Продажа с рук запрещена.

      Сбор семьи проходит ужасно. Джотаро чувствует себя так, будто ножей стало два: на собственном горле и на горле дочери, но все они направленны словно на него одного. Другие не чувствуют этого дистанционного управления его действиями. И он не может воспользоваться возможностью того, что его отвязали или тем, что в доме есть люди. Неправильный шаг и кажется, нож сделает легкую и глубокую полосу на чей-то шее. Но Джоске как умеет по-солнечному улыбается и ему улыбаются в ответ, тянет руки и получает тепло в ответ. А биолог, не то чтобы чувствуя себя лишним, не поэтому уходит в свою спальню, наверное, потому что чувствует, что если останется, станет зрителем чего-то ужасного. Но он знает, с Джолин сейчас ничего не случится.       В спальне уже не так как раньше. Если заглянет в тумбочки, там красные веревки, смазка и аптечка, в шкафу уже не только его одежда, а на столе не только его рабочие документы, его дядя заполнил жизнь и не собирается покидать. Его даже не то чтобы злит это, непривычно, просто неприятно. И несправедливо. Его вынуждают принимать к себе так близко, делить личное пространство и целый день. Он не делал этого ранее ни с кем. И, наверное, поэтому его жена умерла.       — Я вас звал, — в спальню вваливается и сам студент, плюхается на кровать, проводя устало по затылку, — Вы даже не попрощались с ними. Нам всем было очень грустно, — и ни капли грусти, улыбается. Мужчина давно заметил такую черту за Джоске, — Не хотите сегодня сходить на набережную? Вы ведь не сбежите?       Отвратительно. Слишком большой делают акцент на «сбежите». И вправду, сбегать — это слабость. Сбегать это для трусов, которые не могут сражаться. Но Джотаро просто терпит. А каков конец? Он знает, если сделать это, сбежать, он признается - слабый, потому что ему больно, от этого пострадают другие люди. И еще знает, помнит, он проходил это: признавался в боли и делали больнее. Раньше простым путем было не связываться ни с кем, ни с чем. У него была работа и он сам. Она от него не сбежит, как и он от себя, и больнее не станет. Поэтому, оказавшись в такой ситуации, он не понимает, как выпутаться из липких сетей Джоске. Он не привык взаимодействовать с проблемами, избегал всеми силами.       С чем боролись, на то и напоролись.       Он не дает ответа. Но его ждут, терпеливо молчат минуту. А биолог снова подмечает, что и к этому он не привык. Не привык чувствовать ожидание от других, думать об их настроении. Его жена была нетерпелива, лезла с повторными вопросам почти сразу или, назвав его «с тобой так сложно», просто делала все сама, не дождавшись ответа. А Джоске любит болтать, может без умолку, заполняет словами все пространство вокруг себя и других. Часто показывает свои эмоции. Он живой, а Джотаро нет. И ему до сих пор не нравится, что этого хотят и от него.       И поэтому его обнимают, жмутся со спины, к этому он тоже уже привык. Каждый день, все эти дни, к нему прикасались так много, что уже не то чтобы противно, скорее привычно никак. Его прикосновения уже даже как-то приелись. Но вот Джоске не привык. Все еще дрожит как промокший щенок, все еще ластится, трется как в первый раз, нежно и крепко сминает чужую одежду, дышит как пробежавший километровый марафон, с таким же сердцебиением и все еще по ночам может лить слезы, просить, умолять остаться, словно находиться в самом ужасном своем кошмаре. Ведь вдруг Джотаро сбежит. Уйдет, в самом деле просто исчезнет, растворится, его не станет больше рядом. Будто еще не привязал его верёвками к себе.       — Джотаро-сан, мне переодеть вас? — мурлычат над ухом, обдают горячим дыханием со слабой примесью алкоголя. Уже взрослый. Заставляют вздрогнуть, сжаться, и оторваться от пустого пейзажа из окна.       Для интереса он поднимает руку, касается чужого подбородка, чужое лицо удивляется, кровь пробирается к щекам Джоске, и они уже готовы поменяться местами, стать собакой на привязи, — Нет, — он говорит это высокомерно с трудом, стараясь не скривиться, хотя, кажется, это даже добавит антуража. И краем глаза он замечает, с каким сильным впечатлением находятся, после того как отталкивает от себя.              Джоске был прав, трындя по дороге. Здесь и правду очень хорошо. Сейчас восьмой час, они оба сидят на песке немного поодаль от моря, боятся намочиться, солнце почти полностью село, прохладно, но до чего приятно. Ветер, дующий в лицо, словно подкачивает лёгкие, заполняет жизнью, адреналином. Хочется даже улыбнуться, встать с тяжелого песка и, прикрыв глаза, взяться за руки, чтобы поделить чувства на двоих. Только он не будет этого делать, и почему-то кажется, что сейчас этого не особо захотят. Почему-то кажется, что Джоске тут лучше одному.       Но для Джотаро это все по-особенному. Раньше он мог наслаждаться таким один. Раньше у других есть дела поважнее, у них все тело затекает, терпения не хватает, а Джотаро просто уже не «тот», что раньше, уже не приходит на набережные. Он уже по горло во взрослой жизни, уже работает, зарабатывает, посвящает жизнь «мечте», да так, что только его приходится заставлять смотреть, как он хоронил себя. Стал мертвым, непригодным для наслаждения сбывшейся мечты. Джоске был прав. Джоске все знает о нем.       — Ваши глаза… Они напоминают море.       Его заставляют обратить внимание на такой резкий выброс набора слов, которых оба наслышались из фильмов или начитались из книг. Его глаза смотрят на полоску, отделяющую море от неба, а стоит ему посмотреть в ответ, становится не по себе.       — Всякий раз, думая о вас тогда, когда вы были не рядом, вы напоминали море, это настолько красиво, что было бы не жалко умереть в нем, ведь это вы, — откинувшись, ставят руки за спиной и смотрят не менее глубоко, словно что-то ищут в чужих глазах напротив, — Хотя тут не очень-то и красиво. Было бы даже смешно, утопись я тут, и мое тело, выплыв, плавало туда сюда, — и смеется. А Джотаро нет, он хочет отвести взгляд, — Но мне все равно нравится приходить сюда.       Джотаро знает такие моменты. Нужно поддержать, сказать «тупая шутка», шлепнуть по плечу и улыбнуться. Но ни руки, ни рот, ни другая часть тела не двигается, разве что пальцы зарываются в песок глубже, и ему вообще-то должно быть все равно. Он не умеет, не будет и не хочет поддерживать. Он не из тех, кто займется таким, но до чего же беспокоят чужие слова.       — Почему?       — Вы также, как и море, питаете мою жизнь. Наверное, в этом дело, хаха.       Почему ты говоришь о смерти.