысл?       — Пожалуйста не покидайте меня, — отчаянно шепчет Джоске, на границе с простым скулежом, уже не менее без сил, — Джо…       — Но скажи, разве в твоих мечтах я был такой?       И Джоске пугается, смотрит, как ошарашенный. Таким это каким? Он не помнит, было ли вообще в его мечтах у Джотаро лицо? Было ли у него хоть что-то еще, напоминающее его существование кроме силуэта тела и обозначения «смысл моей жизни»? Были ли у него эмоции.       — Что вы такое говорите? Я всегда видел вас только счастливым, — он отвечает на вопрос потерянно, притворно уверенно и смотря с надеждой, что с ним согласны, что его ответ правильный, но его игнорируют, корчатся, когда пытаются пошевелиться, не собираются и пытаться вбить что-то в чужую голову.       — Хватит. Развяжи меня, — стоит тому попытаться привстать, чтобы лечь удобнее, как с тяжелым дыханием снова бессильно падает на кровать, закрывая глаза.       Наблюдая за этим, за измученным лицом и полуживым телом, его рот сдерживающе кривится, но его хватает лишь на пару секунд, слезы начинают литься из глаз. Он с ужасом смотрит на свои руки — ими он творит самые ужасные вещи. Ими он убивал и обнимал, но они были все время и на собственной шее. Все что он делал, это было лишь мазохистское наслаждение, получаемое от садизма. Думал, что отдушина — это устранение других людей от его собственности, но было мерзко самому, а что хорошего, так это осознание «для него».       — Верно. Для него.        Поэтому оправданий не нужно. Он сделал все правильно.       — А Джотаро не понимает. Путается сам и путает меня, — негромко смеясь в тишине от… глупости Джотаро?.. Или попытки отрицать себя и свои намерения? Он трясётся, сжимает простынь возле руки мужчины, съеживается, словно сейчас закричит.       Внутри него все выворачивается. В каждом «прав» и «не прав» найдется свой аргумент и опровержение. Он ссорится с самим с собой, смотрит на биолога, но тот и не шевелится. Спит, но парень не обращает внимание, слегка трясет, зовет по имени, спрашивает «я ведь прав?» и даже не знает, про что он именно спрашивает. Мысли запутались настолько, что думать и впрямь больно. А жмурить глаза, выдавливая холодные слезы, не помогает, сколько бы он не пытался.       — Сейчас, сейчас, Джотаро-сан. Я развяжу, — просьба была уже давно, но только сейчас он тянет руки к веревкам, но развязывает не все и не собирается.       Сейчас он приведёт его в порядок, вытрет от пота и спермы, намажет мазь на следы от тугих веревок, на укусы, обработает царапины от ногтей на груди.              Но не помогло. Утром он просыпается от резких движений сбоку и сухого кашля. С трудом открывая глаза, он только сейчас чувствует, насколько тело Джотаро горячее. У него сильно нахмурены брови и закрыты глаза, но без этого понятно, он не спит, не может. Покрасневшие от жара щеки и тяжелое дыхание, а проводя по мокрому лбу, руки касаются словно кипятка. Простудился. И глаз не откроют, знают, кто и зачем его трогает, лишь слегка расслабляет брови.       — Черт.       Встав с кровати, он обходит ее и копается в тумбочке, ищет лекарства. Есть жаропонижающее, но градусника нет, сколько бы не искал, и не помнит, чтобы видел его где-то дома.       — Джотаро-сан, — почти шёпотом зовет его Джоске, касаясь плеча, и послушно открывают глаза, щурясь от света, — Как вы себя чувствуете?       — Слабость… во всем теле, — как можно чётче отвечает Джотаро, с трудом держа глаза открытыми, — Сопли, — по интонации видно, он недоволен. Не болел уже давно, а сейчас чувствует себя словно при смерти.       — Больше ничего? У вас нет градусника. Я схожу быстро в аптеку и приду, — уже надевая наспех штаны, бормочет Джоске, ощупывая карманы на наличие кошелька, и потом собирается выйти из комнаты.       — Извини.